Только не сожри его, умоляю!

      Когда Пак Чимин готовится к экзаменам, он не слышит, не чувствует и не видит ничего, кроме бесконечного лекционного материала, сурово взирающего на него со страниц тетрадей и тусклого монитора его старенького компьютера. Поэтому, когда его друг и сосед по квартире Тэхён объявляет ему, что вынужден срочно уехать на пару-тройку дней в родной Тэгу, он реагирует лишь абсолютно индифферентным мычанием. Ким, зная, что он вряд ли что-то понял, позволяет себе закатить обречённо глаза, пока тот не видит, и чуть громче добавляет, что на эти дни в его комнате остановится его хороший знакомый со спортивного факультета. У того какие-то траблы с общагой, и ему нужно пару дней где-то перекантоваться. На что Чимин всё также мычит и кивает, мол, понял — не тупой. Тэхён понимает, что связь с другом совсем потеряна, сдаётся и отправляется писать записку с подробным объяснением, чтобы потом не получить по шапке за самодеятельность. Чимин в гневе страшен, и Кима давно уже не обманывает его образ вкусной конфетки. Разве что той, которая с виду вызывает неконтролируемое слюноотделение, а стоит положить на язык — начинает шипеть и взрываться.       Тэхён оставляет внушительный трактат на дверце холодильника и со спокойной (нет) душой уезжает домой.       Чимин сидит за подготовкой несколько часов, даже в туалет не ходит. Потому что забывает и пить, и есть. Усталость давит всё сильнее, и, конечно, если бы ранее он не вымотал себя ещё и на танцевальных тренировках, готовясь к годовому отчётнику, возможно, всё было бы куда проще.       Когда глаза наотрез отказываются держать веки открытыми, он решает, что нужно всё-таки поспать. Оглядываясь, он понимает, что за окном глубокая ночь, в квартире стоит звенящая тишина, и он, делая вывод, что Тэхён уже точно спит, еле живой тенью скользит в туалет. Затем падает на кровать и проваливается в крепкий сон.       Утро наступает бессовестно быстро. Чимин отключает будильник и, подняв себя за шкирку в вертикальное положение, сидит ещё на кровати несколько минут, пытаясь открыть глаза. У него сегодня нет занятий, но работы с подготовкой ещё непочатый край. Поэтому он ответственно и с бьющим через край энтузиазмом сползает на пол и, перевернувшись на спину, начинает потягиваться. По мере натяжения ноющих мышц один за другим открываются глаза. Он наконец начинает чувствовать пробуждение организма, и утренняя растяжка проходит более продуктивно. Когда мышцы уже хорошо прогреты, Чимин ощущает себя вновь живым и заметно бодрым. А это значит, что его срочно ждёт душ, плотный завтрак, который ещё нужно приготовить, а затем знания, прячущиеся на страницах лекционных записей.       Прихватив из шкафа чистые трусы и футболку, он танцующим шагом направляется в душ. Но, выйдя из комнаты, чувствует запах чего-то, не иначе, божественного, удивляется, что Тэхён тоже встал так рано, хотя он помнит о том, что друг почти все экзамены сдал автоматом и ему точно можно эти выходные посвятить ничегонеделанию.       Полный рот слюны в предвкушении завтрака заставляет мыться со скоростью…       Шутка! Пак Чимин любит наводить лоск, поэтому ничего не может отвлечь его от тщательного ухода за собой. Даже урчащий в возмущении желудок. Когда всё тело скрипит от чистоты, а затем и блестит от увлажнения любимым маслом с ароматом манго, он подсушивает свои идеально выкрашенные в холодный блонд волосы и, одернув мягкий хлопок футболки, прикрывая им упругие ягодицы в белых боксерах, отправляется на кухню.       Входит.       И присаживается прямо там же, куда удалось дойти. Благо, аккурат на стоящий неподалёку от стола стул.       Чимин гордится своим разрезом глаз. Они у него особенные: чуть разные из-за детского шрамчика, полученного по глупости; с хитрым прищуром, когда ему приспичит постебать Тэхёна; и с тяжёлой поволокой, от которой никому нет спасения, когда он решает пофлиртовать в своё удовольствие. Но сейчас его глаза совсем не могут похвастаться хоть каким-то напоминанием о существовании той самой азиатской особенности. Чимин чувствует, как они округляются просто до неприличных размеров. Он затихает на месте, сводит колени поближе друг к другу и, натянув подол футболки пониже, таращится на…       — Хм-м... Ты не Тэхён, — голос выдаёт сонную сипотцу, и Чимин думает, что неплохо бы растягивать с утра не только мышцы тела, но и голосовые связки.       Прямо напротив него, возле плиты, возится парень. Широкие плечи, высокий рост и ловкие руки, колдующие одновременно над сковородой и у кофемашины, обвиты затейливыми тату. Ох…       Подвижные лопатки, танцующие под каркасом крепких мышц, привлекают внимание, но не так, как тонкая талия и крепкие накаченные ягодицы, обтянутые чёрным хлопком нижнего брендового белья. Ах…       И да, парень с тёмным выбритым затылком, который какого-то хрена готовит субботним утром на кухне Чимина (ну ладно, и Тэхёна), стоит, чуть покачиваясь, только в одних трусах. Незнакомец, казалось, совсем не обращает внимания на сказанное ошарашенным Паком, и вскоре тот понимает почему: тёмная макушка безбожно коротких волос подрагивает в такт музыке, гремящей в беспроводных наушниках.       Чимин немного (много) в ахуе, но ему вдруг приходит в голову шальная мысль, что этот парень возможно здесь ночевал с Тэхёном. Да, не-е-ет… Бред. Если бы Кима свернуло в голубые дали, он первый бы об этом узнал: кроме того, что они лучшие друзья и делятся всем, вплоть до последнего пельменя, Тэ неоднократно говорил, что очень жалеет, что его не привлекают мужские попки, ибо чиминова гордость не знала бы пощады!       Пак решает всё же выяснить, какого ляда здесь происходит, и не находит ничего лучше, чем запустить в мускулистую спину стоящий на столе рулон салфеток. Когда бумажный снаряд прилетает точно меж бесящих лопаток, незваный гость просто замирает на долю секунды, а затем, сняв один наушник, поворачивается, попутно отключая плиту.       И о-мой-бог… Именно голос Дженис сейчас вопит в красивой голове Чимина, а глаза в это время живут свою лучшую жизнь: очень, очень хорошо (кому ты пиздишь, Пак?! Так и скажи, что восхитительно!) развитые грудные мышцы, рельефный пресс, всё те же боксеры, обтягивающие нечто выдающееся, и… пиздецки охренительные бёдра.       Давайте на чистоту… Пак Чимин знает толк в качественных бёдрах: его собственные являются гордостью наравне с ягодицами, может, и не университета, но всего танцевального факультета точно. Всего! И то, что он видит, вызывает у него, нет, не зависть. А повышенное слюноотделение. Причём не только во рту. Чимин, не сводя заворожённого взгляда с идеально прокаченных мускулистых ног, сжимает собственные колени ещё крепче, и подол футболки тянется ниже некуда.       — Я вижу твои соски, Чимин-хëн, — тянет с ласковой хрипотцой «не Тэхëн».       Пак вскидывает смущённо-возмущённый взгляд, собираясь ответить, и забывает вообще, как дышать. Глаза, что насмешливо сверкают, невообразимо хороши: большие, тёмные, как самая непроглядная ночь, когда свершаются самые непристойные дела. Крупный красивый нос и аккуратные влажные губы с поблескивающим в нижней пирсингом, который беспрестанно покусывается идеальными зубами. Ох… Чимин, соберись! Встрепенувшись, он вспоминает, что только что брякнул незваный гость, и прикладывает ладонь к груди.       — Твои соски тоже, знаешь ли, не под семью замками… Ты кто? И что здесь делаешь?       Необъятная грудь приходит в движение и уже через пару шагов оказывается почти под самым носом Чимина, который, как бы ни старался, но не может отвести от неё жмакательный восторженный взгляд. Неосознанно Пак проваливается в мечты, в которых его изящный маленький нос зарывается в эту восхитительную груду мышц, безотрывно наминая ладонями наверняка безбожно крепкие, упругие… Да, Боже…       — Я — Чонгук. Чон Чонгук… Готовлю завтрак. Ты же наверняка проголодался, хён?       Чимин с громким чпоком отлепляет свой липкий взгляд от тискательной груди и, прищурив медовые глаза, шипит:       — А чего это ты «хëнкаешь» тут, Чон Чонгук? И это всё ещё не объясняет, что ты делаешь здесь?       — Во-первых: «хёнкать» разрешил ты мне сам. А во-вторых: разве Тэхён-хён не предупредил, что я займу его комнату, пока он в Тэгу? — в низком голосе Чонгука пусанский диалект искрит непониманием.       Хищный прищур Пака заливает сомнением, и зрачки начинают заполошно бегать из стороны в сторону, пока не натыкаются на полуметровую рукопись на холодильнике. Издав суматошный писк, он срывается со стула, напрочь забыв о скромности и голых бёдрах.       Ой, хАрош… Кого мы обманываем?! Чиминовы бёдра и скромность — понятия взаимоисключающие.       Перетаптываясь от нетерпения быстрее прочитать тэхёнов опус, он совсем не замечает, как сзади его подпирает минимум восемьдесят килограммов всё ещё обнажённого тела.       И вот тогда накатывают флешбэки.       Почти месяц назад один пьяненький Чимин в компании не менее трезвых сокурсников в одном из любимых клубов Сеула устраивал показательные пляски. Восторг толпы от залихватских тазобедренных виляний пьянил не хуже текилы, коей в студенческом организме плескалось в излишке, да ещё и в такт зажигательной старушке Despacito.       Вот тогда он тоже чувствовал за своей спиной горячую, пышущую силой, вожделением и чем-то цитрусовым, о-о-очень подвижную груду мышц. Флешбэки не щадили от слова совсем и понесли Чимина в тёмный закуток клубных коридоров, в котором его на весу втирали в шершавую стену и шептали, какой он потрясающий на вкус.       А затем опять провал.       На следующее утро Чимин проснулся в своей кровати с адской головной болью и двумя засосами. В одежде, в которой тусил и…       В пиздецки засохших, понятно в чём, трусах. Пак не стал их даже снимать, опасаясь за свою нежную эпилированную кожу, и полез в душ прямо в них, проклиная самого себя, память и Тэхёна заодно. Не, а чего он? С ним не пошёл, дома не ночевал, а следовательно, не знает, как Чимин добрался до кровати, с кем и когда.       Успокаивало, что задница была в порядке, а значит, он обошёлся малым. Фроттажем? Дрочкой? Теперь и не вспомнишь…       Пак разворачивается, естественно утыкаясь носом в Чонгука, и, сдержав неимоверное желание прильнуть горящими щеками к матовой, подёрнутой лёгким загаром, раскаченной груди, задирает голову вверх.       — Личные границы, не? Не слышал?       — Мне кажется, мы эти границы стёрли собственными языками, когда вылизывали друг друга в «Muse», — рокочет Чонгук, прижимая Чимина к холодильнику вплотную.       Пак на это резко выдыхает и, подняв руки вверх, не желая (врёт) касаться обнажённой кожи бесстыжего парня, тараторит:       — Я был пьян и ничего не помню, ясно?       — Так давай я напомню, хён… — вязкий шёпот на ухо дополняется касанием влажных губ.       Дыхание Чимина замирает, а затем кухню взрезает его грязный порочный стон. Чонгук не ждёт ответов и согласий: его широкие ладони идеально ложатся на чиминову гордость и в одно мгновение подкидывают изящное тело танцора на собственный торс, одновременно вгрызаясь голодным поцелуем в истерично бьющийся пульс на манящей шее.       Шея, которая, как он помнит, у хëна неимоверно чувствительная, как и упругая задница, что так охренительно сейчас подрагивает в его руках.       — Что ты творишь… а-а-ах… блядскийтыбоже… — успевает выстонать Чимин, как его затыкают мокрым поцелуем, в который Чонгук рычит, словно зверь, наконец дорвавшийся до своей добычи.       О, да-а..       Перевестись из Пусана в Сеул посреди учебного года было лучшим решением в его жизни. И если первое время он только привыкал к суматошной студенческой жизни в столичном универе, то стоило однажды посетить выступление танцевального факультета, как его сознание поменялось на до и после. Студент третьего курса Пак Чимин лёгким взмахом длинных охуительных ног выбил из Чонгука здравомыслие, спокойный сон и остатки совести. А когда ему удалось совершенно случайно познакомиться с Тэхёном, то жизнь заиграла новыми красками и безудержными планами по завоеванию звезды танцевального факультета.       Сложность состояла в том, что Чимин редко где появлялся, кроме тренировочного зала и лекционных аудиторий, но вот месяц назад Чонгуку повезло. Тэхён, зная о стенаниях донсена, обрадовал новостью, что Пак отправляется в «Muse» на празднование дня рождения однокурсника и что явление это редкое, но меткое, так как напряжение от учёбы имеет свойство накапливаться и Чимин раз в «пятилетку» разрешает себе спустить пар. И если Чонгук всё правильно сделает, то вполне вероятно, «спустить» им посчастливится вместе.       Чон в тот вечер немного припоздал из-за тренировки, поэтому застал уже разнузданного в хмель Чимина. Успешно заткнув совестливый шёпот куда подальше, Чонгук пошёл на абордаж, решив с голосом разума разобраться чуть позднее.       После вспышки страстных обжиманий, что привели к обоюдному оргазму, Чонгук всё же решил, что на сегодня достаточно. Хорошего помаленьку, так сказать… Начало положено, а там и до свадебных тостов недалеко.       Вот только хëн так нафестивалился, что напрочь всё забыл. Это уже инфа-сотка от Тэхёна.       Затем Чимин снова закопался в учебные будни и выматывающие тренировки, не замечая ничего и никого вокруг. Даже громадный локомотив, выстраивающий каждый раз свой собственный маршрут по универу, прущий по чиминовым пятам.       И вот Чонгуку снова выпал шанс, который он, блять, точно не упустит. Благослови Тэхёна, всё святое в этой жизни, которому до тошноты надоел хмурый гундящий Чонгук, но когда от Кима пришло очередное сообщение, что он сваливает в Тэгу на несколько дней, вся общага вздрогнула от предвкушающего брачного рева студента второго курса спортивного факультета. Прилетевшая следом эсэмэска «Только не сожри его, умоляю!» осталась проигнорированной, ибо именно этим Чонгук собирался заняться в надвигающиеся выходные.       И ему, в принципе, это прекрасно удаётся прямо сейчас.       За спиной Чимина, конечно, не шершавые клубные стены, а вполне себе гладкая дверца холодильника, с которой летят к херам магнитики, записки и их с Тэ фото. А всё потому, что один незнающий тормозов локомотив размазывает его своей страстью. Именно это возвращает на место недостающие звенья событий, случившихся между ними в ту ночь.       Месяц назад этот самый Чонгук вот точно также заставлял Чимина давиться собственными стонами. А после того, как его накрыл фееричный оргазм, Пак просто отключился.       Вот и сейчас Чимин чувствует, как темнеет перед глазами от зашкаливающего возбуждения. Но в данный момент утро, и он трезв, а значит, всё ощущается в разы острее, слаще и горячее.       Чонгук наминает восхитительную задницу с таким рвением, что в какой-то момент белый хлопок боксеров Чимина не выдерживает жестокого вандализма и трещит по швам. Этот звук становится стартом того, что в корне переворачивает представление Пака о его кинке на силу.       Чимин звонко взвизгивает, когда в один момент Чонгук его подкидывает выше, буквально усаживая его на собственные плечи. Всё так же придерживая чиминову гордость, теперь уже абсолютно голую, обеими руками, он делает шаг в сторону и упирает верещащего на нём парня в ближайшую стену. А затем, едва прислонив его, задирает футболку повыше и насаживается своим голодным жарким ртом на истекающий возбуждением аккуратный член Чимина.       — Что ты дела-а-ах-х ты ж…       Чонгук его-таки жрёт… Вылизывает от самой мошонки и до розовой налитой головки. Задерживается на ней и опускается до самого основания, втягивая щёки.       Чимин даже стонать не может: в моменты, когда он вообще способен сделать глоток воздуха, из него рвётся восхищённо-отчаянный скулёж. Дыхание летит к чёрту, в глазах всё же темнеет, а сердце стучит так, что эхом отдаётся в простату. Низ живота горит пламенем, а рычащий на его члене Чонгук пускает электрические разряды до самых пяток.       В какой-то момент накал становится нетерпимым, и Чимин впивается этими самыми пятками Чонгуку в бугрящиеся силой плечи, натягивая дрожащими ладонями бритую голову до самого лобка, и кончает. Громко, много и до звёзд под прикрытыми веками.       А этот локомотив даже не давится. Лишь дышит тяжело, подрыкивая во влажную нежную кожу, и глотает.       У Чимина слабеют ноги, повисая на разлёте каменных плеч, и он чувствует, как его аккуратно с них снимают. С них и с бесстыжего рта…       Чонгук ставит его поровнее, мягко придерживая за талию, и, уткнувшись в острую скулу всё ещё задыхающегося хëна, хрипит:       — Пойдёшь со мной на свидание, Пак Чимин.       — Это…был… не вопрос, — спотыкаясь о каждое слово, роняет Пак.       — Нет.       — Хорошо. Но только после экзаменов.