Эффект наблюдателя

— Бомсок, что ты делаешь? Прекрати сейчас же! Твой голос дрожит, эхом прокатывается по тесному подвалу, но слова звучат тише, чем ты надеялась, едва уловимая нотка вызова. Бомсок даже не моргает. Он просто поворачивается к тебе с этим немигающим, холодным взглядом, словно у льва, охраняющего свою добычу. А потом он снова принимается бить Сухо по голове. От каждого удара у тебя перехватывает дыхание. Влажный удар его ботинка по черепу. Снова. И снова. И снова. Твои ноги отказываются двигаться. Все внутри тебя замирает, когда ты видишь, как голова Сухо дёргается в сторону под тяжестью ноги Бомсока. Ты колеблешься. И ненавидишь себя за это. Какой-то жалкий инстинкт велит тебе отступить и отвести взгляд. Затем, внезапно, он останавливается. Грудь Бомсока тяжело вздымается. Сухо не двигается. Ты широко распахиваешь глаза: — Уён, почему он не встаёт? — спрашиваешь ты дрожащим голосом, паника дюйм за дюймом поднимается по твоему позвоночник мурашками. Уён не отвечает. Он просто смотрит на Сухо с отсутствующим выражением лица и медленно выключает прямую трансляцию на своем телефоне. А затем он убегает. Без слов. Без чувства вины. Просто… уходит. Какого хрена? И тогда твое тело, наконец, приходит в движение. Ты кидаешься на ринг, задев плечом Бомсока, когда проходишь мимо. Он едва двигается, это похоже на столкновение с бетонной стеной. Тебе все равно. Ты падаешь на колени рядом с Сухо, твои руки замирают над его лицом, не зная, что вообще проверять: — Сухо… проснись… — твои пальцы дрожат, когда касаются его плеча, шеи. Крови нет. А дыхания? Дышит ли он? — Бомсок, нам нужно вызвать скорую немедленно! Но он не слушает. Он стоит над тобой, уставившись на Сухо так, словно не понимает, что натворил. Ты смотришь на лицо Сухо. Синева. Разбитая губа. Кровь стекающая по виску. Он все еще не двигается. Ты бежишь. Ноги сами несут тебя с ринга, из здания, по глухим переулкам, пока легкие не начинают гореть. Ты прячешься за мусорным контейнером в каком-то переулке в квартале от того места, где оставила Сухо, обхватив колени руками, а на коже выступает холодный пот. Боже мой… Неужели Бомсок убил его? Ты возишься с телефоном, набирая 119. Но потом в голову закрадываются другие мысли: Ты была там. Ты не остановила это. Тебя снимали на камеру. Эта трансляция.… все это… Твой палец застывает. Ты блокируешь телефон. И снова бежишь. Проходит два дня. Ты пытаешься не следить за новостями. Ты говоришь себе, что, возможно, с Сухо все в порядке. Возможно, все выглядело хуже, чем есть на самом деле. Но слухи распространяются быстро и жестко: кома. Отек мозга. Множественные переломы. А потом начинают ползти слухи. Шиын. Сначала ты не понимаешь, кто он такой. Но потом ты начинаешь слышать: «это лучший друг Сухо». Он не плачет. Не кричит. Вместо этого он ломает кости. Он находит Уёна в спортзале и размахивает гирями, как оружием. Уён получает сотрясение мозга и раздробленную ключицу. Затем очередь Бомсока. Никто не знает подробностей, но его исключают. Ты ничего не сделала. Ты пыталась вмешаться. Ты действительно пыталась. Но что может твой голос по сравнению с кулаками? По сравнению со стаей шакалов Уёна? Ты помнишь, как кричала, бежала к ним, а затем остановилась, когда они обернулись к тебе. Всего один шаг назад. Но это не имеет значения. Потому что он еще не закончил. Теперь каждый школьный коридор кажется ловушкой. Каждая тень слишком темна. Каждый угол — слишком острый. Ты начинаешь пораньше приходить на занятия, пораньше уходить, и обедать в пустых кабинетах. Ты следишь за каждой дверью, будто она может распахнуться, и за ней окажется он. Ты начинаешь постоянно оглядываться. А сегодня… становится еще хуже. В средней школе Ынджан всегда сохраняется это гнетущее чувство, особенно когда солнце опускается за здание, отбрасывая длинные тени на коридор, пока ты собираешь вещи в сумку. Вокруг никого нет, только твои шаги отдаются слабым эхом, когда ты направляешься к лестнице. А потом ты слышишь звук. Слабые шаги позади тебя. Ты резко оборачиваешься, сердце бешено колотится в груди. Ничего. Никого. Из твоего горла вырывается сухой, дрожащий смешок, и ты уговариваешь себя успокоиться, здесь нет ничего страшного, просто нервы сыграли с тобой злую шутку. И все же по коже бегут мурашки, и ты, не задумываясь, ускоряешься. Ты проходишь мимо открытой двери класса, когда чья-то рука хватает тебя за запястье. Ты даже не успеваешь вскрикнуть, как тебя затаскивают внутрь и дверь за тобой захлопывается с резким щелчком. Ты спотыкаешься, сердце бешено колотится в груди, ты оборачиваешься — он здесь. Шиын. Он спокойно стоит, загораживая собой дверь. Его школьная форма наполовину расстегнута, костяшки пальцев все еще в синяках от старых драк. Выражение его лица непроницаемое. Ожидающее. Этот проницательный, пустой взгляд, от которого по спине бегут мурашки. Он ничего не говорит. Просто смотрит. Его присутствие тяжелее крика. Он идет к тебе медленно, размеренно, будто приближается к чему-то, что может сломаться — или должно быть сломано. Ты делаешь шаг назад. Шиын не останавливается: — Я знаю, что ты сделала, — тихо говорит он. — Или, скорее… чего ты не сделала. — он презрительно щурит глаза, словно фиксирует каждое движение мимики на твоем лице. — Ты была там. Твой рот открывается: — Шиын, я… я не… — Ты смотрела, — его слова холодны словно иней на стекле. — Ты убежала, — спасения нет. Он наклоняется, приближая свое лицо к твоему. В его голосе все еще то же пустое спокойствие. — Так скажи мне… — его взгляд встречается с твоим, пустой и непроницаемый. — Как думаешь, что я должен с тобой сделать? Молчание хуже крика. — Шиын… подожди, я… — его взгляд обрывает все твои слова. Ты инстинктивно поднимаешь руки в защитном жесте, пытаясь обрести дар речи под тяжестью его пристального взгляда. — Я пыталась. Я не… Я не просто смотрела. Клянусь, я просила его остановиться. Я… Шиын снова делает шаг, и на этот раз ты ударяешься спиной о край стола. Деваться некуда. Он не кричит. Было бы проще, если бы он кричал. Его голос звучит тихо, медленно, будто ножом водят по стеклу. — Ты стояла там. Ты качаешь головой: — Нет, я… — Ты смотрела. Ты не остановила это. Ты не сможешь победить в этом споре. Только не с ним. Не сейчас. Ты понимаешь это по его глазам: едва сдерживаемая буря, кровь, все еще кипящая от каждого удара, который он наносит другим. Но дело не в кулаках. Не в этот раз. Ты же ничего не делала. Это расплата. И ты последняя, кто остался. Внезапное движение заставляет тебя вздрогнуть, его рука опускается рядом с тобой на стол. Не задевая тебя. Еще нет. Но близко. Ты можешь почувствовать дрожь сквозь дерево. Шиын не сводит с тебя глаз. Ты не знаешь, что будет дальше, но знаешь, что он пришел сюда не просто поговорить. И ты не уверена, чего он добивается — твоего признания вины… или твоей крови. Воздух в комнате становится тяжелым, настолько насыщенным напряжением, что можно задохнуться. Твое сердце бешено колотится о грудную клетку. Но Шиын не проявляет ярости. Здесь кое-что похуже. Он слегка склоняет голову, изучая тебя, словно ты какой-то экспонат за стеклом, что-то жалкое и мелкое. — Теперь ты боишься? Его голос тихий, почти нежный заставляет тебя дрожать, но не от холода, а от жара, исходившего от него. От угрозы, которую он несет, даже не повышая тона. Его рука движется вслед за словами. Его пальцы в синяках, распухшие от насилия, огрубевшие от слишком частых драк. Он тянется к тебе, медленно и обдуманно, убирая волосы с твоего лба. Ты вздрагиваешь. Он не останавливается. Его прикосновения затягивают, пальцы скользят по твоим волосам с почти нежностью, хотя в них нет ничего доброго. Каждое движение точное, рассчитанное, будто он держит в руках что-то хрупкое или то, что уже принадлежит ему. — В тот день, когда они избивали Сухо было так же? У тебя так же перехватывало дыхание? Ты так же застыла на месте? В его тоне яд, смешанный с медом. Насмешка. Острая. Но интимная. Его пальцы скользят ниже, костяшки пальцев ласкают твою шею, обводя край воротника. Он даже не смотрит на свою руку, его глаза прикованы к твоим, ища дрожь, надлом, чувство вины, появляющееся прямо у тебя под кожей. — Ты была там. Ты позволила этому случиться, а теперь хочешь, чтобы я поверил, что ты пыталась? Он тихонько смеется себе под нос. Без особого удовольствия. Опасный. Шиын поднимает другую руку, хватается за край твоего школьного пиджака и слегка тянет его вперед, поправляя, но то, как он это делает, больше походит на угрозу, чем на нежность. — Ты всегда держишь голову опущенной, не так ли? Такая послушная. Такая тихая. Он склоняется ближе, и дыхание касается твоей щеки. Ты чувствуешь металлический привкус адреналина, все еще исходивший от него, и слабый запах пота. Теперь его губы в нескольких дюймах от твоего уха. — Ты ничего не сделала… И это делает тебя хуже, чем они. Ты с трудом сглатываешь. Слова не даются тебе. Все инстинкты кричат тебе двигаться, но ноги не слушаются. Твои руки висят вдоль тела, неподвижные и бесполезные. Он не удерживает тебя. По крайней мере физически. Его пальцы медленно скользят вниз по пуговицам твоей формы, ненадолго задержавшись на одной, чтобы понаблюдать за твоей реакцией. Не раздевая. Просто… играясь. Забавляясь. Он ухмыляешься и прижимается своим лбом к твоему, его голос становится тише. Интимнее. — Ты хочешь, чтобы я причинил тебе боль? — у тебя перехватывает дыхание. — Хочешь, чтобы я поступил с тобой так же, как с твоими друзьями? Ён улыбается без особой теплоты, проводя большим пальцем чуть ниже твоей губы, медленно и обдуманно. Над головой жужжат лампы. Где-то в конце коридора скрипит дверь, но мир снаружи не имеет значения. Холодный край стола впивается в спину, когда пальцы Шиына скользят ниже — не мягко, не ласково, а твердо, по-собственнически. Внезапно он хватает тебя за бедро, впившись пальцами в кожу сквозь ткань, и приподнимает, сажая на стол, будто ты ничего не весишь. Ты ахаешь. Ему все равно. Он встает между твоих ног, не спрашивая, не колеблясь, и ты чувствуешь это: исходящий от него жар, напряжение, растущее прямо под кожей. Каждый дюйм его тела кричит о насилии, которое едва удается сдержать. Его рука снова тянется к тебе, но не к твоим волосам на этот раз, а к запястью. Он подносит его к твоему лицу, медленно поворачивая, изучая, будто оно даже не часть тебя. Просто что-то, что мешает ему. Или будто он ещё не решил, что ему с этим делать. — Какая маленькая ручка, — бормочет он, поглаживая большим пальцем внутреннюю сторону твоего запястья. — Ты когда-нибудь думала поднять ее, чтобы помочь Сухо? Оттолкнуть кого-нибудь от него? Замахнуться? Ты не отвечаешь, и его хватка усиливается: — Ты молчишь, как молчала и тогда. Ты просто стояла там. Жалкая, — он говорит это спокойно. Но за его голосом скрывается что-то более глубокое, будто он подбадривает тебя заговорить. Врать. Плакать. Сделать что-нибудь, что оправдало бы то, что последует за этим. Ты открываешь рот, но Шиын быстрее. Его вторая рука снова обхватывает твое бедро, на этот раз сильнее, большой палец давит чуть выше колена, удерживая тебя неподвижно. Он наклоняется ближе, его губы едва касаются твоей щеки, и он тихо рычит тебе в лицо: — Так что мне с тобой делать? Тишина. — Ты думаешь, что чувство вины, которое ты несёшь в себе, делает тебя невиновной? Что если ты будешь достаточно страдать, то заслужишь своего рода прощение? — он смеётся тихим и жестоким смехом. — Я вижу это по твоему лицу. Это съедает тебя заживо, не так ли? — его хватка на твоем запястье слегка дёргается, выкручивая его, и удерживая на грани боли. — Скажи, должен ли я сломать его? Исправит ли это то, что есть сейчас? Ты вздрагиваешь. Он снова наклоняется, на этот раз ближе, обдавая горячим дыханием шею. Его пальцы скользят по твоему запястью, словно он играется с любимой игрушкой, которая в любой момент может сломаться. — Или, может быть, я перестану сдерживаться и покажу тебе, что такое настоящая боль. Чтобы тот, кто увидит тебя в следующий раз, знал, что ты уже сломлена. Уже использована. Он отстраняется, ровно настолько, чтобы встретиться с тобой взглядом. Его взгляд непроницаемый — что-то среднее между холодным расчетом и горящей яростью. — Или… — его тон становится темнее, мягче. — Может быть, я оставлю тебя себе. Напоминанием. Игрушкой. Пока мне не надоест, — он склоняет голову, изучая тебя. — Разве это не было бы справедливо? В комнате больше не остаётся воздуха. Только его голос и тяжесть твоего молчания. — Ты стояла там и смотрела. Это правда, как бы ты ни пыталась её исказить. Внезапно он отпускает твое запястье, и твоя рука безвольно падает на колено. До этого момента ты даже не осознавала, насколько напряжены твои мышцы. Чувства только начинают возвращаться, когда его рука снова двигается, на этот раз играя пальцами с внутренней стороной твоего пиджака. Насмешка. Испытание. — Теперь моя очередь выбирать, — и Шиын никогда не выбирал милосердие. Воздух в классе становится душным, насыщенным напряжением, а запах страха превращается во что-то более темное. Ты сидишь на парте, раздвинув ноги, Шиын стоит между твоими бёдрами, и твоя юбка слегка задирается от его хватки. Твоя грудь неровно вздымается и опускается, по коже волнами пробегает жар. Но больше всего его, кажется, забавляет твое молчание. Его рука, грубая и медленная, снова скользит на этот раз по внутренней стороне твоего бедра. — Посмотри на себя, — бормочет он. — Притворяешься невинной. Его ладонь скользит выше, пальцы находят мягкое тепло под твоей юбкой, он проводит костяшками по тонкой ткани нижнего белья. Ты сильно прикусываешь губу, у тебя перехватывает дыхание. — Не начинай хныкать сейчас, — насмешливо говорит он. — Ты не невинна. Его прикосновения, медленные и жестокие, скользят по ткани, намеренно надавливая на то место, которое заставляет твои бедра напрягаться, и слегка покачиваться навстречу его руке. Ты пытаешься не реагировать, но он все замечает. Он поднимает свободную руку, крепко хватает тебя за подбородок и поворачивает лицо к себе. — Посмотри на меня, — твои ресницы трепещут, в груди все сжимается, и когда ты встречаешься с ним взглядом, он обжигает тебя. Его зрачки расширены, в карих глазах плещется темнота — не только от возбуждения, но и от контроля. Тотальное, осознанное доминирование. — Ты чувствуешь это? — спрашивает он. — Уже промокла. Жалкая. Его голос острый, как бритва, и он не моргает. Даже когда его пальцы подцепляют край твоего нижнего белья и медленно тянут вниз, позволяя резинке скользнуть по твоей коже. Ты издаешь тихий стон, и Шиын улыбается. Не тепло. Не приятно. Просто жестоко. — Конечно, ты такая. Маленькие дряни всегда таковы. И затем он скользит двумя пальцами тебе между ног. Без колебаний. Без предупреждения. Ты ахаешь, подавшись бедрами назад, но его хватка на твоем бедре удерживает тебя на месте. Его пальцы двигаются внутри тебя, сначала осторожно, медленно, просто чтобы почувствовать, как сильно ты сжимаешь их. Костяшки его пальцев быстро становятся влажными. В твоих ногах уже начинает зарождаться дрожь. — Вот и все, — шепчет он почти с притворной нежностью. — Ты уже сжимаешься, как будто ждала этого. Ждала меня. Шиын медленно двигает пальцами, каждый следующий толчок сильнее предыдущего, и ты инстинктивно пытаешься обхватить его запястье ногами, чтобы остановить, но он только шире раздвигает твои колени. — Оставайся открытой, — его большой палец сильно давит на клитор, а пальцы сжимаются внутри тебя, и ты стонешь, резко и с придыханием. Он смотрит на тебя так, словно видит, как ты ломаешься. — Посмотри вниз, — приказывает он. Ты колеблешься. Его хватка на твоем подбородке усиливается. — Сейчас, — ты опускаешь взгляд. От этого зрелища у тебя внутри все переворачивается, его пальцы исчезают внутри тебя, влага блестит, стекая по его руке на стол. — Ты понимаешь, что ты делаешь? — спрашивает он низким, презрительным голосом. — Ты вытекаешь мне на пальцы? Это чувство вины, да? — он снова обводит клитор большим пальцем, и твои бедра дергаются. Шиын прижимается ближе, касаясь губами твоего уха, и шепчет: — Ты собираешься кончить вот так, не так ли? Вся мокрая, дрожащая, смотрящая на беспорядок, который я творю, и знаешь, что это твоя вина. Ты близко. Слишком близко. Тепло скручивается внизу живота, каждая мышца напряжена, дрожь на грани. И Шиын знает. Он чувствует это: — Давай, — бормочет он. — Расслабься. Но не смей отворачиваться от меня, — и ты не можешь отвести от него взгляд. Ты в его власти. И ты уже сломалась. Твое тело дергается вперед, дыхание застревает в горле, когда оргазм пронзает тебя насквозь. Это не просто освобождение, это коллапс, разрушение тебя изнутри. Ты пытаешься сомкнуть ноги, вывернуться, оттолкнуть его руку, но Шиын перехватывает твое запястье еще до того, как ты успеваешь коснуться его, его хватка быстрая и грубая, и он заламывает твою руку за спину, без усилий удерживая ее. — Слишком сильно? — шепчет он, обдавая горячим дыханием твой висок. — Но это не моя проблема. Его пальцы не останавливаются. Даже не замедляются. Все еще влажные, он все еще вжимается в тебя с порочной точностью, поглаживая твой сверхчувствительный клитор, словно наказывая тебя. И все это уже слишком, твое тело дергается, бедра дрожат. Ты кончаешь снова. На этот раз сильнее. Сильная дрожь пробегает по твоим ногам, когда ты роняешь голову ему на грудь, задыхаясь и крича его имя. Только тогда он замедляется. Влажный звук, с которым его пальцы выскальзывают из тебя, звучит громко, слишком грубо. Сначала он ничего не говорит, просто подносит их к свету, словно осматривая последствия чего-то удивительного. Его пальцы блестят. Как и глаза, в них появляется тихий блеск, в котором больше нет вожделения. Только голод. Он подносит пальцы ко рту и медленно и методично обсасывает их, проводя языком, словно наслаждаясь не только вкусом. Он наблюдает за тобой, когда делает это, но не с желанием, а с чем-то более холодным. Почти с удивлением. — Хм, — произносит он наконец ледяным голосом. — Так вот каково на вкус сожаление? Следует пауза. Он позволяет словам повиснуть в воздухе, как удавке. Затем его губы изгибаются в легчайшей улыбке. Ненастоящей, просто насмешливой. — Сладкое. Твои губы приоткрываются, но ты не издаешь ни звука. Ты не можешь пошевелиться. Не можешь нормально дышать. Ты просто смотришь на него, твое тело все еще дрожит, а разум все еще пытается осознать, что у тебя только что отняли. Не только физически, но и духовно. Он только что использовал тебя. Разрушил тебя. И он это видит. Замешательство. Унижение. То, как твой стыд борется с чем-то еще худшим. Это чувство все еще там, погребенное под всем остальным, но все равно жгучее. И ему не нужно ничего говорить. Ты чувствуешь это по его взгляду, пригвоздившему тебя к месту, по тишине, повисшей между вами, удушающей и абсолютной. Он расстегивает ремень медленными, уверенными движениями пальцев, металлический звон эхом отдается между вами, словно обратный отсчет. Его пристальный взгляд не отрывается от тебя, пронзительный и тяжелый, он упивается видом твоего разбитого тела. Затем расстегивается молния, вжикает с характерным звуком, от которого у тебя учащается пульс. Он стягивает пояс с бедер, позволяя брюкам тяжело сползти к ботинкам. Его возбуждение очевидно, твердое и ноющее, тянущееся к тебе с потребностью, которая, кажется, копилась целую вечность. По всей длине его члена проступают вены, его желание безошибочно. Его рука двигается мягко, пальцы медленно и осторожно скользят от основания к кончику, распространяя смазку, скопившуюся на головке, словно каждое движение направлено на то, чтобы насладиться моментом, а не торопить его. — Посмотри на себя, — бормочет он низким и непристойным голосом. — Маленькая грязная штучка, все еще дрожишь, все еще так открыта для меня. Он шагает ближе, его кулак снова скользит по всей длине члена, нарочито медленно. — Ты хочешь большего? — спрашивает он, наклонив голову, будто уже знает ответ. Ты мотаешь головой из стороны в сторону, неистовая и задыхающаяся: — Пожалуйста, — шепчешь ты срывающимся голосом. — Пожалуйста, пожалуйста, Шиын, я пыталась! Клянусь, я пыталась, я просила их остановиться, но они не слушали, им было все равно… Я не знала, что делать! Я запаниковала! Я не хотела, чтобы это случилось, я никогда не хотела, чтобы Сухо пострадал… прости меня, ладно? Прости меня! Твой голос дрожит, когда слова наконец вырываются наружу, грубые и дрожащие. Ты едва можешь дышать между ними. Стыд сдавливает твое горло. Он просто стоит там, наблюдая, как ты теряешь самообладание. А затем он медленно подходит ближе. Выражение его лица непроницаемо. — Не волнуйся, детка, — говорит он низким, спокойным, почти небрежным голосом. — Я прощу тебя… Его пальцы скользят вверх по твоему подбородку, заставляя тебя посмотреть ему в глаза: — Когда закончу. И затем он врезается в тебя. Твоя спина выгибается, прерывистый крик застревает в горле, когда его бедра прижимаются к твоим, заполняю тебя целиком одним грубым толчком. Никаких поддразниваний. Никакого медленного нарастания. Просто грубая сила. Он хватает тебя за талию, притягивая ближе к краю парты, звуки прикосновения кожи к коже хлопками отдаются в пустом классе, когда он трахает тебя грубо, быстро, безжалостно: — Ты думаешь, что заслуживаешь лучшего? После того, что ты сделала? — цедит он сквозь зубы, наблюдая, как твое лицо искажается от каждого толчка. — Нет, это именно то, чего ты заслуживаешь. Чтобы тебя использовали. Выбросили. Как мусор. Ты подавляешь рыдание, но слезы все равно текут по твоему лицу. Затем его рука хватает тебя за воротник форменной рубашки, и ты ахаешь, когда он разрывает ее, пуговицы разлетаются по полу, ткань расходится с резким треском. Лифчик немного съезжает, и грудь подпрыгивает при каждом толчке, теперь она полностью открыта его холодному, безжалостному взгляду: — Посмотри на себя, — рычит он. — Ты погибла, — он склоняется, снова касаясь губами твоего уха. — А я еще не закончил. Ритм Шиына становится жестоким, каждый раз он входит в тебя с такой силой, что стол сотрясается и стонет под твоим телом, а дерево протестующе взвизгивает при каждом ударе. Твои бедра неистово трясутся, мышцы подергиваются от напряжения, и ты сильно прикусываешь губу, стараясь сдержать стоны. Каждый толчок вырывает сдавленный вздох из твоего горла, дыхание перехватывает, когда ты безуспешно пытаешься не нарушать тишину. Но стол продолжает дребезжать, жар нарастать, и как бы ты ни старалась сдерживаться, стоны все равно вырываются наружу, грубые и отчаянные. Кто-то может их услышать. Но ты не можешь их сдержать. Он издает низкий горловой стон, пот стекает по его подбородку, когда он смотрит на твое обнажённое тело, разорванную рубашку, подпрыгивающие сиськи, мокрое пятно между ног, которое покрывает соками всю его длину каждый раз, когда он отстраняется. — Ты так чертовски хорошо меня принимаешь, — бормочет он хриплым, задыхающимся голосом. — Это все, на что ты способна, не так ли? Он входит в тебя еще раз, достаточно глубоко, чтобы у тебя перехватило дыхание, а затем резко выходит. Ты едва успеваешь среагировать, как его рука путается в твоих волосах и тянет тебя со стола. — На колени. Ты мгновенно подчиняешься, твое тело тяжелое и дрожащее, твои колени касаются пола, холодные плитки впиваются в кожу. Твоя разорванная рубашка распахивается, грудь поднимается и опускается, когда ты ошеломленно смотришь на него, приоткрыв рот, все еще задыхаясь. Шиын стоит над тобой, поглаживая себя быстро и грубо, его взгляд прикован к твоей груди. — Посмотри, в каком ты, блять, беспорядке, — рычит он. — И ты все еще просишь о большем. Ты даже не отрицаешь этого. Унижение, деградация, то, как он смотрит на тебя, как на что-то сломленное и принадлежащее ему. Затем он напрягается. Гортанный звук вырывается из его горла, и он делает шаг вперед на последний дюйм и кончает, толстые струи спермы покрывают твою грудь. — Так-то лучше, — бормочет он, его ухмылка становится шире, когда он смотрит на тебя сверху вниз, дыхание становится теплым и медленным. — Теперь ты действительно выглядишь разбитой. Его хватка на твоих волосах постепенно слабеет, пальцы скользят по твоей щеке с притворной нежностью, от которой все это кажется еще более жестоким. Он обхватывает пальцами твой подбородок, приподнимая твое лицо, чтобы ты не могла оторвать от него взгляда. — Оставь все как есть, — говорит он низким и решительным голосом. — Я хочу, чтобы все увидели, во что ты превратилась. Твоя грудь покрыта его спермой, рубашка распахнута, кожа все еще красная, и ты дрожишь от всего, что он с тобой сделал. Стоя коленями на холодном полу, опустив руки по швам, с неровным дыханием, ты смотришь на него ошеломленными, остекленевшими глазами. А Шиын просто… смотрит на тебя сверху вниз. Никакой нежности. Никакого тепла. Только холодное удовлетворение. Он застегивает молнию на брюках, медленно и небрежно, будто только что закончил тренировку, и ничего больше. Его пристальный взгляд скользит по твоему изуродованному состоянию: пот, влажность между бедер, дрожь в плечах, сперма, стекающая по твоей коже. — По крайней мере, ты хоть на что-то годишься, — говорит Шиын. Это предложение звучит тяжелее всего остального. Он не дожидается ответа. Даже не оглядывается. Просто разворачивается на пятках и выходит из класса, будто ничего не случилось, будто ты больше не лежишь на полу, использованная, беззащитная, совершенно уничтоженная. Дверь с тихим щелчком закрывается. А затем наступает тишина. Ты не двигаешься. Колени горят. Кожа краснеет и становится липкой. Мышцы дрожат, а горло сжимается от рыданий. Разрушенная. Но это не просто укол стыда, ползущий по спине, не просто боль между ног или пустота в груди. Что-то более глубокое, извращенное, темная потребность, которая пульсируют еще сильнее теперь, когда он ушел. Ты ненавидишь это. И его. И себя.