Лаванда и хлеб

Конхо не любил цветы. В них было что-то притворное. Слишком яркие, слишком хрупкие, слишком требовательные. Как люди, которые улыбаются в лицо, а за спиной вянут. Каждое утро он проходил мимо цветочной лавки, что располагалась в переулке напротив его пекарни. Яркая витрина, ленты, бирюзовая вывеска и глупое название — «Цветом по коже». Он никогда не заглядывал внутрь. И точно не ожидал однажды найти у своей двери подсолнух. Один. Без записки. Просто аккуратно прислонённый к стеклу. Он выбросил его. Быстро, почти сердито. Но почему-то в тот день всё пахло подсолнухом. Даже хлеб. Он вошёл в пекарню в среду. Щуплый парень с пакетом лаванды в руках, в растянутом свитере и с заломленными на лоб светлыми волосами.Дерзкая улыбка и лёгкая небрежность в движениях. Весь как лето в теле человека. — Тебе бы лаванды в крем добавить, — сказал он, даже не поздоровавшись. — А то у тебя всё на вкус как у человека, который живёт в голове, а не в теле. Конхо медленно поднял взгляд от прилавка. — Простите? — Не извиняйся. Просто совет. Я Хёнбин. Цветочник. Иногда раздражающе честный. Но чаще — полезный. Он протянул руку, небрежно. Конхо не пожал. — Конхо, — ответил он сухо. — Пекарь. Блондин сел к окну, словно уже всё знал. Сколько сахара в круассане, сколько слов нужно сказать, чтобы запомниться. И он запомнился. Запахом лаванды, лёгким голосом и тем, как на прощание сказал: — Я оставляю цветы только тем, кто мне интересен. А подсолнух самый честный из них. Он стал приходить каждый день. С мятой, с шалфеем, с историями о клиентах и соседях, с колкими замечаниями и такими же лёгкими прикосновениями взгляда. Он ел только круассаны с вишней. Пил кофе без сахара. А потом исчезал, оставляя после себя запах зелени и странную лёгкость, как будто в пекарне стало больше воздуха. Конхо говорил себе, что ему всё равно. Но однажды с утра сам достал банку сушёной лаванды и начал месить тесто. Просто… попробовать. Просто узнать, какого вкуса бывает жизнь, если немного выйти за границы рецепта. На следующей неделе, когда дверь не звякнула оттого самого, уже до боли знакомого прихода, Конхо почувствовал... странное. Он мешал тесто, выверяя граммы муки, рассчитывая температуру воды. Всё как обычно. Но руки двигались машинально. Внутри же что-то дрожало, как дрожжи в тепле: мелко, неуловимо. Не тревога, нет. Просто... отсутствие. Хёнбин не пришёл ни за круассаном, ни с новым ароматным пучком. Не сел к окну, не оставил очередную дерзость вполголоса. Не дотронулся взглядом, как делал это, будто невзначай. И вот уже лаванда в стеклянной банке на полке не аромат, а воспоминание. И кофе вдруг кажется горьким. И круассаны слишком ровными, слишком правильными, как будто потеряли вкус игры. Он сказал себе, что это ерунда. Люди пропадают. Уходят. Возвращаются. Или нет. Но к полудню Конхо уже трижды выглянул в окно. Просто… посмотреть. А под вечер всё-таки снял фартук, сказал помощнику, что выйдет на минутку, и шагнул в переулок, где бирюзовая вывеска обычно смеялась с него цветами. Лавка была открыта. Изнутри доносился глухой голос радио, запах зелени и сырой земли. Но за прилавком никого. Он шагнул внутрь. Цветы были повсюду: в ведрах, в вазах, в растрёпанных корзинах. Они будто заполнили пространство собой — беспорядочно, свободно, как сам Хёнбин. Конхо не знал, зачем пришёл. Он просто стоял посреди лавки, пока из-за шторки не появился тот самый светловолосый парень — в поношенной футболке и с прядями, торчащими в разные стороны. — А вот и ты, — сказал Хёнбин, будто это он ждал. — Ты не пришёл, — вырвалось у Конхо раньше, чем он смог выбрать другое слово. Более безопасное. Менее... уязвимое. Парень замер. Потом мягко улыбнулся. — Захотел узнать, каков ты на вкус, если немного соскучишься. Конхо не знал, что ответить. В горле пересохло. Цветы вокруг него пахли слишком ярко, слишком живо. Словно всё это ю не просто лавка, а чья-то жизнь, в которую он сейчас вступил в грязной обуви. — Лаванда получилась, — только и выговорил он. — В креме. Я попробовал. — И? — Мягко. Но немного горчит. — Как тоска? Пекарь кивнул. Хёнбин подошёл ближе, всё ещё улыбаясь чуть слишком легко, чуть слишком внимательно. — Знаешь, я не всегда приношу цветы просто так. Иногда я хочу, чтобы кто-то понял, что он может быть важным. Не сразу. Не навсегда. Но хотя бы сейчас. — А если он поймёт только тогда, когда ты исчезнешь? — Значит, пора вернуться. Как подсолнух, — блондин склонил голову. — Только этот раз я хочу, чтобы ты его забрал. Он протянул руку, в которой всё тот же одинокий подсолнух. Честный, слишком яркий, почти смешной. Конхо держал цветок, будто это было что-то слишком хрупкое, и всё же не мог оторвать взгляда от Хёнбина. — И что теперь? — Теперь? — блондин шагнул ближе, так что между ними остался только запах лаванды и сырой земли. — Теперь ты можешь перестать делать вид, что тебе всё равно. Он почти рассмеялся, но смех вышел мягким, тёплым. И в этом смехе Конхо вдруг услышал то самое «лето в теле человека». Хотелось сказать что-то сухое, привычное, защитное, но слова растворились, когда Хёнбин наклонился ближе. Не поцелуй, нет. Всего лишь лёгкое касание лба к его щеке. Как проверка. Как вопрос. Парень замер. А потом понял, что впервые за долгое время не хочет быть осторожным. — Завтра, — сказал он хрипло. — Приходи завтра. Я попробую снова. С лавандой. Или с тобой. Хёнбин улыбнулся так, будто услышал именно то, чего ждал. — Смотри, пекарь, — шепнул он, — а то я возьму и привыкну.