Монетка

Утро на удивление выдалось бесшумным. Воздух пах чем-то новым, чистым, будто город за ночь немного выдохнул и успокоился. Хенджин проснулся раньше обычного, будильник ещё молчал. На подоконнике лежала его скетчбук с рисунками, а на раскрытой странице — тот самый набросок. Феликс. Хенджин провёл пальцем по линии лица, едва касаясь бумаги. Он не понимал, когда именно всё стало таким — что каждое движение, каждый взгляд Феликса будто застревал где-то под кожей. Не громко, не страстно — просто неизбежно. Он вспомнил вчерашний вечер: смех, свет витрин, как Феликс глядел в объектив, и как рука сама собой легла ему на щёку. Поцелуй в лоб — короткий, почти незначительный, но Хенджин чувствовал его до сих пор, словно прикоснулся не к коже, а к чему-то, что нельзя ни стереть, ни объяснить. Он встал, прошёлся по комнате, потом выглянул в окно. Снизу уже доносились звуки — кто-то спешил на пары, кто-то зевал, кто-то ругался, не найдя ключи. А в соседней комнате, наверное, только просыпался Феликс. Хенджин поймал себя на том, что улыбается. Просто от одной мысли. Он снова посмотрел на рисунок и тихо сказал, почти шёпотом: — Ну что, Ликси… кажется, я проиграл. *** Он встретил Феликса уже у корпуса — тот шёл с камерой через плечо, в наушниках, рассеянный, как всегда, когда думает о съёмке. Волосы чуть растрёпаны, рука в кармане, а на лице — то самое спокойствие, которое Хенджин любил больше всего. Тишина в движении. — Ликси, — позвал он, не громко. Феликс остановился, обернулся — и улыбнулся, будто само солнце вынырнуло из-за здания. — Привет. Ты рано сегодня. — Не спалось, — пожал плечами Хенджин. — А ты, как всегда, с камерой? — Угу. Думаю, снять что-то между парами. — Что именно? Феликс задумался. — Не знаю ещё. Просто хочется ловить мгновения. Что-то искреннее и настоящее. Как любовь например! Хенджин посмотрел на него чуть дольше, чем стоило. — Кажется, ты уже поймал, — сказал он тихо. Феликс не сразу понял, потом смутился, глядя в сторону. — Ты опять начинаешь. — Что? — Говорить так, будто ты... видишь или знаешь больше, чем нужно. Хенджин рассмеялся. *** Они пошли рядом, шаг в шаг. Между ними — не тишина, не слова, а что-то между: ощущение, будто всё, что нужно, уже сказано, просто не вслух. Когда они подошли к лестнице, Хенджин вдруг остановился. — Ликс… Феликс поднял на него глаза. — Спасибо за вчера. — За что? — За то, что… позволил быть рядом. Феликс ничего не ответил, только улыбнулся чуть грустно — так, будто понял больше, чем хотел. А потом достал камеру и направил объектив прямо на него. — Что теперь снимаешь? — спросил Хенджин. — Момент, — ответил Феликс. — Где все искренне и просто. Он нажал запись, и в этот миг оба поняли, что ничего уже не просто. *** Пары начались шумно, как всегда. Кто-то опоздал, кто-то спорил у дверей, кто-то уже пил кофе из термокружки, притворяясь бодрым. Феликс и Сынмин заняли своё привычное место у окна — тот самый угол, где можно было прятаться от внимания преподавателя и обсуждать всё на свете. — Ты видел, как Чанбин вчера чуть не перевернул штатив? — шепнул Сынмин, едва сдерживая смешок. — Видел, — улыбнулся Феликс. — Мне кажется, этот штатив теперь боится его больше, чем остальных студентов. Они оба прыснули, стараясь не рассмеяться в голос. Преподаватель вошёл, поставил сумку на стол, щёлкнул ноутбуком и сказал спокойно, но так, что вся аудитория мгновенно притихла: — Так, ребята. Новый проект. Феликс поднял голову. — Мы говорим о том, что делает кино живым, — продолжал он. — На этот раз попробуем снять короткий фильм, который покажем всему университету на дне открытых дверей через нелелю. Тема фильма — любовь. В аудитории сразу поднялся лёгкий шум — кто-то застонал, кто-то начал шутить. — Можно о собаке? — спросил кто-то. — Если это честно, можно и о собаке, — улыбнулся преподаватель. — Но главное, чтобы вы не врали камере. Она всё видит. Феликс поймал себя на том, что смотрит в окно. На стекле отражался свет, люди на улице, деревья — всё это как будто в движении, в дыхании. Любовь. Не хотелось снимать «банальное». Обычную пару, где он типичный герой, а она та, которую спасли — слишком просто. Он хотел снять честность. Вспомнились Минхо и Джисон — тихие, спокойные, будто две противоположности. Минхо — сдержанный, иногда даже замкнутый, а Джисон — солнечный, шумный, живой. И всё же между ними было что-то очень настоящее: не показное, не выдуманное. Именно искреннее. Феликс не раз замечал, как Минхо, проходя мимо, поправлял капюшон Джисона, или как тот касался его плеча в толпе — будто проверял, что тот рядом. — Я знаю, кого сниму, — тихо сказал он. Сынмин повернулся к нему. — Уже придумал? — Минхо и Джисона. — Серьёзно? — удивился тот, но в его голосе не было насмешки, только интерес. — Угу. Они — про любовь, только не ту, что в фильмах. Про ту, где не надо слов. Сынмин кивнул. — Звучит сильно. Но ты уверен, что они согласятся? — Попробую убедить, — улыбнулся Феликс. — Если кто-то и способен передать настоящие чувства без игры, то это они. Он достал блокнот и сделал первую пометку: «Любовь — это взгляд, который не требует объяснений.» *** После пар коридоры университета начали медленно пустеть. Кто-то уходил домой, кто-то — на репетиции или практику в соседний корпус, а Феликс стоял у окна, перебирая в руках сценарный блокнот. На чистом листе — только одно слово, выведенное шариковой ручкой: LOVE. Он глубоко вздохнул, оглянулся — и заметил Минхо и Джисона у выхода. Те, как всегда, шли вместе: Минхо — чуть впереди, Джисон — на полшага позади, но именно он говорил, смеялся, жестикулировал. И в каждом их движении было то самое — спокойное, тёплое мы. Феликс догнал их. — Эй, ребята! Джисон обернулся первым, улыбаясь во весь рот: — О, Ликс! Ты сегодня будто с марафона — опять бегал с камерой? — Почти, — усмехнулся Феликс. — Можно вас на минуту? Они остановились у лестницы. Феликс немного замялся, глядя то на одного, то на другого. — Нам задали снять короткометражку. Тема — «любовь». — Классика, — кивнул Минхо. — И что ты придумал? — Я хочу снять вас. Повисла пауза. Джисон моргнул, будто не поверил. — Нас?.. В смысле нас нас? — Да, — серьёзно сказал Феликс. — Потому что вы — это и есть любовь. Не киношная, не выдуманная. Просто настоящая. Джисон застенчиво усмехнулся, а Минхо чуть опустил глаза. — Не знаю, получится ли у нас, — сказал он тихо. — Получится, — уверенно ответил Феликс. — Я не хочу, чтобы вы играли. Просто будьте собой. Делайте то, что обычно делаете. Разговаривайте, гуляйте, смейтесь. Он замялся, потом добавил с лёгкой улыбкой: — А я просто буду рядом. Камера всё поймает. Минхо перевёл взгляд на Джисона — короткий, но в этом взгляде было всё: доверие, понимание, согласие. — Ладно, — кивнул он. — Давай попробуем. — Правда? — глаза Феликса чуть расширились. — А почему нет? — пожал плечами Джисон. — Главное, что снимаешь нас ты! Тебе можно доверять. Феликс улыбнулся — по-настоящему, широко, как давно не улыбался. — Спасибо, ребята. Я вам всё объясню потом, сценарий не нужен — просто живите. Джисон рассмеялся: — Ну, жить я умею! Минхо покачал головой, но уголки его губ тоже дрогнули. — Тогда съемки проведем на выходных! — сказал Феликс — Без проблем, Ликс. — ответили в унисон Минхо и Джисон. Когда они разошлись, Феликс остался стоять на лестнице. Солнце уже садилось, заливая коридор мягким янтарным светом. Он поднял камеру, прижал к глазам — навел на, уходящих вдвоём ребят. И все было понятно без слов, без игры. Это была любовь. *** Съёмки начались на выходных. Феликс выбрал утро — то самое, когда свет ещё мягкий, а город будто не проснулся до конца. Во дворе общежития пахло кофе и пылью, трава блестела от росы, а камера в его руках дрожала чуть сильнее обычного — от волнения. Минхо и Джисон пришли, как всегда, вместе. Минхо — в чёрной толстовке, с небрежно убранными волосами; Джисон — в серой рубашке, расстёгнутой на верхние пуговицы, с привычным выражением лица, веселым и беззаботным. — Ну что, режиссёр, куда ставим камеру? — усмехнулся он. — Не называй меня так, — засмеялся Феликс, поправляя штатив. — Просто стойте, как обычно. Говорите, двигайтесь… я сам все сделаю. Он нажал «запись». Поначалу всё было чуть неловко: Минхо смотрел прямо в объектив, Джисон пытался скрыть улыбку. Но через несколько минут они будто забыли, что за ними наблюдают. Феликс следил за ними через экран — как Джисон что-то рассказывает, а Минхо, сидя рядом, слушает с лёгким полуулыбкой; как они спорят из-за какой-то ерунды, и Джисон, фыркнув, кладёт голову ему на плечо; как Минхо снимает толстовку и, не глядя, протягивает руку — Джисон ловит её автоматически. Феликс даже дышать перестал. Он видел не сцену — жизнь. Ту самую, ради которой снимают кино. Позже они пошли на набережную. Там, где ветер пах солью и пекарней за углом, где огни отражались в воде. Феликс снимал, как они идут, держась за руки. Как Минхо оборачивается — и целует Джисона в висок. Без фальши, не для «эффектного» кадра — просто, естественно, по-настоящему. Феликс поймал этот кадр. И понял — вот оно. То, о чём хотел рассказать. Любовь — не в словах, не в поцелуях, а в том, как один человек может жить спокойнее рядом с другим. Когда они закончили, солнце уже садилось. Феликс выключил камеру, посмотрел на экран — и не смог ничего сказать. — Всё нормально? — спросил Джисон, жуя круассан, который прихватил из кофейни. Феликс кивнул. — Даже слишком. Минхо улыбнулся краем губ. — У тебя получилось поймать нас такими, какие мы есть. — Я просто вам не мешал, — ответил Феликс. Они разошлись у поворота. Феликс остался стоять, камера всё ещё висела на шее, ладони — чуть дрожали. Он чувствовал, что снял не просто короткометражку. Он снял доказательство, что настоящая любовь существует. И что, может быть, он тоже скоро сам это ощутит на себе. *** Вечером общежитие гудело: где-то за стеной играла музыка, кто-то громко смеялся, кто-то спорил о теориях заговора. Но в комнате Феликса было тихо — только мягкий шум вентилятора и мерное щёлканье клавиш. На экране — лица. Минхо и Джисон. Смех, касание, взгляд. Феликс склеивал фрагменты, подбирал ритм, убирал всё лишнее. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее чувствовал — это не только их история. Это и его фильм. Не потому что он режиссёр. А потому что в каждом кадре — то, чего он сам так долго боялся: нежность, уязвимость, тишина между словами. Он откинулся на спинку стула, провёл рукой по волосам. Всё тело звенело от усталости и странного волнения. На мониторе Джисон тихо смеялся, а Минхо, будто невзначай, коснулся его плеча. Феликс поставил видео на паузу — ровно в тот момент, когда этот жест завис в воздухе. Он поймал себя на мысли, что улыбается. Не грустно, не с тоской — а как-то тепло. Как будто чужая любовь подсветила в нём то, что он сам не осмеливался назвать. Курсор замер, пальцы на клавиатуре остановились. Феликс посмотрел на своё отражение в тёмном экране и прошептал: — А если любовь — это просто человек? Он не понял, сказал ли это вслух. Но сердце отозвалось мгновенно — коротким, неровным ударом. И вместе с этим — вспышка в памяти: голос Хенджина, его смех на ветру, тот взгляд, и поцелуй в лоб, лёгкий, как дыхание. Феликс резко выключил ноутбук. В комнате стало темно. Он сидел так минуту, две — слушая, как стучит кровь в висках. Потом, будто спасаясь, достал камеру. Прокрутил плёнку назад — до тех съёмок на мосту, где Хенджин держал его за руку. Экран дрожал, фокус сбивался, но этот кадр… Этот кадр был идеален. — Дурак, — шепнул Феликс, не зная, кому это адресовано. — Что ты со мной делаешь? Он отложил камеру, лёг на кровать и закрыл глаза. За окном шумел город. И где-то внутри всё ещё звучал голос Хенджина. Феликс улыбнулся в темноте. И спустя минуты уснул. *** День открытых дверей в университете всегда был особенным — шумным, живым, почти праздничным. Коридоры заполнились людьми: преподаватели, студенты, знакомые, кто-то привёл родителей. На стенах — плакаты, афиши короткометражек, в залах — проекторы, запах кофе и бумаги. Феликс стоял у выхода из аудитории, где только что показали его фильм. Он нервно перебирал ремешок камеры, стараясь не встречаться глазами с теми, кто подходил похвалить. — Очень искренне, — сказал преподаватель. — Такое ощущение, будто ты действительно понимаешь любовь. Феликс смутился, поблагодарил и отошёл к стене. Хенджин наблюдал за ним из последнего ряда, пока зал медленно пустел. Он видел всё. От первого кадра до последнего. Танец света. Тепло рук. Смешки Минхо и Джисона, их откровенность. Но не сцены между героями заставили его сердце замереть. А то, как Феликс снимал. Каждый взгляд, каждый кадр был пропитан тем чувством, которое он слишком хорошо знал — тем, что сам пытался прятать за шутками, за легкостью, за вечной улыбкой. «Я его люблю…» — мелькнуло в голове, и стало страшно. Когда фильм закончился, Хенджин не смог подойти. Он просто встал и вышел из зала, стараясь не смотреть на Феликса. Воздух снаружи показался плотным, будто город тоже знал — что-то изменилось. *** Вечером комната Хенджина утонула в полутьме. На столе — раскрытый скетчбук, недопитая кружка кофе и та самая монетка. Он крутил её между пальцами, как делал уже сотни раз. — Попробую снова подбросить! Но в этот раз брошу её на Ликси. Если выпадет орёл — он влюблён, — прошептал Хенджин, глядя на монету. — Решка — нет. Пальцы дрожали, дыхание сбилось. Монетка взлетела вверх, коротко блеснула в свете лампы и упала в ладонь. Хенджин не сразу посмотрел. Будто боялся, что любой ответ изменит всё. Потом — медленно раскрыл пальцы. Орёл. Серебристый, холодный, неоспоримый. Хенджин выдохнул, чуть улыбнулся — неуверенно, но искренне. — Значит, да… Он провёл большим пальцем по гладкой поверхности монеты и тихо добавил: — Спасибо, что хоть кто-то в этом мире честнее меня. Он положил монету обратно на стол, сел на кровать. В голове вертелись тысячи мыслей — что сказать, как признаться, когда. Но главное — не испугать, не разрушить то, что есть. Он представил лицо Феликса: немного растерянное, с мягкой улыбкой, глаза, что будто светятся изнутри. И понял, что уже не сможет иначе. — Завтра, — сказал он сам себе. — Завтра я ему всё скажу. Монета тихо звякнула, когда он вновь взял её в ладонь. Потом лег на подушку, глядя в потолок, и спустя время заснул спокойно — с чувством, что всё, наконец, идёт туда, куда нужно. *** Утро выдалось таким ясным, что даже воздух казался новым. Сквозь жалюзи в комнату Хенджина пробивались тонкие полосы света, ложились на простыню, на скетчбук, на монету — всё то, что за ночь стало немыми свидетелями его решения. Он проснулся раньше будильника. Несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, и пытался собраться с мыслями. Сегодня. Не «когда-нибудь», не «потом». Сегодня он скажет. Он поднялся, надел светлую рубашку — ту, что обычно выбирал для важных дней, — и долго стоял перед зеркалом. Пальцы чуть дрожали, хотя внешне он, как всегда, выглядел спокойно. Но внутри всё кипело. Как начать? Сказать прямо? Или просто показать? Что, если он испугается? Или… если я ошибся? Если монета наврала? Хенджин провёл рукой по волосам, взял монету с тумбочки, сжал её в кулаке — как талисман, как напоминание, что вчерашний выбор уже сделан. И пути назад уже нет. *** Феликс стоял на ступенях главного корпуса. Камера привычно висела на груди, в руке — кофе. Он зевнул, поправил голубую бейсболку и лениво пролистывал экран телефона. Со стороны выглядел, как всегда: тихий, чуть рассеянный, но в этом было что-то, что Хенджина всегда обезоруживало. Он увидел его издалека — и улыбнулся. Сердце почему-то сразу забилось быстрее. — Ликси! — позвал Хенджин, подходя. Феликс обернулся, и его улыбка, теплая и живая, взбодрила сильнее любого кофеина. — Привет, Хен. Ты сегодня какой-то… нарядный? — приподнял брови. — А ты — как всегда, будто из фильма, — ответил Хенджин, не сдержав усмешку. Феликс фыркнул: — Перестань. — Тебе идёт, — тихо сказал Хен. Он хотел добавить «тебе идёт всё», но вовремя остановился. Несколько секунд они просто стояли — рядом, в шуме студенческого утра, где вокруг всё было привычно и живо. А у них — будто отдельный кадр, с приглушённым звуком и слишком резким светом. Хенджин уже открыл рот, чтобы начать, но вдруг из-за угла выскочил Сынмин, маша рукой: — Лиииикс! Ты забыл флешку с презентацией! Препод уже злится! Феликс подпрыгнул: — Чёрт… Спасибо! Я побежал, Хен, потом поговорим, ладно? Он улыбнулся — быстро, но искренне, и уже через мгновение растворился в потоке студентов. Хенджин остался стоять на месте, сжимая в кармане монету. Всё внутри оборвалось. Он тихо выдохнул и посмотрел вверх — на чистое, безоблачное небо. — Почти, — сказал он вслух. — Сегодня почти получилось. Он сунул руки в карманы, достал монету, глянул на неё — она снова блеснула в солнце. — Видимо, судьба решила добавить драмы. И, усмехнувшись, пошёл следом за потоком студентов. *** День тянулся бесконечно. Тот самый, когда будто всё сговорилось идти не так: сначала отменили любимую пару, потом внезапная проверка работ, потом Феликса потянули ребята из монтажной помочь со звуком. Хенджин весь день видел его лишь мельком — в коридоре, на лестнице, в кафе, где тот с кем-то обсуждал съёмку. Каждый раз, когда они встречались взглядами, всё внутри у Хенджина будто щёлкало. Он хотел подойти, сказать хоть что-то, но между ними всегда возникало что-то — чужие голоса, звонки, спешка. И всё откладывалось: «после», «чуть позже», «вечером». К вечеру университет выдохся. В коридорах пахло пылью и кофе, окна отражали закат, а шаги гулко отдавались в пустоте. Хенджин стоял у двери аудитории, где Феликс монтировал материал. Сквозь приоткрытую дверь он видел его — спина чуть согнута, волосы растрёпаны, пальцы быстро двигаются по клавиатуре. В наушниках — музыка, на лице — сосредоточенность, но с тем лёгким спокойствием, которое всегда сводило Хенджина с ума. Он стоял и смотрел — минуту, две, пять. Никаких слов не требовалось. Только дыхание, которое сбилось, и мысли, которые путались. Вот он. Тот, кто заставляет мир казаться мягче. Тот, из-за кого я теперь боюсь будущего, потому что хочу, чтобы оно было с ним. Хенджин тихо вошёл. Феликс обернулся, снял наушники. — Привет, — улыбнулся. — Опять поймал меня за монтажом? — Мне нравится смотреть, — признался Хенджин. — На что? — удивился Феликс. — На то, как ты живёшь, — ответил тот, садясь рядом. Феликс чуть растерялся, но улыбнулся — робко, но по-настоящему. — Ты сегодня странный, — сказал он тихо. — Может быть, — кивнул Хенджин. — Просто… хотел сказать кое-что. Он уже начал, почти выдохнул это «нравишься», когда дверь вдруг резко распахнулась. — О! Вы оба тут! — ввалился Чанбин, сияющий, с двумя стаканами латте. — Я думал, ты, Ликс, уже свалил! Феликс засмеялся, взял стакан. — Спасибо, Бин! — Ага, не благодари! — отмахнулся тот, хлопая Хена по плечу. — А ты чего такой кислый? — Всё в порядке, — отозвался Хенджин, хоть внутри всё сжалось. Опять. Почти. *** Позже, когда все разошлись, он вышел на крышу корпуса. Ветер трепал волосы, город снизу светился огнями. Он достал монету, сжал её в ладони и посмотрел на небо. — Почему всё время почти, а не сейчас? — прошептал он. Монета скользнула между пальцев, блеснула в воздухе и легла на ладонь. На этот раз он не стал смотреть, что выпало. Просто сжал кулак, сунул монету обратно в карман и тихо сказал: — Я всё равно скажу. Завтра. Обязательно. — Хен, — голос Феликса прозвучал так неожиданно, что тот даже чуть вздрогнул. Он обернулся — тот стоял совсем рядом, камера через плечо, в руках — тетрадь и кофе, а на лице — смущение, словно собирался сказать что-то неловкое. — Ты занят сегодня? — спросил он, понижая голос. — Что такое?— Хенджин приподнял бровь. — Мне… нужна помощь. — Съёмка? — Хуже, — выдохнул Феликс и скорчил страдальческое лицо. — Математика. Хенджин едва сдержал улыбку. — Математика? Ты же режиссёр. — Вот именно, — обречённо кивнул тот. — Но, видимо, кому-то в университете показалось, что будущие кинематографисты должны знать, как делить матрицы. — Делить матрицы, — повторил Хенджин, не удержавшись от смеха. — И ты хочешь, чтобы я помог тебе? — Ну, ты же мозг, — Феликс поднял на него взгляд, — Ая просто отчаянно хочу не завалить этот зачёт. Хенджин сделал вид, что задумался. — Хм… сложное предложение. — В смысле? — Ну… я помогу, если ты возьмёшь с собой печенье из того кафе у реки. — Шантаж? — Условия договора, — ухмыльнулся Хенджин. Феликс закатил глаза, но улыбнулся. — Ладно. Договорились. Пошли тогда. И тут Хенджин понял. Никаких завтра. Только сейчас. Сегодня. *** Когда Феликс и Хенджин добрались до общежития было давольно поздно. Сеул продолжал шуметь, но уже тише. Будто сам город понимал, что этой ночью все изменится. Они устроились в комнате Феликса. На столе — тетрадки, кружки с чаем и тарелка с тем самым печеньем. Феликс теребил в руках камеру, сильно нервничая. — Так, — Хенджин забрал камеру и отложил её подальше и взял ручку. — Начнём с простого. — Если для тебя это «простое», то я уже боюсь. — Расслабься. — Он наклонился ближе, чтобы показать формулу. — Вот здесь не нужно усложнять. Видишь? Просто подставь значение, и всё сойдётся. Феликс тихо кивнул, но взгляд его скользнул вбок — на руку Хенджина, на то, как тонкие пальцы уверенно чертят символы, на лёгкое движение плеча.Он поймал себя на мысли, что перестал слушать. Просто смотрел. И не мог отвести взгляд. — Эй, — Хенджин заметил. — Ты со мной? — А? Да. Просто... думаю. — О чём? — Что ты слишком серьёзен. Хенджин засмеялся, откинулся на спинку стула. — А ты слишком рассеян. — Поэтому и позвал тебя. — Ну, значит, всё не зря. Он замолчал на секунду, а потом добавил уже мягче: — Мне нравится, когда ты просишь о помощи. Феликс удивлённо поднял глаза. Хенджин чуть покраснел, но не отвёл взгляда. — Не потому что ты не справляешься. Просто... потому что это делает тебя настоящим. Без камеры, без ролей. Феликс тихо выдохнул. Сердце билось как-то неровно, будто не понимало — радоваться или бояться. За окном было темно-темно, лампа отбрасывала на стены мягкие золотые пятна. На столе лежали неразобранные листы и открытая тетрадь, но всё внимание давно ушло в другую сторону. Хенджин понимал — вот оно, то самое «сейчас», то, чего не хватало весь этот день. Никаких свидетелей, ничего лишнего. Только они двое. Он почти решился — уже собирался сказать, но Феликс вдруг зевнул, закрыл тетрадь и улыбнулся: — Кажется, я наконец понял матрицы. — Правда? — Нет, — засмеялся он, — Но у меня лучший учитель. — Спасибо, Ликси. — нервно начал Хенджин. — Знаешь, я хотел сказать тебе, что ты … Телефон зазвонил резко — звук, от которого всё внутри оборвалось. Феликс поднял взгляд: на экране мигало имя, которое он отчаянно пытался забыть. Бан Чан. Он колебался — секунду, две, но потом всё-таки нажал «принять». — …Феликс, — голос был хриплый, словно пропущенный через дым и алкоголь. — Ты… где ты? — В Сеуле, — тихо ответил он. — Что случилось? Ты снова принимал? — Случилось? — усмешка, сдавленная, будто злость и боль смешались в одно. — Случилось то, что ты опять бегаешь от меня, вот что. Феликс нахмурился. — Чан, ты не в себе! — А ты — как обычно, думаешь, что всё понял, — голос дрогнул. — Ты думаешь, тебя кто-то там полюбит? Что кто-то вообще способен… понять тебя? — Перестань… — Нет! — сорвался тот. — Все… они просто посмотрят на твою милую морду, пользуются, а потом выбросят. Ты не создан для этого города, Монетка. Уезжай обратно в Австралию. Уедь, пока не поздно, вернись ко мне! Иначе ты в своей Корее просто сдохнешь. Тишина. Феликс смотрел в никуда, пальцы дрожали. — Почему ты… говоришь это так, будто ненавидишь меня? — спросил он почти шёпотом. — Потому что… — в трубке слышалось дыхание, тяжёлое, сбивчивое. — Потому что я не могу видеть и не хочу знать, как ты живёшь без меня. Связь оборвалась. Феликс ещё несколько секунд держал телефон в руке, пока экран не погас. Он не заметил, как Хенджин встал из-за стола и подсел ближе. — Ликс… — Всё нормально, — выдохнул тот, — Я просто… устал. — Нет, не нормально. Феликс поднялся, но шаг сделать не смог — колени дрогнули. Хенджин подхватил его, посадил обратно, опустился рядом. — Послушай, — начал он, но Феликс уже не слышал. Слова Чана эхом били по голове: «тебя никто не полюбит», «уезжай», «сдохнешь». Грудь сжалась, дыхание сбилось. — Я… не могу, — прошептал он, хватаясь за горло. — Он прав… он прав, Хен… меня правда никто не… — Эй, эй, — Хенджин схватил его за плечи, — Смотри на меня, слышишь? Феликс судорожно вдохнул, но воздух будто не доходил до лёгких. Хенджин крепче прижал его к себе, пальцы — в волосы, ладонь — к затылку, медленно, успокаивающе. — Всё хорошо, я рядом. Вдох… выдох… вот так. — Он прав, — выдохнул Феликс сквозь слёзы. — Меня никто никогда не полюбит. Лучше просто уехать. Иначе он не отстанет. Мне страшно. Хенджин закрыл глаза. Что-то внутри него оборвалось — не от жалости, а от злости на весь мир, который сделал из Феликса кого-то, кто верит, что его нельзя любить. Он поднял лицо Феликса ладонью — мягко, но настойчиво. — Это не правда, — сказал он тихо, но в голосе было столько силы, что воздух будто сгустился. — Есть человек, который тебя любит. Очень. Больше, чем ты можешь себе представить. Феликс всхлипнул. — Кто? Хенджин замер на секунду — а потом ответил просто, без пафоса, словно давно ждал, чтобы сказать это наконец: — Я. Тишина растянулась, будто время остановилось. За окном гудел город, лампа отбрасывала на стену мягкий свет, и между ними не осталось ничего, кроме дыхания и того, что наконец было сказано вслух.