Серый

Как они очутились здесь? Веронике нравится думать, что дело в сочетании её нескончаемого запаса спиртного с нужным количеством уязвимости. Ей интересно, какие дерьмовые оправдания придумывает для себя Джагхед, вколачиваясь в неё сзади. Пытается ли он оправдать их незаконную связь, одновременно всаживая в неё свой член? Возможно это она, кто слишком любит анализировать ситуацию. В конце концов, секс не должен ничего значить. Он переворачивает её, дерево стола неприятно впивается в спину, когда он закидывает её ноги себе на плечи и снова погружается в неё, еще глубже, чем прежде. Но ведь этот секс что-то значит, не так ли? Как же иначе, если это такое вопиющее предательство их лучших друзей и любовников? Хотя Арчи, как она полагает, больше не был её любовником. А Реджи был не более чем неважным отвлечением. А кем же тогда был для неё Джагхед? — Блядь, пожалуйста, — просит она, когда он приподнимает её задницу над столом, входя в неё под новым углом и заставляя Веронику хмуриться от обилия ощущений. Он отвечает ей по своему — ускоряя свои толчки. Она не знает, что это значит для Джагхеда. Но она знает, кем это делает её. Шлюхой. Пресловутой Иезавель, охотящайся на невинных мужчин, чтобы сбить их с пути истинного. Вероника чувствует, что близка. Она тянется к клитору, чувствуя, что ей осталось совсем чуть-чуть. Но Джагхед недовольно смотрит вниз и хватает её за запястья и поднимает их над головой, свободной рукой сам дотрагиваясь до неё там, где ей больше всего хочется. Он грубо давит, его пальцы обхватывают пучок нервов, подталкивая её все ближе к краю. — Боже, Джагхед, пожалуйста, — умоляет она. Забавно, думает она. Как не в её характере умолять. Впрочем, все это не в её характере, поэтому она позволяет этой мысли улетучиться, как бисеринкам пота, стекающим по её лбу. Джагхед движется быстрее, резче: — Господи, Вероника, — стонет он, и это первые слова, слетевшие с его губ с тех пор, как он прижал её к стене и положил начало их нынешней ситуации. Но эти слова — все, что ей нужно. Она напрягается всем телом и обхватывает икрами его плечи, после чего падает навзничь. Толчки Джагхеда становятся беспорядочными, когда он следует за ней, изливаясь в неё, прежде чем упасть на Веронику сверху. Они лежат так несколько минут, его член падает внутри неё, пока Вероника ждет неизбежного чувства вины, которое последует за оргазмом. Но оно так и не наступает. Её рука начинает неметь от его веса, и она легонько толкает его. Джагхед скатывается с неё, оставаясь лежать на столе. Вероника встает и начинает одеваться, бросив на него взгляд, пока ищет нижнее белье. Она ищет признаки вины или паники, но видит только удовлетворение после хорошего секса и пустой взгляд. Закатив глаза, она возвращается к поискам своих La Perlas. Джагхед садится и смотрит, как Вероника надевает лифчик. Он ожидает почувствовать стыд после того, как спустился с вершины наслаждения, но его встречают только возбуждение и предвкушение. Его первая мысль была не о Бетти, Арчи или ком-то еще в этом богом забытом городе. Вместо этого он задается вопросом, когда они сделают это снова. Он смеётся над собой. Как будто это будет обычным делом, с сардонизмом думает он. Почему он это сделал? Зачем он прижал Веронику к стене её бара? Зачем он прижался к её губам? Почему он спросил, может ли он её трахнуть? Джагхед хотел бы обвинить во всем алкоголь, но это слишком просто. Если он что-то и знал, так это то, что великие тайны никогда не даются легко. Жизнь Джагхеда была непрерывной нисходящей спиралью, которую он не мог контролировать. Возможно, это была его попытка обрести власть над собственной жизнью, над собственным выбором. А может быть, он слишком много себе позволял, приписывая своим действиям философское обоснование, когда на самом деле он просто хотел трахнуть её, чтобы проверить, получится ли у него. Может быть, он и был тем куском дерьма, которым всегда себя считал. И, может быть, она была жестокой шлюхой, которую, по её словам, она оставила в Нью-Йорке. Но, может быть, он не придавал им должного значения. Может быть, правда была где-то посередине. В конце концов, ему казалось, что он ничего не контролирует в своей жизни. Он чувствовал, что отношения с Бетти не дают ему покоя. Когда они начали встречаться, он так плохо себя чувствовал, а она помогла ему почувствовать себя хорошо. Она верила в него. Но сегодня вечером, когда он пил с Вероникой и говорил о том, как дерьмово сложилась их жизнь, как все вокруг, казалось, рушится, Джагхед прозрел. Его отношения с Бетти были построены на эго. Его эго. Вернее, на его потребности в том, чтобы кто-то, хоть кто-то, заботился о нем. И Бетти стала этим человеком, и он любил её за это. Но на самом деле он не любил именно её, не так ли? Ему просто нравилось быть влюбленным. Он был зависим от чувства признания. Он использовал её, брал её привязанность и кололся ею, как героином, принимая, принимая и принимая, как ненормальный наркоман. Джагхед обманывал себя, думая, что они — это долго и счастливо, что в их отношениях может быть что-то значимое. В конце концов, алкоголик не может перейти от полной зависимости от алкоголя к его редкому употреблению. Нет, единственный способ побороть зависимость — это вычеркнуть её из своей жизни. Он намеревался вскоре порвать с ней отношения. Это будет трудно, потому что она думала, что тоже любит его. Но Бетти была такой же зависимой, как и он. Не от любви, нет, любовь окружала её со всех сторон. Мисс Купер была зависима от ощущения, что является кем-то большим, чем квинтэссенцией девушки из соседнего дома. Джагхед был её выходом из пригородного домашнего уюта, темнотой, уравновешивающей её непоколебимый свет. Да, Джагхед принял решение порвать отношения с Бетти Купер. Он просто не ожидал, что перед этим переспит с Вероникой Лодж. Вероника Лодж. Он оглядывается на неё. Она стоит в нижнем белье, несомненно, более дорогом, чем весь его наряд. Он понимает её поверхностную привлекательность, всегда понимал. Она — великолепна: темные глаза и темные волосы создавали самую манящую тайну. Но дело было не в её внешности. Он не вожделел её, как половина мужского населения Ривердейла, ведущая себя как собаки во время гона. Нет, в Веронике было нечто большее, чем внешность. Чем больше Джагхед находился рядом с ней, тем больше понимал, что они — две стороны одной медали. Оба жили с родителями, больше озабоченными своими преступными делами, чем своими детьми, оба во всей своей отчаянной славе пытались казаться чем-то большим, чем просто ребенком очередного бандита, оба яростно боролись за отрицание своего наследия, оба кричали: «Посмотрите на меня! Я могу быть хорошим человеком!», хотя оба знали, что это пустая ложь. Но в этом и заключалась часть проблемы Ривердейла. Так долго его жители видели только черное и белое. Даже его собственная девушка считала, что она либо хорошая, либо плохая, светловолосая девушка с соседней двери или темноволосая доминатрикс. А Арчи, его лучший друг, был либо золотым ребенком, либо безрассудным мстителем. Он был либо черным, либо белым, инь или ян. Но не с Вероникой. В городе, где все черное и белое, они были серыми. Они существовали вне законов городской морали. Они были аномалиями, ни хорошими, ни плохими. И как только Джагхед понял это, его потянуло к ней, как мотылька к огню. Он смотрел на неё, как на свое отражение в грязном зеркале. — Ты сломал мне молнию. Джагхед поднимает голову, ухмыляясь. Вероника закатывает глаза и бросает ему платье. Он ловит его: — Не сломал, просто заклинило, — с некоторым усилием он, наконец, расстёгивает молнию и бросает ей платье обратно. — Что ты собираешься сказать Бетти? — спрашивает она, не утруждая себя хождением вокруг да около. — Ничего, планирую порвать с ней, — отвечает он. — Прости что? — спрашивает она, внезапно осознав последствия своих действий. — Нет… не из-за этого. Я уже планировал это. Она кивает, одевая платье через голову и подходя к нему: — Застегни. Джагхед подчиняется, его руки задерживаются на её теле, скользнув по плечам. Она снова прижимается к нему. — Я вижу тебя, Вероника, — шепчет он ей в шею. — Я вижу тебя и думаю, что ты единственный человек в этом чертовом городе, который видит меня. Она кивает, склонив голову в сторону, чтобы дать ему больше доступа. Вероника не знала, в какой момент начала осознавать все, что представлял собой Джагхед Джонс Третий, но в один прекрасный день всё встало на свои места. Она поняла его и точно знала, о чем он говорит. Она поворачивается: — Я вижу тебя, — шепчет Вероника в ответ. Его губы снова встречаются с её губами. Этот поцелуй мягче, чем прежде, менее страстный, менее когтистый, менее отчаянный. Но он все такой же яркий, такой же грубый, такой же уязвимый. Вероника для него — реальность, как ведро холодной воды. Она — его привязка к истине в этом городе, который кажется таким сюрреалистичным, таким абсурдным. Он отстраняется от неё. — Я не знаю, что нам делать, — наконец, говорит он. Вероника кивает. Что они могут сделать? Не похоже, что Бетти и Арчи устроят им вечеринку. — Но это не может закончиться, пожалуйста, — отчаяние так ясно сквозит в его тоне, и Вероника ободряюще подносит руку к его щеке. — Ничего не закончится. Джагхед чувствует себя так, словно он так долго был затерян в пустыне, что забыл, на что похожа жизнь за её пределами. А Вероника была чертовым оазисом. Они бы не поняли, их друзья, но он не мог отказаться от этого, не мог отказаться от неё. Вероника отступает назад, разглаживает платье и протягивает ему его шмотки. Он надевает их. — Не говори им, не сейчас. Они еще не готовы, и еще долго не будут готовы, — умоляет она. Джагхед кивает, натягивает джинсы и застегивает их. Полностью одевшись, он подходит к Веронике и притягивает её для последнего поцелуя. Они отстраняются неохотно, словно магниты, которые вынуждены разделиться. Он поворачивается, чтобы уйти, думая, что его жизнь перевернулась с ног на голову, но понимает, что она, наконец встала на место.