Мы забыли о скорби // Afuimus dolori

Скорбь. Что это? Ты можешь наизусть знать тысячи книг, языков, но всё равно ни за что не отыщешь в них правды. Часами перелистывать измятые страницы в поисках ответов, которых вовсе не существовало. Что такое «скорбь»? Горесть. Глубокая печаль. Пустота. В голове. В сердце. В тёмной квартире. Она оглушает, дезориентирует. Сковывает лёгкие, не пропуская кислород, не позволяя последнему отчаянному крику вырваться наружу, потревожить собой ту звенящую пустоту, что отдаётся эхом совершенно чужого голоса далеко в мыслях. Ему не место там, но сил прогнать последнее напоминание попросту нет, и ты позволяешь этому быть, не в силах даже шелохнуться. Никто не способен дать тебе ответ. От этого никогда не найдётся лекарства. Будто одна таблетка была бы способна исцелить кровоточащее нутро. Добраться до мозга, отравляя последнее живое, превратить наконец в механического человечка, внутри которого закружится исправно часовой механизм. Не думая. Не проживая. Пока твой мир продолжает с грохотом рушится: ломается, разделяя жизнь рваной полосой, каллиграфически выводя аккуратные слова «до» и «после». И не понять, где оборвалось первое, когда настанет иное? Тебе остаётся лишь глотать пыль обломков, вместе с ними проглатывая и слезы, ожидать. Быть может, один из обломков, в этот самый миг, благосклонно рухнет прямо на голову? Раздавит весом бетонных плит, наконец остановив этот бесконечный кошмар. Но чуда не происходит. Как всегда, когда в момент отчаянной надежды, ты обратишься к богу, уверуешь во Всевышнего. Вот только, среди сотен детей его, твой крик, мольба, бравада гнева. Не услышаны. Не распознаны, словно потерянный сигнал одинокого судна, что больше не прибьётся к берегу, пока волны сами не вынесут его обломки. Изувеченные детали чего-то некогда прекрасного — теперь же походящие лишь на груду металла, без единого шанса узнать их судьбу. Всё дробится на множество коротких вспышек: вот ты дышишь, час, другой. Что-то делаешь, куда-то идёшь, а вот — уже тонешь в мыслях, задыхаясь от безысходности, которой поросло уже всё вокруг. Раз за разом, словно попал во временную петлю, из которой нет выхода. Снова и снова, совершенно идентично. И ты привыкаешь, как если бы через тебя каждый день прогоняли несколько сотен вольт. Каждый день, в одно и то же время, без права отказаться. Всё равно, что знать о неизбежности конца света, но по-прежнему не иметь возможности сделать хоть что-то. Грудь снова спирает от боли. Тело цепенеет, словно маска на лице готова в любой момент дать трещину. Но это лишь игра твоего больного, воспаленного за долгое время, сознания. Это эфемерное прикосновение, которое жжет слишком реально, тот же вес, те же грубоватые пальцы. Это запах, что въедается в рецепторы, создает сладостную иллюзию чего-то настолько далёкого, что ты уже вовсе не веришь в это, лишь знаешь — да, было, действительно был, когда-то давно, но, кажется, ещё утром ты видел эти глаза, не представляя вовсе, что имеешь возможность рассмотреть их в последний раз. Вновь изучить каждое из многочисленных вкраплений. Туман. Он бы назвал это так. Осадок, застилающий душу, окутавший и без того помутневший взор. Других слов не подобрать, да и есть ли в этом хотя бы какой-то смысл? Надломленная длинная речь и грохот, с которым в землю опускается гроб. Крохотные, слишком тихие для того, чтобы быть правдой, слова: “очнись”, “живи”, “эй”. Вина. Она — верная спутница скорби. Её незаменимый помощник. Звучащий в пустоте, вовсе не пустой на самом деле, квартиры, вопрос: «Что я сделал не так? Где допустил ошибку?». И это чувство гложет изнутри, медленно, с холодным расчётом разрывает на части реальность, не дав и шанса на то, чтобы найти себе оправдание. Перед глазами в который раз за месяц всплывают кадры. Извращенные, неправильные. Ты в точности можешь назвать каждую чуждую деталь: лишняя родинка, неверный излом родных губ. И с каждым новым днём, или ночью, от этого не становится легче. А тебе остаётся лишь корить себя за невозможность удержать эти обрывки воспоминаний, прекрасно зная, что в этом нет твоей собственной вины. Нет твоей ошибки. Об этом твердят окружающие. Притихшие на время, но будто бы вновь живущие после, словно вовсе не ощутили той потери, что привела к медленному гниению твоего, пока ещё живого, тела. Тебе диктуют сценарии: молчать, говорить. Неосторожными фразами подводят к грани, сами того не зная, превращая твое личное горе в безликое нечто, коих множество случается на земле в один только миг. «Люди умирают, это пройдёт» — так бывает, это обыденно. Но ты не вписываешься в их рамки, не вычеркиваешь из памяти, как по мановению волшебной кисти, стоит только стрелкам отсчитать положенное время. Похороны, фотографии, даты — ты не в порядке, но ты должен сделать это. Договориться с самой смертью, последней горстью земли на чужой могиле, убеждая себя в конечности жизни. В невозвратной потере. Это каркас, внутренний стержень, что осыпается, стоит только позволить себе мгновение без погони за лживой надеждой. Шаг, второй, ноги не слушаются, не поддаются установке, заставляя тело стоять подле свежей могилы, быть частью этого изваяния из черного гранита, на котором будет высечено позже и твое собственное имя. Траур — то время, что окажется отведено на боль и слезы. На эмоции, которых попросту нет в этот момент. Ты просто позволяешь себе замереть во времени, проснуться, пропустив будильник, может быть вовсе забыв завести его, даже не надеясь на сон. Отказываешься от завтрака, что попросту больше не имеет своего смысла. Бьёшь ненавистную посуду, зная, что позже будешь собирать каждый осколок, сожалея о сотворенной ошибке. Скорбь — тоска одной души, во всем этом мире потерявшей ту иную, принадлежащую другому, но оба знали, что каждую делили на двоих. Это адаптация, с которой попросту не способна справиться твоя психика. За долгое время она попросту отвыкла от чувства беспросветного одиночества. И ты уже не способен сказать, где «я» в том бесчисленном «мы», растянувшемся на годы до этого. И ты действительно не в праве отличить себя от другого. Иные шрамы, манера, взгляд. Но всё это по прежнему где-то глубоко внутри. В дурацкой привычке попусту растрачивать сигареты, запирать дверь на каждый до единого замок, по нескольку раз за ночь подходя, чтобы проверить их. Бессмысленно и глупо, когда, казалось, сам смыл угасал, но в то же время заземлял теперь, даря короткое мгновение, что позже вновь рассыпется о мрачную реальность. Скорбь — это по прежнему усталость. Она давно поселилась под кожей. Но руки, как раньше, помнят отчетливо каждое прикосновение, слух улавливает осторожные шаги в темноте. Время становится чем-то хрупким: ты попросту боишься лишний раз повернуть голову, повестись на игру теней, поверить в то, чего попросту не могло быть больше. Присутствие Нила ощущается повсюду: в брошенной неаккуратно одежде, в отпечатке кружки на кофейном столике, глупой кошачьей рожице, маркером выведенной на оконной раме. Не задумываясь, ты начинаешь жить осторожнее, стараясь не касаться этих воспоминаний, будто бы, стоит им исчезнуть — пропадёт и последнее напоминание, маленький знак того, что кто-то другой точно так же жил, любил и был любимым в этих стенах. Темные круги под глазами. Казалось, в них поселилась сама ночь, отступая в пустоту с приходом рассвета, заседая глубоко внутри, чтобы в назначенный час вновь показаться наружу, оскалить зубы в холодном блеске, приласкать в мертвенных руках. И ты сам не замечаешь, как становишься тише. Передвигаешься совершенно бесшумно, замок теперь отворяется без единого щелчка, двери шкафа не скрипят, когда ты медленно тянешь их на себя, словно ожидая увидеть там вовсе не одежду. Почти не включаешь свет, позволяя лишь закатному солнцу мельком коснуться всего этого, прежде чем мгла вновь поглотит тебя, заманив в очередную фантазию, где станет слышен чужой размеренный ритм сердца. Его вещи — не просто осколок прошлого. Это маяк, новая крохотная деталь в мире, который, по привычке, старается быть прежним, не зная, что как прежде больше ничего уже не будет. Он редко плакал. На самом деле, лишь единожды позволил себе это спустя многие годы. Слезы — такое же действие. Они требовали сил, которых попросту не находилось в теле. Их хватило бы лишь на то, чтобы поближе прижаться к прозрачному стеклу, словно в аквариуме наблюдая за тем, как продолжал свою жизнь мир золотых рыбок за его пределами. Иногда он позволял голосу предательски дрогнуть, произнося чужое имя. Не звал, не молил вовсе, лишь проверял, помнит ли? Не рассыпется ли оно беззвучно, табачным пеплом стелясь под его ногами. Дни складывались в недели, месяцы, ровной стопкой исписанных бумаг ложась на стол, что уже давно прогнулся под их весом. Ты продолжаешь ходить на ненавистную работу, выполнять, ставшие такими бессмысленными, действия, словно жизнь превратилась в перечень задач, обязательных к выполнению. Ты пьешь из чужой кружки, ладони обхватывают её крепко, словно в надежде почувствовать не обжигающую керамику, а тепло кожи, которое теперь лишь что-то далёкое и недосягаемое для тебя. Безысходность — это не буря, никогда не была ею. Она — болотная топь, тропа по которой уже нельзя вернуться, нельзя сорваться на бег, не рискуя окунуться в неё с головой. И каждое твое действие, каждый шаг — всё глубже тянет тело на дно, не обещая взамен ничего хорошего, не оставляя от тебя и крупицы прежней жизни. И хочется верить, что всё это — лишь дурной сон, кошмары, что сняться при высокой температуре. И вот вот, совсем скоро, ты проснёшься, позволяя себе ощутить на лице касание чужих ладоней, ласковый шепот, что оберегал от множества страшных мыслей. Но утро приходит в гордом одиночестве, наступает на горло собственной пяткой и твердит могильным холодом у самого уха: мёртв, мёртв… Он мёртв. И ничего теперь уже не кажется важным. А мир вокруг будто пытается утешить — лепит пластыри на незажившие раны, когда палец в очередной раз замирает на новостном канале, где с каждым днем всё реже мелькает родное лицо. Стягивает ржавой нитью вскрытые вены, успокаивающе приговаривая его голосом: всё пройдёт, ты забудешь. Но это утешение — не больше, чем мост в один конец. Ты окунаешься в него с головой, и уже не знаешь как выбраться обратно. Нужно ли тебе это? И всё же каждое утро ты продолжаешь упрямо поправлять чужую подушку, будто бы так можно было удержать то, что уходит. Того, кто уже ушёл. Сохранить в своей памяти сотни крохотных фотографий, которые больше не обретут своей формы. Это — маленькая вера. Не в чудо, но в правильность движений рук, что расправляют каждую складку. Ведь если продолжают помнить руки, может и сердце не разучится биться, даже когда биться уже не для кого. Изо дня в день, не живя, но и не умирая вслед за другим — словно свеча, что вовсе не согревает теперь твою комнату, но и не позволяет тьме вокруг стать беспросветной. Не для себя, давно уже нет, но для другого, кому клялся однажды сохранить.