Голубое платье и красные яблоки

Сонхва доверился Хонджуну, потому что у Хонджуна были тёплые ладони. Совсем маленькие. Тёплые. Хонджуну не нравилось, когда одноклассники трогали его без спросу, но иногда он сам касался рук Сонхва, пытаясь утешить или ободрить. Ладони были тёплые, Сонхва это подолгу помнил. И улыбка. У Хонджуна была самая добрая, самая красивая улыбка на свете. Сонхва не мог продолжать грустить, когда Хонджун улыбался. Сонхва не мог выразить словами, как благодарен был Хонджуну за то, что тот рядом, поэтому просто старался быть рядом в ответ. Хонджун источал мягкое, уютное, почти плюшевое ощущение безопасности. Поэтому — наверное, в первую очередь поэтому — Сонхва дружил с ним. И поэтому доверился. Рассказал ему про золотое яйцо. Сонхва очень боялся, что не справится с заботой о нём сам. — Круто… — шепчет Хонджун, разглядывая золотое яйцо. По размеру оно чуть больше страусиного. Мерцает бледным светом в ворохе старых одеял. Хонджун чуть щурится. — Оно живое? Там внутри кто-то есть? — Да. Думаю, да. — У Сонхва дрожат руки. — Оно… Его нужно греть. И разговаривать с ним. Оно всё понимает. — Круто… Можно?.. Сонхва кивает. Хонджун опускается на корточки перед яйцом и гладит толстую скорлупу. Сонхва знает, что он сейчас чувствует: яйцо чуть тёплое и пульсирует, словно сердце. И… Понимание. Сонхва надеется, что Хонджун, как и он когда-то, понимает: нет ничего важнее яйца. Яйцо надо оберегать. Хонджун тихо ахает. Поднимает голову и смотрит на него: взгляд ясный, глаза блестят. Кивает. — Оно здесь в безопасности? — Сюда никто не заходит… — Нужен замок. Я попрошу у отца замок с ключом. Хорошо? — Хорошо... В сарае пахнет деревом и — немного — сыростью. Из одеял, которые Сонхва нашёл здесь же, он соорудил подобие гнезда. Сонхва очень надеется, что яйцу хорошо. Бережно прижав яйцо к животу, он рассказывает Хонджуну всё, что знает о нём: что оно иногда мерцает ярче, отзываясь на прикосновения или слова. Что к нему нужно приходить каждый день. Что… Да это, в общем-то, всё, что Сонхва знает. Остальное — чувствует. И Хонджун теперь чувствует тоже. — Я думал, ты пропадаешь, потому что случилось что-то плохое, или я… — Хонджун опускает глаза. — Сделал что-то не так. Ты был с ним? — Да. — Мысль о том, что Хонджун думал, что причина в нём, болезненно отзывается в сердце, и Сонхва прижимает яйцо ближе — это всегда помогало. — Прости меня. — Ничего. Я… Теперь понимаю. Никому нельзя знать о нём, да? Это будет нашей тайной? — Да. — «Нашей…» Тишина. Стук сердца и пульсация яйца. Хонджун протягивает руку и касается скорлупы снова. Яйцо светится ярче. Хонджун улыбается. Сонхва тоже. — А где ты его нашёл?.. — В лесу. *** — Грёбаный выродок! Больно. Было очень больно. Так, как никогда прежде не было. Треск ткани, глухой удар об пол. Позже у Сонхва найдут трещину в ребре, а тогда он даже плакать не мог — настолько стало страшно. Родной отец — человек строгий, сдержанный, всегда такой отстранённый, — вдруг превратился в монстра, из тех, что часто снились Сонхва по ночам. Больно, больно, больно, больно, больно… Сонхва боялся даже пискнуть, прикусил разбитые в кровь губы, зажмурился, закрыл живот руками… Он никогда не играл в видеоигры, но видел, как играют друзья, и в тот момент чувствовал себя персонажем, получившим критический урон — всё вокруг было серым, пульсирующим красными вспышками. «Папа, хватит, пожалуйста, хватит…» Отец больше не говорил. Ничего. Только бил. По голове, по бокам, в живот… Сонхва иногда кажется, что он умер в тот день, и всё, что было дальше — это фантастичные посмертные приключения. Потому что потом он побежал. Стянул разорванный верх и побежал на улицу в одних шортах. Была середина апреля и моросил мелкий противный дождь. Сил почти не осталось. Сонхва не знал, куда и зачем бежит, ему просто хотелось исчезнуть. Внутри не было ничего. Мир рухнул ко всем чертям. Он чувствовал себя невероятно жалким. Маленький, полуголый, потерянный, буквально посреди леса — они жили на окраине, и он забрался довольно далеко. Продрогший. Никому не нужный. Он рухнул в липкую грязь, и, наконец, разрыдался, обняв искалеченные тощие рёбра. Он плакал, а над головой гремел гром. И тогда он увидел яйцо. Яйцо лежало под сухим кустом рододендрона и слабо мерцало. Сонхва сначала показалось, что он бредит — что было бы абсолютно неудивительно, но он проморгался, щипнул себя за руку, а яйцо не исчезло. Тогда он подполз ближе. Оглянулся по сторонам, хотя мало что видел от боли и из-за дождя. Коснулся толстой скорлупы. Этот момент изменил всё. Сонхва не помнит, как нашёл дорогу обратно. Не помнит, что сказала мать, когда он вернулся домой за полночь весь в грязи и крови. Но то, что он почувствовал, когда коснулся скорлупы яйца, он не забудет никогда. Яйцо было тёплым и тут же согрело руки. Тепло распространилось по всему телу, окутало сердце… Всё вокруг исчезло снова — но на этот раз это было не страшно. Сонхва понял: он любит яйцо. Яйцо — самая важная вещь во Вселенной. Он взял его, прижал к покрытой кровоподтёками груди, и вдруг всё стало если не хорошо, то как минимум не так бесконечно потеряно и безнадежно. Сонхва дышал. Дождь продолжал идти. Яйцо пульсировало, словно живое существо. Ровно и успокаивающе. По лицу всё ещё лились слёзы, но теперь Сонхва был не один. *** Хонджун действительно приносит замок — маленький, но крепкий. И два ключа. Сонхва сжимает свой так, что на ладони какое-то время горит бороздка-след. Он прячет ключ на шее. Хонджун — крепит к связке ключей от своего дома. С этих пор они следят за яйцом вместе. Яйцо, кажется, совсем не меняется. Лежит себе, мерцает… «Тебе нравится?..» — шепчет Хонджун, когда приносит к вороху старых одеял немного цветной ткани: мягкий жёлто-оранжевый свитер, из которого он вырос, фиолетовый платок («мама сказала, ей не нужен!») и радужные перья — что-то, кажется, с прошлого Хэллоуина. Яйцо мерцает чуть ярче. «Ему нравится, смотри!» Сонхва чувствует, как по лицу ползёт улыбка. — Спасибо, Джуни. — А мы придумаем ему имя? — Яйцу? — Тому, кто вылупится! Мы же его приёмные родители… — Ой. Давай сначала пусть вылупится, хорошо?.. — Угу! Сонхва немного боится того, кто вылупится. Он признаётся в этом Хонджуну через неделю. У обоих случился такой себе день в школе: Хонджуна снова дразнили старшие мальчики, а Сонхва не смог ему помочь (чувствовал, что должен!), а потом ещё и тройку по математике получил. Через ветхие стены сарая пробиваются яркие солнечные лучи, май вступает в свои права, и Сонхва говорит… — Я не знаю, кто это будет, и немного боюсь. Вдруг там э-э-э… — Динозавр? — Хонджун тихо хихикает. — Да блин! Ты когда-нибудь видел такое яйцо? — Не. — Вот и я «не». И просто, вдруг там, знаешь… Монстр какой-нибудь. — Не думаю. Если там монстр, мы позовём взрослых и отдадим его в научный центр. В смысле… Если он будет агрессивным и будет нападать. А если нет… — Хонджун хихикает снова, — Это будет наш монстр! Натравим на… Идиотов. Хонджун вздыхает. — Кстати, я могу помочь тебе с математикой. Они часто делают уроки здесь, в сарае, используя ветхие доски вместо столов. Сонхва честно старается вникать в цифры, иногда даже получается. Они учат стихи и песенки для школы — яйцу это по душе явно больше, чем математика. Однажды Хонджун приносит крошечную гитарку — она называется «укулеле», — и тихо наигрывает мелодии, которым его научил старший брат. Яйцо светится ощутимо ярче! «Ему нравится музыка!» Сонхва тоже нравится музыка. Он следит за тем, как маленькие пальцы Хонджуна перебирают струны, и в груди становится тише. Спокойнее. Он всё ещё принимает обезболивающие — трещина в ребре не исчезла сама собой, как бы сильно ему того ни хотелось, но здесь, с яйцом и Хонджуном, страх отступает на второй план. Иногда Хонджун приносит яблоки. Яблоки всегда большие, ярко-красные, отец Хонджуна привозит их с рынка из большого города. «Нам, хранителям яйца, нужно поддерживать силы!» — серьёзно говорит Хонджун и Сонхва серьёзно же кивает, но потом прыскает от смеха — «хранители яйца» звучит забавно. Они складывают яблоки в укромное место в сарае, а когда едят — всегда делят их на половинки. Есть в этом что-то особенное, почти ритуальное. Сонхва не думает конкретно этим словом, но ему нравится чувствовать себя причастным. Время идёт. *** Это должно случиться в конце мая. Сонхва чувствует. В конце мая из яйца наконец кто-то вылупится — и это пугает до чёртиков. Хонджун подпрыгивает от предвкушения, когда Хва говорит ему это: догадок за последнее время было множество. Больше всего Хонджуну нравится версия с инопланетянином: «Мы его всему научим, а потом он улетит в космос и будет про нас рассказывать!» Сонхва улыбается в ответ, но ему страшно. А с другой стороны… Теперь хочется не отходить от яйца вообще. Чтобы не пропустить. Чтобы быть рядом в самый нужный, самый ответственный момент. — Сегодня. Или завтра. Я не уверен. Может, ночью… — Сонхва дрожит, подтягивая лямки рюкзака. Они возвращаются из школы. — Ура! Давай всю ночь с ним просидим тогда? Скажу маме, что буду у тебя! Ура-а-а! — Х-хорошо… — А ты можешь сказать, что ты у меня! Супер! Мы как шпионы! — Угу… Сонхва ничего не говорит родителям. Последние два месяца все в доме делают вид, что его нет. Утром завтрак уже ждёт его на столе, вечером — ужин. Сестра явно волнуется: однажды она принесла ему несколько ярких тетрадей, «чтобы уроки были веселее». Он кивнул, спрятал тетради под кровать и убежал в сарай. Отец почти не смотрит на него — и хорошо. Хонджун уже ждёт его на месте. В руках — небольшой термос и пара яблок. — Это кофе! Я брату сказал, что мы всю ночь играть будем, и вот… Поможет, чтобы не заснуть! Кофе — натуральная гадость, оба сначала старательно делают вид, что им нравится вкус, а потом тихо смеются, отплёвываясь. По груди разливается странное тепло. Яблоки, как всегда, медово-сладкие, сочные. На улице темнеет. Яйцо мерцает. Они ложатся в «гнездо», не сговариваясь. Сонхва, как и сотни, кажется, раз до этого, прижимает яйцо к животу. Сердце колотится. Хонджун, будто чувствуя его тревогу, накрывает его ладони своими. Маленькими. Тёплыми. Яйцо мерцает ярче. — Ты уверен, что сегодня?.. — Да. Я знаю. — Хорошо… Сонхва прикрывает глаза, но спать и правда не хочется. Хочется спросить… — Джуни-я?.. — М?.. — А мы же… Мы же будем дружить, когда всё закончится?.. — Что закончится? — Яйцо. Хонджун сжимает его руку чуть сильнее, отчего в груди поднимается смешанный с теплотой стыд. Приятно и страшно. Хонджун шепчет: — Конечно будем, ты чего?.. И тут начинается. Пульсация внутри яйца становится настолько громкой, что они слышат её. «Кто-то» отчаянно рвётся наружу. Сонхва жмурится. «Всё хорошо, всё будет хорошо…» — шепчет Хонджун, — кажется, больше себе, чем ему. Потом — треск. Тихий, как хруст ледяного наста зимой под ногами. Ещё. И ещё. Яйцо медленно распадается, через тускнеющую уже скорлупу пробивается ясный, чистый, серебряно-золотистый свет. «Кто-то» тихо клокочет. — Это птичка! Хва, смотри! Сонхва, наконец, открывает глаза, чтобы увидеть его — птенца, чей пух светится, как мириады крошечных звёздочек. У птенца непропорционально большая голова и огромные тёмные глазки, он смотрит на Сонхва, смотрит, снова издаёт тихий клёкот, и, выскользнув из скорлупы, прижимается к его груди клювиком. — Это потому что ты его мама… — Тихо шепчет Хонджун, и тут в груди Сонхва что-то взрывается. Больно. Ему было физически больно плакать последние два месяца, но он плачет, чувствуя, как каждый всхлип отзывается в рёбрах. Птенец жмётся ближе, птенец тёплый, почти горячий, Хонджун мягко гладит Сонхва по плечу: «Всё же хорошо, Хва…» «Это наш птенчик…» Но всё не хорошо. Всё никогда не было хорошо. Что будет дальше?.. Что они будут делать с этим маленьким чудом, что они будут делать друг с другом?.. Продолжать прятать и прятаться?.. Сонхва больно. Он плачет несколько очень долгих минут, слёзы мерцают на оперении птенца. Сонхва хочет спросить «Что мы с ним будем делать?..» Но, чуть подуспокоившись, говорит другое. — Я тебе не сказал кое-что. Про день, когда я нашёл его. Яйцо. Ты… Можешь захотеть уйти после этого. Я пойму. — Хва… — Я… Меня папа побил. Очень сильно. За дело. — Хва… Страх тяжёлым мокрым одеялом облепляет всё его тело, но Сонхва уже не может остановиться. Он говорит, сбивается, говорит снова, и за темнотой закрытых век вспышками воспоминаний мерцает тот день. Приоткрытая дверь. Сладкий запах духов. Собственные шаги, мягкая лазурная ткань… Страшное, стыдное, недозволенное… И, на долю секунды — странная, нескладная, но такая красивая девочка в отражении зеркала. А потом — грохот распахнутой двери. И боль. Сонхва задыхается, но остановиться уже не может: — Я надел платье Соён. Моей сестры. Я… Я хотел, понимаешь?.. Всегда хотел. Она была ещё в школе, а платье было новое, лежало… Лежало на её кровати. И я подумал, что никто не узнает, если я… Примерю. И я примерил. И мне… Мне понравилось, Джуни, оно… Оно было таким красивым, голубым с цветочками, но его больше нет, потому что папа… Потому что… Я ненормальный, я знаю, но просто… Но просто… Слёз, кажется, не осталось, тело бьётся в сухих, тихих судорогах. Хонджун молчит. Птенец трётся о грудь, и Сонхва неосознанно гладит его. Чувствует биение крошечного сердечка под своей ладонью. — Меня мама потом к врачу знакомому отвела, у меня в ребре трещина, так сильно меня папа побил. Они теперь… Со мной не разговаривают, и я пойму если ты тоже не захочешь, пойму, просто я не могу не сказать тебе, понимаешь?.. Это нечестно. Прости меня, прости, пожалуйста… Хонджун молчит. Секунды кажутся вечностью. Потом — шорох. Тихий шорох. Хонджун осторожно придвигается ближе и кладёт голову ему на плечо. Обнимает. Совсем невесомо. Гладит по спине, по боку… Шепчет: — Я никогда не уйду. И не перестану с тобой дружить. Понял? Это… Это ужасно, нельзя бить детей, нельзя бить тебя, это очень плохо… Не надо говорить про себя плохо. Не надо. Ты дурак… *** Сонхва не помнит, что было потом. Хонджун рассказывает ему через неделю. Они сидели с птенцом почти до рассвета, а потом прилетела Большая Звёздная Птица. Хонджун говорит, что это было самое красивое из всего, что он видел в жизни. Говорит, — уже тише, — что Сонхва плакал и не хотел отпускать птенца, но потом отпустил. Большая Звёздная Птица спрятала птенца под крыло и они улетели. К звёздам. «Я думаю…» — говорит Хонджун, — «что у них там ещё много птенчиков. Нужно поискать про них в инете… Хва-я, ты слушаешь?..» Они сидят дома у Хонджуна, в его комнате, смешной и яркой, увешанной разноцветными флажками и плакатами с космическими явлениями. На кухне мама Хонджуна готовит суп («твой любимый!»), а отец читает газету. Они сказали Сонхва, что он может приходить к ним всегда-всегда. Особенно «если дома будет неспокойно». Сонхва надеется, что Хонджун не рассказал им про платье. Он плохо представляет, что будет делать дальше, но проводит у Хонджуна очень много времени, и всё, что происходит, наконец, не вызывает у него тревоги. Ребро, кажется, заживает. — Давай ещё яйца поищем, а? В лесу. Или что-то другое. Инопланетяне реальны! — Джуни-я… — Ну что? — Сам ты дурак, вот что! — Э-э-э?.. Где-то очень далеко, в глубинах космоса, маленький звёздный птенец тоже находит свой дом.