Цена маршальской звезды

Май приносит очередную встречу. Почти тем же составом генералов и маршалов они собираются в Кремле, чтобы принять план действий по освобождению Белоруссии. Рокоссовский озвучивает основную идею: снова нанести два главных удара, с поддержкой партизан провести людей и танки без потерь через болота Полесья. — У врага местность считается непроходимой, — подводит он итог своей мысли. — Чтобы прорваться к южному флангу немцев, мы воспользуемся поддержкой партизан. У нас с товарищем Пономаренко есть идея, как провести две армии с танковыми корпусами здесь и здесь. Указка скользит по карте на стене. Жуков какое-то время кивает, вроде согласный с ним, а потом говорит: — Пользуясь опытом Константина Константиновича в подобном мероприятии под Сталинградом, с южного фланга мы несколько месяцев готовили фальшивые укрепления. Немец уверен, что удар произойдет именно с той стороны. При всем уважении, я считаю что нельзя мешать зерно с плевлами. Наносить удар следует с востока, не южнее Рогачёва. Рокоссовский вздыхает, бросает быстрый взгляд на Сталина, и, помня об их публичном примирении с Жуковым, терпеливо настаивает: — Первый Белорусский фронт может просочиться партизанскими тропами через болота — скрытно, неожиданно. У немцев не будет времени провести артиллерийскую подготовку. Мы будем уже на расстоянии удара штыка, когда они очнутся. К тому же, как вы правильно заметили, Георгий Константинович, немцы ожидают удар именно с этого направления. А значит в это время основные силы с востока и севера смогут нанести сокрушительный удар в тыл врага. Сталин слушает их все это время молча, стоя вполоборота к окну, куря трубку. Когда возникает небольшая пауза, он подает голос, но в нём нет ни вызова, ни осуждения — лишь вопрос: — Товарищ Рокоссовский, вы уверены в своей стратегии? — Уверен, — твердо говорит он. — Не сомневаюсь, что товарищ Жуков заботится о первом Белорусском фронте не меньше вашего, — замечает он. — Не кажется ли вам, что вы слишком рискуете своими людьми? Рокоссовский пару секунд молчит, оценивая осторожную постановку вопроса. Он не пытается заткнуть его мнение за пояс, не навязывает своё, но даёт повод для дополнительных размышлений. И, пока Константин размышляет над этим, просит: — Выйдите, подумайте. Рокоссовский кивает и выходит в соседнюю комнату. Вместе с планом наступления его мысли занимает и несвойственная вождю либеральность. Он позволяет ему самому принять решение. Обдумав все это еще раз, и найдя новую грань их отношений волнительной, Константин возвращается и подтверждает: он остаётся при своём мнении. — Товарищ Жуков, у вас есть, что противопоставить? — спрашивает у маршала Сталин. Жуков недолго думает, рассматривая карту. — Если предположить, что прорыв удастся и первый Белорусский окажется прямо перед немецкими позициями, но ситуация сложится не в нашу пользу, то… — Он изображает на карте синим карандашом окружение вокруг красного фронта. — Отступать той же дорогой, в спешке, через болота?.. Не знаю. В его голосе сомнения, и, надо признать, у всех в этой комнате они сейчас появляются, даже у Рокоссовского. Он кусает губу и хмурится. Неужели не все учел? Сталин видит его терзания и глазами показывает на ту же комнату. — Подумайте ещё раз. Не спешите. На этот раз он уходит надолго, не отвлекаясь на сторонние мысли. Операция серьезная. Возможно, самая серьезная с начала войны. На кон поставлена огромная территория, оккупированная не просто армией, а группой армий врага: это почти миллион человек. Если получится захлопнуть ловушку, перевес будет окончательный и бесповоротный. После такого поражения Германия уже не восстановится. Но, черт бы его побрал, прав Жуков. Если по какой-то причине не удастся подмять врага в первом, внезапном бою, то ситуация примет скверный оборот. Стратегия в большой степени строилась на связях с партизанами. На их опыте, знаниях, навыках. На доверии их командиру Пономаренко, который сплотил вокруг себя бывших мирных жителей… По сути все, что осталось от них. Они ушли в леса и, пользуясь сложной местностью — непроходимыми чащами, множеством рек и болот, — вот уже третий год вели подрывную деятельность в полном окружении врагом. Сложно было представить, что они пережили за это время. И невозможно было не считаться с их мнением: сейчас они шли в решающий бой, освобождая свою землю от захватчика. С Пономаренко они проговорили все детали много раз, и в их плане не было варианта с неудачным наступлением. Это просто исключалось. А раз он верил партизанам — значит и общей стратегии своего двойного броска тоже. Рокоссовский с полной уверенностью вернулся в общий кабинет и снова подтвердил, что он остаётся при своём мнении. Завязался спор, уже более жаркий, чем в первый раз. Теперь на стороне Жукова был и Василевский, и другие военачальники. Рокоссовский горячо доказывал свою правоту, но чувствовал, что план был на волоске от полного отрицания. Финальное слово было снова за вождём. Сталин выступил вперед и сказал: — Настойчивость командующего фронтом доказывает, что организация наступления тщательно продумана. А это надёжная гарантия успеха.Действуйте по плану товарища Рокоссовского. *** Воодушевлённый удачей и благосклонностью вождя, Рокоссовский выходит на улицу, к водителю, и некоторое время ждет, пока опередившие его коллеги освободят площадку перед дверью. Смутно, ненавязчиво, сквозь очевидную радость, подступает чувство, будто чего-то не хватает. Он в замешательстве стоит на крыльце несколько минут и вдруг понимает: он ушёл из кабинета даже не перекинувшись с ним парой слов вне протокола. Так увлекся, что не уронил «случайно» бумаги на пол, не повернул за угол и не вернулся за чем-то, что якобы забыл в кабинете. Константин медленно выдыхает горячий майский воздух, пытаясь анализировать свой дискомфорт. Ну, забыл, и что? Не каждый же раз им играть в бирюльки. Да, сегодня без нежностей и прикосновений — а что за проблема обойтись без них? И тут же капитулирует. Оказывается, проблема. Черт его знает, когда они теперь увидятся. Может, через месяц, а, может, и через год. И это уже ощущается как бездонная пропасть, на краю которой он стоит. Настроение от этого не то, чтобы портится, но послевкусие сего открытия ему не нравится. Одно дело сидеть у него на даче, в кресле с книгой в руках, когда нет никакой срочности и неотложных государственных дел. И совсем другое — стоять посреди кремлевского дворика с готовым планом контрнаступления, который должно претворить в жизнь как можно скорее, и думать при этом о личном. В какой момент личное стало важнее? Он хмурится, лезет в карман за портсигаром… И чертыхается сквозь зубы: папирос-то нет! Неужели в кабинете оставил?.. Рокоссовский качает головой, покоряясь судьбе, и идёт обратно. Настроение удивительным образом улучшается. У кабинета по какой-то причине не обнаруживается секретаря и Константин, воодушевлённый этим фактом, осторожно толкает дверь. Хорошо, что не открывает собственническим жестом: в последнюю секунду он замечает спину Берии и с опозданием стучит в уже раскрытую дверь. Сердце делает кульбит и пускается вскачь. Вот идиот, чуть не подставил обоих! — Товарищ Сталин… Прошу прощения, я помешал. Я зайду позже. Ящерица в мундире вытягивает шею в его сторону. От любопытства его ноздри раздуваются, готовые унюхать любой компромат. — Почему вы так долго? Я сколько ждать должен? — недовольным тоном говорит Сталин, и это молниеносно остужает интерес наркома. — Прошу прощения, — повторяет Рокоссовский, убирая с лица все эмоции. Он понятия не имеет, что должен говорить дальше, поэтому избирает самую лёгкую тактику: безропотный солдат, открывающий рот только по приказу. Он застывает по стойке смирно и смотрит над головой Сталина на декоративную карту мира. Вождь под пристальным взглядом Берии достаёт из стола какие-то бумаги, подписывает, укладывает в папку… Все это он делает медленно, обстоятельно, как и всегда. Наконец, закончив, протягивает папку Рокоссовскому. — Вот. И, как я уже говорил, — никому про эту директиву ни слова. Рокоссовский коротко кивает, и тут они оба, не сговариваясь, косятся на Берию. Константин азартно решает подыграть и тянет вопросительно: — А?.. — А товарищ Берия вам поможет. Вам же интересно, зачем я вас вызвал? — А разве я не сам?.. — теряется Берия, указывая на дверь. — Это вы так думаете, — Сталин складывает руки за спиной и пару секунд угрожающе молчит. А Рокоссовский молится, чтобы он сейчас придумал что-то действительно хорошее. — Уверен, вы пришли ко мне с очередным списком, не правда ли? По тому, как бледнеет Берия, Константин понимает: если не в цель, то очень близко. — Что это за самодеятельность?! — рычит Сталин на притихшего наркома, и по спине у Рокоссовского от этого звука бегут мурашки. — Ваши люди мешают работе одного из лучших фронтов! Вы что, работаете на Гитлера? Немедленно отзовите всех своих особистов с Белорусского фронта и предоставьте разбираться с моральным обликом командирам! А чтобы вам было, чем заняться… Товарищ Рокоссовский, посвятите товарища Берию в детали плана, раз уж он так удачно оказался здесь. Константин бросает на вождя короткий взгляд, полный паники, и получает в ответ еле заметный кивок на папку в руках. Чувствуя, как по спине стекает пот, он очень медленно, будто нехотя, раскрывает документы и за секунду оценивает положение дел. Белоруссия. Партизаны. Хатынь. Концлагеря. — В ходе операции по освобождению Белоруссии, — говорит он, невольно подражая манере Левитана, которому тоже приходилось читать слету, без подготовки, — разведка предполагает обнаружить множество концентрационных лагерей, где содержатся военнопленные и мирные жители. Фашисты, уже известные своими зверствами, наверняка попытаются уничтожить лагеря вместе с пленниками. Нельзя этого допустить. Он поднимает взгляд на мужчин перед ним. У самого мороз по коже от того, что только что узнал, и даже Берия выглядит испуганно взволнованным. Сталин прикрывает глаза: молодец, быстро сориентировался. — Товарищ Берия, — говорит он. — Ваш звёздный час. Я требую, чтобы войска НКВД вплотную занялись этим вопросом. Пленников нужно освободить. Живыми. Все ясно? Заодно займете себя полезной работой. Берия, все еще бледный, кивает. — Слушаюсь, товарищ Сталин. — На Белорусский фронт отправляйтесь немедленно. Надеюсь, вам не надо пояснять, что данную информацию следует держать в тайне, дабы не вызвать волнений в армейских рядах?.. Нет? Хорошо. Подробности получите на месте от товарища Рокоссовского. — А откуда вы?.. — Берия отчаянно пытается понять, где и как его обошли, и недоуменно смотрит на Рокоссовского. — А оттуда, товарищ Берия, — припечатывает Константин, уже поймавший фортуну за хвост, — откуда приходят реальные, а не вымышленные данные о противнике. Вам бы на это ориентироваться. Сталин смотрит себе под ноги, пряча за усами усмешку. Берия уходит сам, и по всей его фигуре видно, что представление, устроенное тут без репетиции, прошло на славу. Когда его шаги стихают в коридоре, Рокоссовский медленно переводит дух и смотрит на вождя. Тот тоже выдыхает, качает головой и говорит сердитым шепотом: — Еще ты мне седых волос прибавил. — Еще? — также шепотом переспрашивает Константин, зажимая спасительную папку под мышкой. — Доченька, — говорит вождь, — замуж собралась. Рокоссовский молчит, не зная, как воспринимать своё нечаянное погружение в личную жизнь вождя… Хотя… И так уже в ней по уши. Сталин отходит к столу и вместо привычной трубки по-быстрому закуривает папиросу — перенервничал, понимает Константин. И тут вспоминает. Озирается по сторонам, выискивая свой портсигар, едва не ставший причиной государственного переворота. Вождь бросает на него косой взгляд и бурчит: — Ну? Зачем вернулся-то? Константин начинает чувствовать себя максимально глупо. На месте вождя он ни за что не поверил бы в историю с портсигаром, а придумать другую он уже не успевает. — Да я тут где-то… Он смущенно смотрит на стол, под ноги, во все стороны, но чертов портсигар как сквозь землю провалился — нет его нигде. Наконец он хлопает себя по другим карманам… И находит пропажу в одном из них. Медленно достает и с самым виноватым видом смотрит на Сталина. — Нашел. — Поздравляю. Ну, иди, раз нашел. Рокоссовский разворачивается, доходит до двери. Нехотя берётся за ручку. Досада так и плещется внутри: все испортил. Позади слышится вздох. — Стой. Запри, — доносится негромко, уже другим тоном, и Константин еле слышно выдыхает. Щелкает в замке ключ. Он оборачивается. Сталин сидит на краю стола и качает головой: — Лицо такое довольное не делай. А то я решу, что тебе это все понравилось. Константин с усилием хмурится, убирая с лица непрошенную усмешку. И правда, ничего смешного. Чуть не засыпались. А ловко он выкрутился. Сразу видно, виртуоз политических интриг. Ноги сами возвращают его обратно, а потом и ближе — в личное пространство вождя. Вождь окидывает его с головы до ног взглядом, крепко берёт за пуговицу мундира и тянет на себя, заставляя наклониться. Константин как завороженный слушается, глядя как будто сквозь него, и позволяет оставить на своих губах поцелуй — первый при свете дня, а оттого отзывающийся туго закрученной пружиной страха в животе. Он даже глаза поначалу не закрывает — и, что странно, вождь тоже. От этого кажется, что его проверяют на лояльность, покорность или даже брезгливость; следят за каждым мановением ресниц, выражением глаз. От этого становится неуютно, и он машинально закрывает глаза, желая найти в происходящем не исследовательскую деятельность, а то, что в общем-то и должны люди получать от поцелуя: удовольствие. Он несмело шевелит губами и успевает прихватить своими его нижнюю, когда все внезапно прекращается. Рука, все еще держащая его за пуговицу, также твердо отстраняет его. Только сейчас он открывает глаза и видит во взгляде напротив чёрную, неизведанную бездну эмоций. — Всё. Иди, — велит его сиплый голос. И Рокоссовский уходит. *** Дату начала операции «Багратион» назначают на 23 июня, пять утра. Не та же самая дата, не то время. Они не пытаются исправить непоправимое. Но символизм присутствует. Пусть 22-е навсегда останется чёрной датой истории. Но 23-е переменит её навсегда. В ночь на дату наступления Первый Белорусский фронт впервые в истории войн совершает невозможное: они переправляют через болота танки. Рокоссовский наблюдает за тем, как перед гусеницами ложатся срубленные деревья, как многотонные машины медленно идут по гати, а люди молча работают в сфере фар. Сумасшедшая затея, огромный риск, но он оказывается оправданным. К назначенному времени они выходят на позиции и видят в бинокль немецкие укрепления. Рокоссовский сверяется с часами: через полтора часа рассветное небо превратится в ад… — Всем отдыхать, — приказывает он, и сам идет к машине. Поспать уже не выйдет, так хоть подремлет чуток… Рядом с машиной он видит бледную Галину, которая стоит, держась рукой за дверь. — Что ты? — он с тревогой берёт её за локоть. — Нехорошо? — Все в порядке, — слабо улыбается она. — Голова закружилась. — Иди, поспи. Есть еще время. — Какой сон, Костя, — она вздыхает. — Скоро такое начнется… Волнуюсь я за тебя. — Все получится, — он привлекает её, целует в макушку. Успевает заметить тактично отвернувшегося адъютанта. — Ничего не бойся. Мы с тобой еще и не через такое проходили. Нас теперь ничего не разлучит. Он говорит что-то еще, и все это — нужная им и такая очевидная ложь. Они оба знают, что помимо смерти их может разлучить — и обязательно разлучит в итоге — окончание войны. Что их отношения только «здесь и сейчас», и у них нет шанса на продолжение в мирное время. Таков уговор. И Рокоссовский ловит себя на мысли, что все его отношения — с женой, с любовницей и с вождем, — это своего рода соглашения. Цена просто у каждого своя. В одном случае это картина благопристойного советского брака на публику, во втором — секс, а в третьем — карьера. На миг вспыхивает безумная мысль: вот бы соединить это все в одном человеке… И тут же гаснет. Конечно, нет. Не все три. Полтора часа тянутся ужасно долго, и это ожидание, пожалуй, худшее, что бывает в войне. Он точно знает, что многие из окружающих его людей уже не увидят вечерний закат, но ничего не может с этим сделать. Тик-так, говорят наручные часы. Тик-так. Секундная стрелка в очередной раз преодолевает двенадцать, и он поднимает руку. Полная готовность. Вот сейчас. Вокруг такая тишина предрассветного леса, что слышно, как где-то в стороне ворчит потревоженная жаба… И тут он слышит его. Знал уже, что со стороны это звучит жутко — пленные немцы рассказывали, — но еще ни разу залп Катюш не проносился у него над головой. В огненном мареве у них за спиной, похожем на гигантский взрыв, раздается нечеловеческий вопль. Будто это не оперение крылатых ракет разрезает воздух, а хором взвыли и неистово стенают все до смерти замученные на белорусской земле люди. Он, потрясённый, смотрит в небо, а по спине стекает холодный пот. Через мгновение земля впереди, у вражеских укреплений, занимается пожаром. — В атаку! *** Всего через шесть дней, 29 июня, они освобождают Бобруйск. Итогом недели становятся также три немецкие армии, запертые и капитулировавшие в «котлах». Все задуманное сыграло безупречно. Загнанные в тупик немцы пытались вырваться из города по единственной дороге в окружении болот, где и остались навсегда: трасса буквально превратилась в дорогу смерти. Она была завалена подбитой техникой и убитыми, а яркая июньская зелень вокруг была изгажена клочьями чёрного дыма и алыми вспышками пожаров. В Бобруйске же отряды НКВД обнаруживают сразу несколько концентрационных лагерей, где содержали военнопленных. Рокоссовский видит это вживую впервые, и знает, что уже не сможет забыть никогда. Такое не забывается, не прощается. Он как в дурмане оглядывается на себя прежнего, жалевшего убитых людей — своих и чужих — под Сталинградом, и избавляется от этого воспоминания, как от ненужного багажа. Теперь только вперед, к победе. Без жалости и сомнений. Тяжёлый морально и физически день готовит ему неожиданную развязку. Вечером к нему как и всегда заглядывает Галина с ежедневным докладом по медчасти. И где-то между подписанием приказа о снабжении медикаментами и обсуждением размещения раненых в уцелевшем доме культуры, Галя вдруг говорит: — У меня будет ребенок. Рокоссовский долго молчит, осмысляя формулировку. Не «у нас» и не «ты станешь папой». Хотя, безусловно, папа он и никто иной. Будто она заранее решила за них обоих, что у ребенка будет только мама — даже если вдруг папа по какой-то невероятной причине решит участвовать в их жизни. — Ты уверена? — уточняет он, садясь рядом с ней и беря её руки в свои. Он не поясняет, что имеет в виду, а она не переспрашивает. Они давно понимают друг друга на уровне мыслей. И этот вопрос — уверена ли она, что хочет быть матерью-одиночкой, учитывая, что все вокруг давно в курсе их романа, — понимает с первого раза. — Да, — кивает она и тихо улыбается. — Должно же мне хоть что-то от тебя остаться. — Давно знаешь? — это звучит почти как утверждение. — Второй месяц. Не говорила тебе… Боялась, что ты… — Не приму своего ребенка? — поражается он её мыслям. — Нет, Костя, моего ребенка. Это мой ребенок, понимаешь… — Она гладит его по щеке, целует. — Ты всегда был так осторожен. А мне хотелось, чтобы после войны мне не только память о тебе осталась, но что-то бóльшее. — Я дам ему свою фамилию, — твердо говорит он. — И не спорь, это не обсуждается. В таком ранимом положении, в полуобъятиях их застает адъютант. Он тут же отводит взгляд в сторону и не глядя протягивает бумагу: — Товарищ генерал, вам срочная телеграмма из Ставки. Рокоссовский раздраженно вздыхает. Вот сейчас он действительно не во время! — Не сейчас, уйди. — Вам лучше прочесть, — загадочно настаивает адъютант и что-то в его голосе заставляет сердце дрогнуть. Рокоссовский встает, смотрит телеграмму и остаётся стоять с каменным лицом, будто столб посреди комнаты. «Генерала армии Рокоссовского произвести в маршалы тчк Сталин» Адъютант смотрит на него с едва сдерживаемой улыбкой. — Ну! Товарищ маршал! Мои поздравления? — Маршал? — Галина заглядывает в телеграмму и принимается обнимать его: — Костя… Константин Константинович! Как здорово! А он и рад, и не рад одновременно. Так он ждал этого назначения, столько шёл к нему через ужасы войны. Четыре года назад, сидя за решеткой, полностью лишённый всех званий, даже вообразить не мог — а теперь, смотрите-ка… Но что в действительности значит это назначение? Что он взаправду хороший военачальник, или что он достаточно хорошо исполнял роль… Кого? Того, кто заключил с вождем интимное соглашение о прикосновенности своего тела. А было бы здорово, думает он мимолетом, если бы не было больше никаких назначений в ответ на его послушание. И не думал бы он больше о том, что поцелуй — это некая плата за очередную должность или наоборот. Почему бы поцелую не быть просто поцелуем? Без повода и подоплеки. Но тут же приходит другая мысль, куда менее невинная, что маршала он пока не заслужил. А значит за него ещё только предстоит расплачиваться… Вероятно, уже не поцелуями. *** Они продолжают наступать. 3 июля освобождают город Минск — и обнаруживают в десяти километрах от него очередной концлагерь. Этот превосходит все, виденное ими ранее. Это не просто колючая проволока и люди-скелеты за ними. Это настоящая фабрика смерти, площадью более ста гектаров, где профессионально, с немецким размахом и педантичностью, мучили и убивали людей: травили газом, морили голодом, просто издевались от скуки и нагружали каторжной работой. А когда материал становился негодным к использованию — сжигали в печах крематория. В концлагерь приехал лично Берия с дюжиной помощников на грузовиках — изъять немецкие архивы чтобы в дальнейшем выдвинуть Германии обвинения. Рокоссовский волей-неволей вынужден был присутствовать в ряде бюрократических процедур. Для подробного допроса и обследования нескольких узников, которые выглядели живее прочих, добровольцем вызвалась Галина — а ему жуть, как не хотелось оставлять беременную женщину одну в такой обстановке. К тому же Берия так и крутился поблизости, а Рокоссовский никак не мог решить, что хуже: ужасы концлагеря или этот субъект. Проще говоря, они друг друга стоили. Осмотрев несколько человек, Галина объявила, что пока достаточно. На выходе из палаты её поджидали маршал и нарком. — Ужасное истощение. Людей буквально морили голодом. На восстановление потребуется много времени. Не все выживут, это точно, — она говорила рубленными фразами, машинально вытирая руки о халат, будто стараясь снять с себя запах смерти, вытавший тут повсюду. Вдруг она покачнулась и начала оседать на пол. Константин успел подхватить её и осторожно усадил на стул. — Все, тебе здесь больше нечего делать, — он убрал с её лица прядь волос. Лоб был мокрым и липким. — Иди, отдыхай. Берия проводил её уход пристальным взглядом. — Моя жена в свое время тоже мучилась от дурноты, — с мнимой симпатией произнес Берия. — Правда, по утрам. А тут, в таком месте… Надо бережнее к ней, Константин Константинович. Стресс беременным противопоказан. — Не понимаю, о чем вы, — Константин холодно посмотрел на него и убрал руки в карманы больничного халата, чтобы не врезать ящерице прямо сейчас по пресмыкающейся роже. — О, конечно, понимаете, — улыбнулся Берия. — Я давно за вами наблюдаю. И пожал плечами, как будто извиняясь: — Работа такая. А супруга уже знает радостную новость? Рокоссовский медленно стал надвигаться на него, вынуждая отступать к стене, но руки пока держал в карманах, что вселяло в наркома некоторое мужество. — Узнает, — мрачно заявил Рокоссовский. — Славно, — Берия ужом проскользнул вдоль стены и с гаденькой улыбочкой раскланялся. — Доброго здоровьица, Константин Константинович. Рокоссовский на секунду оперся о стену, скрывая дрожь в руках. Перед глазами еще стояли печи крематория — а теперь на их фоне играла улыбка этого подонка. Идея прикопать его прямо тут, в куче костей и пепла, неожиданно показалась не сумасшедшей. — Чтоб ты сдох, — процедил ему вслед маршал. *** К концу августа они освобождают не только всю Белоруссию, но также часть Прибалтики и восточные районы Польши. Рокоссовский подписывает демобилизацию для Галины. Она упирается, говорит, что срок еще позволяет, и теперь опасности все меньше, да и она готова перевестись в тыл, но он твердо стоит на своем: ей нужно думать о ребенке. Хватит, навоевалась. А дети… Дети это святое. И где, как не на войне, понимаешь это лучше всего. Впервые за долгое время он оказывается один. Не в прямом смысле слова, разумеется, вокруг него всегда полно людей. Но рядом больше нет того, с кем можно было бы поделиться сомнениями, страхами — и быть понятым, услышанным. А другой человек, который мог бы выслушать и понять, далеко… И не зовет. Наверное, вполне удовлетворен обстановкой на фронте, и не видит необходимости в каком-либо ином удовлетворении. После нескольких бессонных ночей Константину в голову приходит безумная идея написать ему. Не доклад о ситуации на фронте, и не дружеское послание (или бог весть какое еще, но называть его другим словом язык пока не поворачивается), а записку в духе самого Сталина. Где будет минимум текста и максимум смысла. Он живо садится за стол, берёт бумагу и карандаш и пишет: «красивая?» Усмехается, вспоминая его аналогичную записку, но, представив себя на месте вождя, понимает, что он не уловит смысл по одному слову, поэтому дописывает перед этим еще одно: «Звезда». «Звезда красивая?» Маршальская, конечно. Жуков давеча хвастался, что она золотая, но свою не показал. Сказал, что наденет её, когда они торжественным маршем войдут в Берлин. И Константин тут же решил, что ему свою тоже надо получить. Только вот вряд ли ему такую вещь пришлют с посыльным. Скорее уж его самого должны вызвать в Ставку для получения. А, как известно, если гора не идет к Магомету… *** Сталин, оценив наглость и остроумие, отвечает своей лаконичной запиской: «5 сентября. Кунцево.» Самолёт до Москвы Рокоссовский находит сам. Все-таки, целый маршал. Может взять под свои нужды, что ему требуется. Но по мере приближения к цели, уверенность его слабеет, а на самом пороге и вовсе испаряется. Чего он, собственно, явился? Посмотреть на красивую цацку? Боже упаси, он же не женщина. Мотив был иным, и он изо всех сил старался о нём не думать, но мысли так и лезли на передний план. Он просто соскучился. Вот так банально, глупо. По человеку, который одинаково легко вытаскивал людей из тюрем — и сажал в них. Который без сомнений избавлялся от неугодных, ссылал в Сибирь целыми народами, а между делом устраивал свидания с вином и фруктами для одного конкретного тогда ещё генерала, и дарил ему цветы со своей клумбы… Рокоссовский всегда полагал себя человеком не глупым, а значит он не мог — не должен был! — вот так без оглядки увлечься человеком, несмотря на все его недостатки. Значит, было что-то, что не лежало на поверхности, но неуловимо манило несмотря на объективные факты… Его любезно провожают на террасу и просят подождать. Сегодня без угощений, только Боржоми. Задумавшись, он не замечает появления хозяина дома, и вздрагивает от прикосновения к плечу. — Привет, — просто говорит вождь, глядя на него сверху вниз. И без лишних слов ставит перед ним на стол небольшую коробочку. Константин тянет к ней руку, но в последний момент отдергивает и остаётся сидеть, как был. Сталин смотрит на него слегка вопросительно и опускается в кресло напротив: теперь они оба на тех самых местах, что и четыре года назад. Вождь опять одет неформально, в домашнее, и весь его вид ошибочно заставляет думать, что перед ним обычный человек. Рокоссовский смотрит на него и внезапно понимает, что его держит рядом с ним четвёртый год подряд. Не страх, не карьерный рост, не подобострастие. А желание понять. Узнать, что же там, под этой стальной оболочкой на самом деле? Чем он живёт, о чем думает, что любит? Что, в конце концов, заставило его, наплевав на все созданные им самим законы, выбрать себе в предметы обожания мужчину. И не кого-то, а именно его. — Костя? — его голос возвращает маршала в реальность. — Да. Извините, задумался, — он проводит рукой по лицу и смотрит на красную коробочку с наградой. Сталин видит на его лице некую борьбу и говорит: — Скажешь, зачем ты здесь? Я имею в виду, на самом деле. Рокоссовский хмыкает. Как обычно, вопрос не в бровь, а в глаз. Он убирает руки от заманчивого предмета перед ним и просит: — Можем мы пройтись? — После тебя, — вождь рукой указывает на сад. Рокоссовский ведёт их знакомым маршрутом, по тем же дорожкам и мимо тех же клумб, что и тогда, а Сталин просто следует за ним. Константин начинает говорить о делах на фронте, хотя его и не спрашивали, рассказывает об ужасных находках в результате освобождения городов. Ему очень хочется выговориться на эту тему, и пока собеседник молчит, он вываливает на него все наболевшее. С нескрываемым раздражением говорит о Берии, сующем свой нос во все его дела. И уж совершенно не планируя этого заранее, неожиданно даже для себя выдает: любовница ждет от него ребенка. — Ну, так бывает, когда мужчина спит с женщиной, — меланхолично замечает вождь. — Берия чуть слюной не захлебнулся от восторга, когда узнал, — рычит сквозь зубы Константин. — Клянусь, я еле сдержался, чтобы не врезать ему. — Не стоит этого делать. А чтобы его радость сошла на нет, просто признайся во всем супруге. Это единственно верное решение. — Сам знаю, — Рокоссовский с досадой отворачивается и утыкается взглядом в клумбу с ирисами. Теми самыми, сине-фиолетовыми. — А, как разрослись, — кивает он в их сторону, припоминая слова вождя о привередливости этих цветов. Память тут же услужливо подкидывает ещё воспоминаний: о сравнении его с упрямым цветком, о руке у лица. Он сглатывает и внезапно признается, о чем никогда не собирался говорить ни ему, ни одной живой душе: — Я его храню в записной книжке. Он почти потерял свой удивительный цвет. Теперь серый, невзрачный. Константин не смотрит на него, боясь увидеть во взгляде насмешку. И чувствует, как его левую руку бережно сжимают его пальцы. — Не стоит зацикливаться на старом. Тут еще много интересного. Могу показать. Они встречаются взглядами и Константин понимает, что речь не про сад. И что его визит под надуманным предлогом уже разобран на детали, изучен и признан наивным, но милым. Идеальный момент, чтобы расставить все очки над «i». — Если мы идем дальше, — говорит он в той же образной манере, — могу я попросить об одолжении? — Разумеется. Рокоссовский освобождает свою руку от его пальцев и говорит уже прямо, без метафор: — Смею надеяться, что мои таланты полководца действительно заслуживают наград, и, хотя решать это только вам, я бы предпочел, чтобы они никак не перекликались с личными встречами. Сталин смотрит на него нечитаемым взглядом и проводит окончательную границу между «кажется» и «есть»: — Ты думаешь, что я тебя награждаю не за воинскую доблесть? Рокоссовский выдерживает этот взгляд, но ничего не говорит. Все и так довольно очевидно. — Почему? — требует вождь. — Я бы не хотел думать, что у наших встреч есть плата, — тихо говорит Константин. — Но даже если они — часть того соглашения, то оно теперь выполнено. Вождь подходит близко, встает прямо перед ним и также тихо спрашивает в ответ: — А если оно выполнено, то что ты тут делаешь? Это звучит почти как угроза, и Рокоссовский понимает — одно неловкое слово, неверный шаг, и ему конец. Он так и не узнает, что кроется под этой стальной бронёй. А он должен добиться от него правды. — Ищу ответ на вопрос, чего стоит маршал. — Если это маршал победы, то он бесценен. — А если ваш? Они сталкиваются взглядами, жёсткими и требовательными, в которых читается бескомпромиссное упрямство. Каждый готов стоять на своем до последнего. — А ты и есть мой, — припечатывает вождь, закрепляя это рукой на талии. — Весь, от фуражки до сапог. Будешь делать то, что я скажу. — Нет, — говорит Константин. — Я буду делать то, что сам захочу. Рука на его талии становится грубее, стискивает мундир, тянет к себе. — Наглый, упрямый… — начинает Сталин и переводит взгляд на его губы. — Всегда, — обещает наперед товарищ маршал. Их губы коротко встречаются в поспешном поцелуе, которому здесь не место и не время. И оба отступают на прежние позиции, воровато озираясь по сторонам. Константин утирает тыльной стороной ладони рот и идёт куда-то вглубь сада, где он ещё ни разу не был. Поскольку шагов позади не слышно, он оборачивается и говорит: — Мы можем просто идти дальше, — он делает неопределённый жест рукой, будто приглашая составить ему компанию здесь и сейчас, в этой прогулке, а не в том, о чем они на самом деле говорят. — Только без соглашений и оплаты. Сталин наконец подходит ближе и говорит: — Странное решение, честно говоря, — он окидывает себя взглядом, будто проверяя: может, появилось что-то новое, достойное внимания товарища Рокоссовского? — Чем же я удостоился такой чести? В его голосе слышен понятный сарказм и неверие. Они пересекают очередную дорожку и переходят в дальнюю часть сада. — Я бы хотел понять вас. Узнать ближе. Найти под оболочкой генералиссимуса человека. — Тебе не понравится то, что найдешь, — с грустной усмешкой говорит Сталин. — А это я сам решу. — Упертый, да. И с чего начнешь? — фыркает он. — С имени. Они останавливаются, и вождь недоуменно смотрит на него. — Не понял. Константин смотрит под ноги, поддевает мыском сапога веточку и аккуратно отбрасывает её в сторону. — У всех есть имя «для своих», для близких. Мое вы с успехом используете. А я даже не знаю, как зовут вас дома. — Да, никак они меня не зовут, — хмуро говорит вождь. — Товарищ Сталин. Хозяин. Ну или по имени-отчеству. Если очень что-то надо, то папочка, — последнее он говорит писклявым голосом, явно пародируя дочь. Они проходят ещё несколько метров, пока он нехотя не признаётся: — Мать звала Сосо. Но это было так ужасно давно, будто в другой жизни. — Он вдруг останавливается и смотрит на Рокоссовского по-новому, с особым интересом. — А впрочем… Ты ведь достаточно наглый, да? Как тебе вариант Коба? — Это имя? — Прозвище. — Что оно значит? — Считай, что «царь». Константин еле сдерживает смех. — Что? — Похоже, я вас примерно так про себя и зову, — он смущается окончательно. — И как же? — Вождь. В воздухе повисает тишина, но теперь она иная — нежная и растерянная. Сталин смотрит на него, и в его глазах медленно гаснут сарказм и настороженность, уступая место чему-то редкому и уязвимому — простому человеческому удивлению. — «Вождь», — тихо повторяет он, пробуя это слово на вкус. Медленно качает головой, и в уголках его глаз появляются лучики морщин — не от суровости, а от грустной усмешки. — Ну что ж… По крайней мере, честно. Он поворачивается и медленно идет по дорожке дальше, вглубь сада, заложив руки за спину. Но теперь его плечи расслаблены, а шаг — не такой отмеренный и жесткий. — Костя, — зовет он через плечо. — Иди, покажу, где сирень цветет. Там, в самом углу. Её из Грузии привезли. Пахнет… как дом. Это самый личный подарок, который он может сделать в тот вечер. Не звезда, не звание, а запах своего детства. И шагая за ним по дорожке, Рокоссовский понимает — возможно, под оболочкой генералиссимуса и впрямь скрывается человек. И добраться до него будет куда сложнее и страшнее, чем принять маршальскую звезду. Но именно этот путь, а не тот, что вел к парадному подъезду Кремля, был единственно верным.