Плохая идея

На грани чувств и таблеток Дождь барабанил по крышам, смешиваясь с гулом машин где-то вдали. В комнате было душно, пахло пылью и потом. Намгю, сжав в ладони холодный металлический крест, смотрел в потолок. «Плохая идея», — шептало что-то внутри, но он уже доставал таблетку, сухую и горькую. Он знал: это не спасет, лишь на миг приглушит боль, вернув призрак того, кого больше нет. —Возьми это, Намсу~я, — вспомнился хриплый, спросонья, голос. Всегда с этой дурацкой английской фразой, всегда свысока. И один-единственный раз, в темноте, между стонов, когда тот выдохнул его имя без ошибки: —Намгю… Намгю…

***

Он ненавидел Таноса. Ненавидел его фиолетовые волосы, громкий смех, самоуверенную улыбку, с которой тот шел навстречу опасности. Ненавидел, как тот не мог запомнить его имя, коверкая его на «Намсу» . Но эта ненависть была обжигающей и навязчивой, как наркотик. Вместе они были огнем и порохом, всегда на грани — то готовые разорвать друг друга в клочья, то находя спасение в таком же яростном, отчаянном физическом контакте. Это была их плохая идея, их порочная связь, обреченная с самого начала.

***

В играх это проявлялось ярче всего. —Давай убьем их всех нахуй!! — кричал Намгю, заряженный таблетками и этой токсичной энергией. Танос же двигался под музыку в собственной голове, насмешливый и спокойный даже перед лицом смерти. Они были идеальными партнерами в этом хаосе, потому что понимали друг друга без слов. Их влечение было такой же игрой на выживание, где проигрыш означал гибель души.

***

Теперь, после всего, Намгю остался наедине с призраками. Крест на шее, когда-то принадлежавший Таносу, стал символом его зависимости . Во сне он снова чувствовал под пальцами шершавую ткань чужой кофты, слышал тот самый дурацкий голос, звучащий только для него . Он пытался убежать, заглушить это новыми дозами, злостью на выживших, но память возвращала его в ту кабинку туалета, в тот темный угол, где они были единственными двумя людьми во вселенной.

***

Просыпаясь в холодном поту, он снова тянулся за крестом. Это был замкнутый круг: боль — таблетка — призрачное утешение — осознание потери — снова боль. Он понимал, что это саморазрушение, плохая идея, ведущая в никуда. Но в эти мгновения Танос снова был рядом, живой, настоящий. И ради этого призрачного ощущения он был готов разрушать себя снова и снова, потому что это было все, что у него осталось.

***

Воздух был густым и тягучим, как сироп. Вокруг плавали обрывки воспоминаний: ослепительный свет игровой арены, металлический привкус страха, оглушительный рёв толпы. Но здесь, в этом углу сна, было тихо. Темно и тихо. Намгю стоял, прислонившись спиной к прохладной стене. Он знал, что это сон, потому что в реальности его сердце не билось бы так ровно, а в груди не было бы этого странного, тянущего чувства тепла. Из тени перед ним возникла высокая, знакомая фигура. Фиолетовые волосы казались почти чёрными, а насмешливый овал лица был смягчён, размыт. Это был он. Танос. Он подошёл ближе, не говоря ни слова. Не было привычных колкостей, никакого «Намсу». Только молчание, натянутое, как струна. —Уходи прочь, — хотелось крикнуть Намгю. Но губы не слушались. Вместо этого его тело само потянулось навстречу. Это была та же магнитная сила, то же необъяснимое влечение, что и при жизни, только лишённое своей разрушительной, яростной оболочки. Танос прикоснулся. Его пальцы, обычно сжимавшиеся в кулаки или дерзко толкавшие в плечо, теперь мягко коснулись щеки Намгю. Прикосновение было обжигающим, но не оставляющим ожогов. Оно было живым. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. Намгю закрыл глаза, погружаясь в это ощущение, в этот мираж. Он чувствовал запах кожи Таноса, знакомый запах пота, крови и чего-то неуловимого, чего-то, что принадлежало только ему. И потом... потом губы. Это был не яростный, голодный поцелуй, каким он мог бы быть в реальности. Это было медленное, почти робкое прикосновение. Исследование. Вопрос, на который не нужен ответ. В этом поцелуе не было злобы, не было борьбы за власть. Была только тихая, всепоглощающая жажда и пронзительная, до слёз, нежность, которую Намгю никогда не позволил бы себе наяву. Он тонул в этом поцелуе. Это был глоток воды в пустыне, момент покоя в сердце бури. Вся его боль, вся злость и отчаяние на мгновение отступили, растворились в этом призрачном утешении. Он чувствовал, как что-то твёрдое и колючее внутри него тает, сменяясь мучительной, сладкой слабостью. —Останься, — прошептало что-то в нём, —Просто останься. Но сон уже начинал рушиться. Края видения расплывались, тая, как дым. Тёплые губы на его губах стали прозрачными, неосязаемыми... Намгю резко дёрнулся и открыл глаза. Его вырвало обратно в реальность. В душную, вонючую комнату. В одиночество. На щеке всё ещё горело призрачное прикосновение, а на губах остался вкус, которого не могло быть. Сладкий и горький одновременно. Он сжал в кулаке холодный металл креста на своей шее. Его дыхание сбилось. Это было в тысячу раз больнее, чем любое воспоминание о их ссорах или драках. Потому что это был не просто призрак. Это был призрак того, чего между ними никогда не было. Призрак нежности, украденной у вечности в мимолётном сне. И он уже знал, что снова и снова будет глотать эти таблетки, будет закрывать глаза и пытаться провалиться обратно. В эту плохую идею. В этот единственный, бесконечно прекрасный и бесконечно мучительный обман.