Больше, чем

Арсений — Вы что, в баню вместе ходите? — удивилась однажды жена Стаса, потому что кто-то упомянул несметное число родинок Арсения. Они ее тогда заверили, что на такую ерунду у них времени не имеется. Хотя в баню они, конечно, вместе ходили. В самом начале еще своей истории, до того, как первые серии «Импровизации» появились на телеке. И под одеждой не совсем такими, какими их представлял Арсений, оказались. Хотя, если задуматься, то ровно такими, какими и должны были… Антон вот оказался набором палок, Сережа — сильно волосатым, а Дима — чуть располневшим греческим богом с огромным членом. И вроде между застенчивыми палками и каким-никаким, но богом, Арсению бы выбрать бога. Но, во-первых, Дима был не только скучно-гетеросексуален, но и на тот момент счастливо женат. А во-вторых, было совершенно не важно, что Арсений собирался выбирать сам, потому что глупое его сердце не смогло не совершить самый идиотский поступок и вопреки всему не влюбить своего хозяина в совершенно не подходящего для этого Антона. Хотя, признаться, внушительность Диминого члена еще некоторое время не давала Арсению покоя по ночам. Но Арсений любил мужчин, поэтому варианта как-то сразу забыть этот факт чужой анатомии у него не было — потребовалось время, чтобы отвлечься и окончательно переключиться на пресловутые неподходящие палки. Которые, кстати, хоть и смотрели на Арсения с открытым ртом, после съемок тоже достаточно гетеросексуально сбегали пить пиво и ебаться с какими-то девчонками. Имелось подозрение, что пива там было больше, чем ебания, ну не просматривалось у Шастуна вайба главного осеменителя, но Арсений, конечно же, таких подробностей не уточнял. Время шло, Антон увеличивался в размерах, вцепиться зубами хотелось уже не в палку, как подзаборной собаке, а в мягкую приятную ляжку, как прикормленному лабрадору, разбалованному чужим вниманием. Потому что Антон Арсения баловал, конечно. Смотрел, смотрел, смотрел, ржал с любой глупой шутки и самым первым проверял, все ли в порядке, если у Арсения что-нибудь было не в порядке. Но после съемок все равно ехал к своей — одна у него была, не по семь сразу, нет, одна. Потом, правда, другая. И Арсений привык, что чувства его осенней жухлой травой забиты ему меж ребер, будто какой-то бесстрастный дворник законопатил их туда на вечную зиму, потому что никому они были не нужны. Антон Никаких мыслей о том, что Арсения можно желать потрогать, у Антона изначально не было. Точнее, так. Антон с детства не был завистливым и в пустые мечты о невозможном не ударялся. Хотеть дорогой конструктор с настоящими резиновыми колесиками для машин — это он хотел, ну так мама ему его и подарила в конце концов. Эта мечта относилась к категории реализуемых. А отнять у случайного прохожего многоскоростной велик или поехать в Испанию познакомиться с Роналду — подобное маленькому Антону только во сне могло сниться, всерьез он такие варианты своего жизненного пути не обдумывал. Во взрослом виде Арсений ему тоже иногда снился, как тот велик в детстве, но следы таких снов он со смущением отстирывал и забывал. Но где-то это все равно копилось. То, что не снаружи и можно отстирать, а то, что внутри и постепенно, кирпичиками во что-то складывалось, помимо Антонова разумения. У Арсения была ужасная манера поправлять волосы — которая томила что-то в Антоновом сердце — и не менее ужасная манера задирать как-нибудь так одну из своих ног, что джинса натягивалась — которая томила что-то у Антона уже в другом месте. Но чтобы потрогать, залезть пальцами под пояс и под резинку и там, поглубже, ухватить — о таком Антон очень долго и правда не думал. Но потом случился очень длинный тур с большим количеством пьянок после концертов, где Арсений, сидя, скажем, на коленях на ковре очередного гостиничного номера, особенно бесстрастно и красиво говорил полнейшие глупости, и Антон сдался. — А как же твоя девчонка, — спрашивал Арсений позже, и Антон путанно объяснял ему что-то про расставания и странные договоренности, в какие Арсений и вникать-то поначалу не желал. Ему-то хотелось в ответ простого и сердитого, например «какие могут быть девчонки, когда есть такой красивый ты, Арсений, свет моих очей», но так разговаривать Антон, увы, не умел. Еще позже и Антон научился быть похитрее и потоньше, и Арсений во все вник. А пока же Антон, впервые врезавшийся в собственные нечестивые мысли, учился справляться с возбуждением, которое оказалось весьма простецким и никаких розовых соплей и абстракций больше как отмазку не принимало. Антон видел плечи, шею, бедра, даже глупые голые лодыжки, и Антон окончательно и бесповоротно хотел все это трогать. Но трогать, конечно же, было нельзя. Арсений Когда Арсений наконец-то тоже понял, что Антон смотрит на него не просто, как на статую Давида, а как на статую Давида, которую тянет нагнуть и выебать, он, признаться, несколько даже опешил. Начало хотеться всего одновременно: заставить за собой бегать, ничего не позволяя, выстебать и засмеять, а еще резко спровоцировать на что-нибудь стыдное и приятное. Вместо этого получилось только смутиться. Арсений уехал в Питер и занимался там чем-то рутинным, стараясь отвлечься, потому что все вдруг оказалось реальным и реальностью этой своей пугающим. А ведь забитой меж ребрами листве было уже много лет. Антон наверняка просто что-то перепутал в своей голове, все это было невозможно и никак нельзя. Спустя семь дней, сидя в сапсане по дороге на съемки, которые неотвратимой цифрой жгли его календарь всю эту неделю, Арсений понимает, что Питер не помог ему ничем, и он волнуется, как не волновался со времен вступительных экзаменов. Как, как посмотрит на него Антон, когда они вновь вместе окажутся в студии — повторит ли тот недельной давности свой прищур, которым он кушал Арсения без ножа и вилки, или это была аномалия, флуктуация, иллюзия?.. Арсений крутит эти сомнения в голове бесконечно, пока не запинается о жаркий, чуть затравленный и заранее будто извиняющийся взгляд зеленых круглых глазок. То есть Антонов фирменный, самый любимый — оп, таких слов мы не произносим даже мысленно — Арсений судорожно сглатывает абсолютное отсутствие слюны у себя во рту и закашливается. После съемок он пытается слинять как можно быстрее — чувствует себя мультяшным соником, разгоняющимся перед стартом в маленькое бешеное колесо — но мокрая ладонь ложится на его запястье, и никуда сбежать он уже не может. Антон со своими умоляющими взглядами и знающими ухмылками… Ебаный в рот. В рот ебаному быть, судя по всему, предстоит Арсению, и он как-то подсобирается молча, готовясь к этой роли еще в дороге. Он сидит чуть боком, не расслабляясь, в Антоновом «Тахо», и не то что ужасается происходящему, а скорее усилием воли ставит все свои мысли и эмоции на мьют. Антон пахнет концом рабочего дня, дезодорантом, креветочным салатом — фу — и сигаретами. Он рулит, обхватив руль длинными пальцами, посматривает искоса, из его кудрей сбоку торчит большое ухо — сердце Арсения бьется, как ненормальное. Что будет? Как оно будет? В полной мере Арсений понял отличие секса с мужчиной от секса с женщиной давным-давно, когда очутился в кровати с одним тогда интересующим. Упав сверху, тот как-то сразу толкнулся мощным звериным движением Арсению меж разведенных в спешке ног. Ноги были все еще в штанах, но получившийся эффект все равно потряс воображение Арсения навсегда, и больше с женщинами он не спал. Дети у него родились совсем по другой схеме и по другим причинам. Об этом, впрочем, сейчас совсем не думается, а думается о том, что Антон же понятия не имеет, что делает и зачем, и получится ли как-то компенсировать это двумя — бог даст — эрекциями и тем, как сильно у Арсения горячо в животе, и дрожат, кажется, даже пальцы?.. Антон Внутри Антона два волка — один боится, а второй боится так сильно, что находится на грани того, чтобы обоссаться… так было утром, до того, как Арсений вошел в студию, весь какой-то тонкий, ртутный и встрепанный. Осознав, как сильно обрадовался, просто его увидев, Антон неожиданно успокоился более, чем на семьдесят процентов, и выстроил план. Ладошки все равно были мокрые, когда он улепытывающего Арсения поймал на выходе, но уверенность в движениях имелась. И в машину он Арсения запихнул достаточно спокойно, и довез без аварий, и в замок двери попал ключом с первого раза, даром, что Арсений почему-то в коридоре взял его под руку и теперь жмется рядом, точно подросток, не знающий, пустят его в квартиру или нет. Такой Арсений Антона умиляет, но не устраивает. Заведя в дом, он выдает Арсению тапки и показывает, где мыть руки, потому что для Арсения эти глупости важны. Моет руки и сам. А потом напускает на себя максимально кроткий и готовый, чуть что, рассыпаться в извинениях вид, чтобы Арсений смог вернуть наконец-то свое естественное нахальство и начать командовать, как привык. В чем в чем, а в динамике атмосфер Антон разбирается, это у него профессиональное, хотя в резюме о таком и не напишешь. Почти заискивающе спрашивает он, что Арсению дать, что принести и чего налить, и видит, как уходит из лица того острое напряжение и возвращается блеск в синющие глаза. Одно биение пульса, второе, третье — и вот Арсений уже насмешливо комментирует попытки Антона быть гостеприимным хозяином, шутит что-то про валяющиеся на полу в кухне носки и, смелея, принимается озираться, словно кот в новом помещении. Пьет полстакана воды. Оглядывает и потом обходит даже слегка территорию, если дорогу из кухни до комнаты можно назвать обходом, отмечает безмолвно отсутствие женских вещей — Антон все видит. Чего он так боится, Антону понятно не совсем, потому что Арсений, в отличие от него, вовсе не герой миллениальского знаменитого пирожка «я никогда не спал с мужчиной, ну то есть нет, конечно, спал, но просто спал, совсем без секса, ну то есть что считать за секс». У Антона за плечами из данной сферы — два пьяных поцелуя, колющихся щетиной и пахнущих пивом, в универской общаге, где он даже не жил — и все. У Арсения точно были какие-то мужики, одного Антон сам видел, хотя Арсений шифрующейся лисой тогда занырнул в тонированный бээмвэ у выхода из питерского зала, прикладывая много усилий, чтобы никто и ничего и не дай бог. Но у Антона радары работали четко уже тогда. Чего он так боится, Антону понятно не совсем, и вместе с тем очень даже понятно. Перебивая какие-то очередные шутки, Антон подходит к нему вплотную и, хорошенько вдохнув, обнимает его, вжимаясь одной ладонью в мышечную изящную спину, а другой в затылок, и утыкает его говорящим ртом себе в шею. Арсений на мгновение замирает. Вдыхает тоже, выдыхает. Потом, видимо, освоившись, изворачивается поудобнее и ползет уже своими ладонями Антону вдоль боков — подмышками и за спину. Приятные мурашки взрываются за его движениями, точно маленькие фейерверки. Арсений пахнет дорогим парфюмом и детским стиральным порошком — видно, другие раздражают его кожу. Это очень мило и довольно глупо. Антон млеет. Антон, вообще, от многого, связанного с Арсением, млеет. Когда тот начинает орать, злиться, лезть на стол посреди съемок и краснеть, потому что что-то окончательно довело его в поведении гостя, гостьи, Поза или Всевышнего, и чайник в его голове вскипел. Еще больше млеет — пару минут спустя, когда Арсений приходит в себя, и по лицу его явственно видно, что он и сам не может поверить в то, что только что был на столе, и только хлопает тихонечко темными ресницами и неловко смотрит в пол. Антон не против немножечко постоять так и помлеть. Все успеется. Арсений В голове у Арсения решаются сложные математические задачи. Хотелось бы отправить Антона в душ, потому что все эти шуточки, когда гостья в «Громком Вопросе», сообщает, что она в каком-то контексте чистенькая после ванны, а Арсений слегка подпрыгивает, они не просто так шуточки — Арсений, увы, и вправду довольно брезглив. А чистеньких и свежепомытых уважает особенным уважением. Но любовь, обычно, в нем все-таки перевешивает брезгливость, и он может и детскую попу вымыть, и за Сережей морс допить. Где на шкале от детской попы до сережиного рта располагается жмущийся к нему большой и сопящий Антон, Арсений не знает, и пока что сам больше радостно волнуется, чем возбужден, так что желания немедленно стечь на колени не испытывает. Хотя — такое выглядеть будет очень секси. А это уже причина, чтобы задуматься. Арсений смотрит себе под ноги, но пол предательски оказывается без ковра. Ладно, математические задачи не такие уж и сложные. Арсению определенно не хочется на твердый пол, а хочется продолжать ласкаться в плотных объятиях потенциально грязноватого Антона. Кстати, о ласках. Он поворачивает голову и понимает, что вот сейчас, наконец, будет пройдена окончательная точка невозврата, и, зажмурившись, бросается сломя голову со стометрового зиплайна — то есть робко прижимается к сердечку Антоновых губ. Наверное, если бы где-то стояли счетчики, отмеряющие динамику происходящего, их стрелки бы задрожали сейчас в предвкушении. Будет ли Арсений нагло и скользко пролезать Антону в рот, или, наоборот, пошире откроет собственный и будет наслаждаться гаргантюанскими движениями чужого языка? Как быстро они вообще перейдут на глубину? Будет ли Арсений своими клычками кусать за пухло-розовое, или, наоборот, подставится под укусы мелких Антоновых зубов? Издаст ли кто-то из них мычащий звук, как будто ждал этого поцелуя слишком давно? Запрокинется ли чья-то голова, ослабнут ли колени? Кто будет напирать, а кто сдаваться? Арсений бы рад проверить такие счетчики, но он совершенно не успевает улавливать, на самом деле, деталей происходящего — они целуются мокро и быстро, вот что он может уяснить себе в точности. Ладонь Антона, впрочем, держит его за затылок, направляя голову — ладно, ладно, тут понятно. Антон просто выше. Антон Пора мления закончилась. Как сквозь марево вспоминает он все свои нелепые отговорки — больше для самого себя, конечно — что не такой уж фанат секса и что важнее полежать рядом, и неозвученные, но рабочие мысли про то, что раз в две недели вполне достаточно, к тому же не мальчик уже. Все это разбивается в пыль яростным движением отбойного молотка — собственного сердца — что застучало вдруг так часто. Захлестывает его желанием черным, слепым. Арсения хочется сожрать, хочется вдавить его в кровать и как-нибудь в него проникнуть. Хочется распластаться по нему, а потом сделать все, что Арсений захочет. У Антона кружится голова. Антон пропихивает его к широкой своей постели и роняет в нее. Может быть, Арсений хотел понежнее. Может быть, Арсений хотел побольше слов. Они ничего путного не сообщили друг другу с тех пор, как Арсений утер рот ладонью от воды, отправился выискивать что-то из кухни вглубь квартиры, понял, что попал в спальню, и замер, продолжая, впрочем, что-то говорить, а замолчал уже только в горячую кожу Антоновой шеи. Но та бессмыслица не считается, обычная неловкая попытка заполнить словами пространство, которое теперь можно было смело заполнять шарящими ладонями и мокрыми губами. Может быть, Арсений ничего такого, вообще, не имел в виду, или имел в виду что-то другое, но тонкая кожа его живота с запятой шрама горит под пальцами и языком Антона, когда тот, дурея, задирает вверх его футболку. Крепкие пальцы, дрожа, вплетаются Антону в волосы, больно царапая с непривычки. Антон отстраняется, перескакивая взглядом с быстро моргающих глаз на кривую улыбку, и все-таки спрашивает, хрипя сквозь согласные: — Можно?.. Хочешь?.. — и получив согласный пинок коленкой, уточняет, — а чего хочешь, а? Арсений темнеет радужкой, меж его бровей собирается морщинка — думает секунду, две, пихает Антона сам — легко ворочает его, сильный ведь, как жилистая гончая. Больше предназначен для бега, для стелющегося полета над землей, но и двинуть может так, что мало не покажется, или вот так, опрокинуть на спину. Зажать металлическими своими бедрами. Впрочем, на секунду — тут же тушуется, кидает взгляд почти испуганный — слишком однозначная позиция, когда он вот так вот, верхом. Ползет сразу ниже, делая вид, что так и было задумано, расстегивает ширинку Антону так быстро, что тот не успевает даже понять, что именно он сделал своими ловкими пальцами. «Сосать собрался», думает Антон. Со смесью ужаса и восторга смотрит он на то, насколько деловой у Арсения становится вид. Секундное замешательство прошло, Арсений уже явно рассчитал все, что делает, у себя во встрепанной головушке. Антон гладит его по щекам и за ушами, неловко почесывает, на что Арсений поднимает брови, хмыкает, но не отстраняется. Первое прикосновение языка обжигает больше даже осознанием, кто у Антона лежит между бедер сейчас и почему. Становится немного стыдно, и Антон задирает голову и смотрит в потолок, откинувшись на локтях. Может, и к лучшему, потому что Арсений явно слишком хорошо умеет то, что делает — уже спустя несколько секунд Антон непроизвольно дергает бедрами вперед, и если бы Арсений его не придерживал, то непременно подавился бы. Ебаный боже, он реально гей. Арсений, в смысле. Антон — Антон просто впервые в жизни получает такое море удовольствия от простого минета. Не стоит думать, почему. Волки внутри Антона поменялись: теперь один из них простой мужик, который хочет дотолкаться Арсению в рот, потому что тот почему-то даже не дразнится, как можно было бы ожидать, а сосет, будто выполняет сверх-ответственную задачу. А какой дурак от такого отказывается? Когда ровно по правильным нервам там бьет, все как надо, ритмично, и остается всего чуть-чуть скользкого горячего удовольствия, и в ушах уже зашумело даже?.. А второй волк в ужасе от того, что Антон даже штаны с Арсения не снял, не посмотрел, насколько бледный у того зад и, вообще, что там да как. Антон в смятении изгибается, но остановиться уже не может. Арсений со своими втянутыми щеками и заострившимися скулами хорош, как языческий вредный бог какого-нибудь лукавства. О нет, это уже получается Антон на него все-таки смотрит. Арсений стреляет в него ответным взглядом — на поражение, синим и торжествующим — стоит у Антона так крепко, что, наверное, само по себе является комплиментом. Ехидный обычно язык умело облизывает головку, щекочет — и все, все. Арсений на финише знающе вбирает в рот глубоко, конечно, он ведь понимает, как это с той стороны ощущается, когда хочется мягкого засасывающего вакуума в конце. Антон стонет, как девчонка, и робко перебирает пальцами темные пряди. Арсений Сплюнув в полотенце, которое валялось тут же, на кровати, Арсений отстраняется, учащенно дыша и стараясь успокоиться. Его знатно переебало, а ведь сейчас надо быстро включить мозг. Так, ну он одет, значит, можно сбежать относительно быстро, надо только… — Арс, — хрипло зовут его сверху. У Антона опять такой молящий взгляд, что Арсению хочется его пнуть. А еще навалиться сверху и никогда не отпускать, — иди сюда? Арсений кривит губы. Внутри поднимается волна возмущения, потому что он понятия не имеет, что отвечать. Но большие руки уже тянут его за плечи вверх по кровати, прижимают к себе — фу, они уже оба потные. Арсений утыкается лбом Антону куда-то в плечо, чтобы не смотреть в лицо. В квартире тихо — только мерно жужжит какой-то девайс, наверное, комп или кондиционер. Арсению врезалась его футболка подмышками, живот весь в чужой слюне, член неудобно давит в ширинку. Словно прочтя его мысли, Антоновы ладони продолжают путешествие по его коже и робко тянут его за подол, заставляя задрать руки. Почему Арсений его слушается, непонятно, но тело как-будто слегка живет своей жизнью сейчас. Полминуты назад Арсений собирался сбегать, а тут, как будто бы, наоборот, способствует отсрочке процесса. — Ох, ну нихуя себе, — комментирует Антон непонятно что, потому что Арсения без рубашки он видел примерно тысячу раз в своей жизни. Арсений судорожно приглаживает растрепавшуюся вконец челку — вдруг некрасиво теперь. Почему он так нервничает? Потому что Антон кончил, и ему теперь не факт, что… У Арсения нет больше козырей. — Ты из вежливости не заливай, — нейтрально замечает он. Чтобы смягчить резкость, напрягает мышцу, играючи хвастаясь бицепсом. Но Антон не смотрит на его бицепс — он смотрит прямо ему в глаза. Арсений отводит взгляд. — Охуел, Арс? — он даже не успел посмотреть обратно, а его уже так, со скошенным взглядом, и целуют. Время перестает идти мучительно медленно и вновь разгоняется летящим под откос поездом, а окружающая действительность становится пестро-горячей. Арсения укладывают на лопатки и целуют, глубоко и неприлично. Шершавые подушечки Антоновых пальцев скользят по его соскам и под ребрами, расстегивают пуговицу его джинсов, ерошат там аккуратно подстриженную шерстку. Обхватывают член — Арсений мычит и гнется. Щеки заливает красной волной, аж душно становится — вдруг его член слишком маленький или чего еще Антон подумает, ведь наверняка же никогда раньше… Мысль не формируется, потому что ему уже дрочат, и он отчаянно упирается пятками в постель и старается не скулить слишком уж высоко. Антон улыбается ему в щеку, трется носом в ухо, кусает за мочку — чуть-чуть, совсем не больно. — Хорошо так?.. — конечно, этот болван будет спрашивать. Арсений снова злится, но мокрая головка так приятно скользит в большой ладони, чем-то смазанной — когда успел? Хотя это его кровать, понятно, что путь от руки до смазки тут самый проторенный… Сил возмущаться вслух нет. — Умгум. — А еще что хочешь? — не унимается Антон, и Арсений, вообще-то, ничего не хочет, все уже и так хорошо, но Антон вдруг выпрямляется, перенося вес назад, и высвобождая себе еще и вторую руку. Что очень плохо, потому что, во-первых, он уставляется Арсению между ног, а во-вторых, лезет ниже. Арсений протестующе мычит и тянет его, укладывая обратно сверху на себя. Антон, однако, не сдается — заваливает их обоих на бок, так, что руки его все равно обе могут мять Арсению снизу все, что им заблагорассудится. Арсений агрессивно целует его, чтобы отвлечь, но та рука, что не дрочит, ползет все равно меж его ягодиц, расталкивая их мягкую плоть, и принимается наглаживать прямо-таки пальцем прямо-таки по… — Шаст, — злобно шипит Арсений ему в рот. — Не надо? — уточняет Антон. Его средний палец нежен и настойчив. Другая рука притормаживает на головке, медленно ее массируя. Арсений сейчас взорвется к ебаной матери. Вместо ответа он пытается Антона яростно укусить, но получается только ткнуться в чужие губы своими открытыми и позволить вылизывать свой рот, жалко дыша. С чего такие подставы от организма, Арсений не знает, может, все дело в том, как давно он всего этого ждал. И чего сейчас стоит это искреннее, напористое Антоново желание что-то с ним… желание чего-то с ним. Спустя несколько мгновений палец проскальзывает вглубь, нащупывает искомое и принимается нещадно его потирать. Мечущийся Арсений выстанывает Антону в рот бессвязное и окончательно отключает способность себя контролировать. Вырубит от удовольствия и от нервов, так вырубит. Он уж точно не в первый раз в постели с мужчиной, но сейчас прошлое не имеет никакого значения, потому что… Да хотя бы потому что даже на эти руки он смотрел уже слишком давно, на пальцы эти длинные, в кольцах и без, на нарочитые манерно-шутливые жесты, и даже на совершенно не нарочитые, самые что ни на есть обычные жесты, которые все равно отвинчивали Арсению крышечку, заставляя ерзать и класть ногу на ногу в самые неподходящие моменты их рабочей жизни. Теперь эти пальцы ласкают его внутри и снаружи, и каким-то чудом находят правильные силу нажатия и скорость, а может, Арсений просто настолько возбужден, что привередничать не смог бы, даже если бы постарался. Он зажат между ладонями Антона, язык Антона скользит внутри его рта, и в уголках глаз Арсения скапливаются слезы от того, как ему хорошо. Весь красный и разгоряченный, он дергается вслед за Антоновыми движениями, его член сочится смазкой и стоит так твердо, что счет переходит на секунды. Вслушавшись в его стоны, Антон бросает все предосторожности и дрочит внутри и снаружи быстро и точно. Это слишком охуительно — уделывая ему руку горячим, Арсений почти что улетает в обморок, по крайней мере, секунд на пять его точно вырубает. Последнее, что он слышит закладывающими ушами, это какое-то нежное воркование, но на это он сейчас точно не готов, так что навалившуюся вдруг тишину принимает почти с благодарностью. Антон и Арсений Антон частенько выбирает какие-то ужасные выражения, но Арсению это даже нравится, хотя он не признается, конечно. Арсений возвращается с пробежки, мокрый до нитки, мокрый до самой последней клеточки своей кожи. Конечно, именно эти клеточки Антона и интересуют. Ну что, мой хороший, замерз? Дай сюда попу свою холодную. Чего такая холодная? Совсем холодная, и яйца холодные. Дай погрею. Большие горсти теплых его ладоней немедленно нашаривают все вышеозвученное и сжимают, как будто бы им так по инструкции написано делать. В этом нет даже ничего особенно эротичного. Это простое человеческое Антоново желание пожамкать, ну а главное — действительно, погреть. Много чистой заботы. Арсений за эти месяцы, что они вместе, уже начал понемногу привыкать, что так тоже бывает. Арсений жамкать себя позволяет. Расслабляется на несколько секунд, жмется лбом в Антоново плечо, которое хоть вширь теперь и велико, наощупь сверху все равно кость. Дышит. Потом выпутывается и идет в душ. Пока Арсений греется там под струями, Антон не входит и не лезет — знает, что Арсению нужно немного и самому переключиться на домашний режим, выровнять после бега не столько дыхание, сколько собственную способность воспринимать мир помедленнее. Хотя секса Арсению все равно хочется, адреналин в крови замешан с тестостероном после физической-то нагрузки. Он медленно обводит пальцем мокрую головку слегка напряженного члена. Подрочить будет быстрее, но хочется не этого. Выходит он без полотенца. Антон играет в плойку — усердно — язык вон высунул даже. Арсению везет, проигрывает он как раз на третьем шаге Арсения из ванной. Опускает джойстик, мажет взглядом — отстриг патлы опять, никакой трогательной кудрявой челочки теперь, а взгляд исподлобья все равно тот же самый — одновременно вопросительный и знающий. Ему даже смотреть Арсению на член не надо, хотя, в целом, Арсений голый, тут и громковопросный Поз бы догадался, к чему такой намек. Только Поз, даже с его большим членом, тут не при чем, нужен Антон с членом обычным, по-идиотски любимым. На Антоне шмотки еще со съемок — не переоделся, негодяй — ммм, что это, какая-то цепь? Рубашка темная, и тоже с золотым отливом. Пижон-модник, утащил опять домой что-то из гардероба и рад, сорока. А еще пишут, что жеманство — это к Арсению. Да они просто забывают о том, насколько Антон новой своей эры обожает надеть тысячу побрякушек, усесться в кресло и раздвинуть ноги пошире перед камерой. Просто в его случае раздвинутые ноги выглядят как угроза. Ну, при правильном ракурсе и освещении. Антон хмыкает и растекается по спинке дивана приглашающе. Он большой и на него хочется залезть, в чем Арсений себе и не откажет — но это после, сначала он просто встанет перед ним, приласкает пальцами эти губы, эти большие уши, а потом невинно потребует себе отсосать, и Антон послушно откроет рот. Сегодня тени под глазами Антона чуть ярче, чем обычно. О чем-то беспокоился. Арсений обязательно спросит, о чем. Антон прикрывает глаза, вылизывая его член, потом берет глубоко — научился, да и размер этого рта позволяет многое. Арсений смотрит на него, по привычке контролируя свои дыхание и пульс, но потом не выдерживает и толкается вперед резче, чем собирался. Антон ужасно красивый. Помогает себе рукой — красиво. Упирает себе член изнутри в щеку — красиво. Одна его рука по привычке ползет и обхватывает Арсения сзади, трет между ягодиц, как Арсений любит. Арсений уже давно был на взводе — поэтому ему немногого надо. Белое раскрашивает пухлые губы, Антон смотрит насмешливо — но не комментирует скорость, Арсений после бега всегда такой. Долго не кончать, держать друг друга на грани, издеваться немножко или не немножко — это все на ночь, в кроватке. Антон идет в ванную прополоскать рот. Арсений спешно разыскивает чистые трусы и надевает их, а потом изящно располагается на диване на нагретом месте. Вернувшись, Антон садится на край дивана и смотрит на него как-то слишком ласково. — Загнался? — спрашивает Арсений. Он имеет в виду не сейчас. У обоих бывает и, как правило, это можно уловить. — Да чет… — Антон чуть тускнеет, — ничего такого. Ты знаешь. Накатило днем, что какие-то вещи нельзя делать никогда. — Например? Антон вдруг встает и тянет его вверх. Арсений послушно поднимается, вторя его движениям и позволяя отвести себя к стене. Он пока не понимает. — Пройдёмся по комнате? — спрашивает Антон, неловко переминаясь с ноги на ногу. У Арсения колет что-то в груди. Это точно не та законопаченная листва давней грусти, ее всю вымел умелый мастер — но больно бывает и по другим причинам. — Конечно, — говорит он, стараясь, чтобы вышло не сипло. Антон протягивает руку — вот он о чем. Их пальцы переплетаются. Это не очень привычное ощущение — вот так, когда они оба стоят. Его ладонь оказывается чуть на весу, Антон же выше. Вместе они идут за руку несколько шагов, сколько позволяет пространство, от стены до стены. — Спасибо, — произносит Антон тихонько. За плечом Арсения окно. Где-то за ним — занятой мир, где улицы кишат людьми и машинами, мир, частью которого они, по идее, являются. Но Антон не смотрит туда, он смотрит на Арсения. Арсений подносит все еще сцепленные их пальцы к губам и целует узкую Антонову ладонь. Это все, что он может, но взгляд Антона теплеет и успокаивается. Fin