За что сражаются драконы?

Идентичный фуллхаус. Ну-ка, сделаем ставки! Помнишь, как в Касабланке? «Это может стать началом дружбы» —

или?..

Сначала Антон этого не понимает. «Блядь». Вот что он думает, когда, протрезвев на утро, видит кружок, где сидит на коленках у Джабрика абсолютно, в совершеннейший хлам пьяный. Судя по количеству уведомлений в личных сообщениях, этот перформанс стал выдающимся не только для него самого. Это сейчас — стыдно и откровенно стрёмно. Тогда было офигительно, смешно и даже удобно. И уж точно ничего не смущало. Никого из них. Антон раз в пятый пересматривает, как зачем-то слюнявит палец — и снова матерится. Сперва он просто трёт глаза, потом — трёт всё лицо, надеясь таким образом, видимо, стереть это видео если уж не в «Кругах», то хотя бы в собственной голове. Ну и, конечно, удалить уже ничего нельзя. Прошло много времени, и приличная часть огромной аудитории «Кругов» уже всё увидела. А той, что не видела, разнёс фандом. Антон тяжело вздыхает. Недолго думая, он набирает Джабрика в телеграме. Тот брать трубку не спешит — возможно, ещё спит, что вполне логично после такого кутежа. Когда гудки всё-таки прерываются, Антон слышит голос хриповатее обычного. — Игорь, привет! — Бон… жорно, — Игорь явно прочищает горло, пока Антон наскоро выпаливает: — Помнишь, мы там вчера в «Кругах»… — он не успевает договорить, как в динамике раздаётся хрипящая усмешка. — Да, вот это я, как ни странно, помню очень хорошо. Хотя в целом вечер могу воспроизвести кусками. — Ну, это пиздец, — признаётся Антон, как будто хочет услышать от Игоря согласный комментарий. От этого пиздец, конечно, никуда не денется, но по крайней мере разделится на двоих. И, может быть, так Антону — хотя бы иллюзорно — станет легче. — Я не знаю, что на меня нашло. Но Игорь так просто делить пиздец не собирается: — Я знаю. Полбутылки рома сразу после виски. И кажется, в какой-то момент там ещё фигурировала текила, но вот это я уже помню не очень хорошо. Антон отмахивается: — Но камеру-то зачем врубать! Ещё и на столько человек. Игорь молчит — Антон почему-то явно представляет, как он пожимает плечами: — Такое было настроение. Игривое. — Перестань делать вид, что всё заебись, когда всё не заебись. Ну типа, это видели миллион человек! — Какой же ты зашуганный, — поражается Игорь. — Ну видели и видели. Угорели и перелистнули дальше. — Ты хочешь сказать, что это не зашквар? — неверяще спрашивает Антон. От негодования он нарезает круги по комнате. Игорь думает несколько секунд, прежде чем признать: — Ну, зашквар. Но ничего прям такого мы не сделали. Что они, пьяных людей не видели? — Нельзя мне так… — Со мной тебе можно всё, — гордо заявляет Игорь. — Даже сидеть у меня на коленях, когда ты в говно. Да и просто так. Антон закатывает глаза. Ему, конечно, легко говорить. Он не — Антону неприятно так думать, но как есть — особо популярен. Игорь сейчас на начальных уровнях игры, и он может пройти её как угодно. У Антона такой функции уже нет: он давно себя зарекомендовал, и его образ закостенел на нём, мешая двигаться. Антон почти привык, что он больше не может говорить то, что думает, и теперь его действия всегда ограничены. Это ему нельзя, то неправильно поймут, а другое он сам уже никому не доверяет. Ощущение огромного давления не покидало его — он становился обезличенной обстоятельствами марионеткой по имени Антон Шастун. Порой Антон забывался и уже не знал, где действительно он, а где образ-человек, который реагировал на всё тем набором эмоций и фраз, что ему были доступны. Как будто его чувства — это пять реакций в телеграм-канале. Владелец убрал все негативные и оставил только те, что нравятся всем. Антон не знает, каково это — просто и прямо рассказывать свои секреты на камеру. Он не может встать из-под пресса, и, что самое жуткое, он не помнит, когда конкретно под ним оказался. Давление росло постепенно: ему приходилось прижиматься ниже-ниже-ниже. Сначала сгорбиться. Потом согнуть голову. Потом сесть. А потом он нашёл себя лежащим под многотонной тяжестью так, что разрывалась от боли грудь. У него не было возможности сделать то, чего он не мог контролировать. И права на ошибку тоже не было. В голове поселился список стоп-тем, которые точно нельзя затрагивать под камерой, и свод негласных правил, которых надо придерживаться, чтобы всё было «хорошо». Кажется, этим кружком он нарушил добрую половину. В терапии ему пытались помочь — снять часть груза с груди, чтобы она не расплющила его заживо. Игорь же сейчас говорит, что это не пресс в сто тонн, а пустой целлофановый пакет. Кажется, после выразительного молчания Игорь и сам начинает понимать, что Антон тревожится совсем не в прикол, и уже серьёзнее добавляет: — Боже, Антон, да расслабься ты. Мы просто выпили. Не устроили пьяную оргию и не слили её в канал на 500К человек. Не послали матом продюсеров. Не блевали и не кололись в кадре, не знаю. Мы просто пошутили. Ну правда, что такого? — Ну… не знаю. Антон задумывается. Вот в том виде, в каком подаёт Игорь, это звучит безобидно — и даже абсурдно, что Антон из-за этого загнался. Как будто торнадо оказалось маленькой тучкой. Но секрет в том, что, чтобы воспринимать одну тучу как торнадо, надо было столкнуться с торнадо и чудом от него спастись. Антон действительно ощущал пустой пакет как многотонный груз. Потому что боль от этого давления, причинённая раньше, сохранялась в его памяти и голове. Но объяснить это тому, кто с таким не сталкивался, тяжело. — Я тебя уверяю, про это постебутся пару дней и забудут, — Игорь смягчается. Антон представляет его, такого же встрёпанного, с перегаром, с гудящей башкой, и ему даже удивительно, что Джабрик в состоянии быть таким обходительным и до сих пор не сказал не будить его по хуйне. У него была острая грань, как у дикого животного, которое в один момент могло проявить ласку, а в другой — разорвать руки до крови. С Антоном она не проявлялась. И почему-то Антон даже не боялся её появления, хотя он её чувствовал и даже пару раз наблюдал по отношению к другим. — Спасибо, — просто говорит он. И ему действительно становится легче.

***

Потом Антон не препятствует. — Это в кадре? — спрашивает Игорь и так игриво и легко цепляет шастуновскую ногу своей, что Антон даже не успевает сообразить. Из них двоих, вроде бы, именно Шастун — импровизатор, но Джабрик делает всё так быстро, что не раз застаёт Антона врасплох. Антон как будто попадает под обстрел его двусмысленных — ни черта, на самом деле, не двусмысленных, а вполне себе однозначных — шуточек и действий. Ощущается это так, что Антон теряет контроль над ситуацией. Правда, Джабрику не интересно, чтобы у Антона этот контроль был. Игорь загорелый, отдохнувший и крайне довольный собой, и на самом-то деле Антон не против, чтобы он шутил и делал что душа пожелает. Для Игоря это всё в прикол. Игорь явно ведёт — и развлекается. Антону остаётся не мешать. Правда, что-то внутри Антона каждый раз сжимается, следует слову «фанфики» прозвучать с его именем в одном контексте. Без тревоги воспринимать его уже не получается. Обычно он реагирует на него молчанием или сдавленным смешком. С Игорем смеётся больше и легче — и всё-таки тревога не исчезает. Антон на Контактах принимает обтекаемую, самую комфортную для других форму, как большой пуфик, и почти не бывает такого, чтобы он не мог словиться с гостем. С кем-то получается проще, с кем-то идёт тяжелее, но Антон натаскался. Этот рабочий образ — его вторая кожа: где нужно, посмеяться, где нужно, самому разогнать, и при этом постоянно улыбаться. Конечно, надо улыбаться. Само собой. Этот Антон — подушка. Этот Антон — профессионал. Но этот Антон не расслабляется. Напряжение скатывалось с него толстыми каплями, как с гуся вода, пока была включена камера. Но как только она выключалась, он мог обнаружить, что всё равно промок насквозь. Бывали моменты, когда огромный Антон хотел стать маленьким и незаметным. Например, когда он не понимал, сколько ответственности должен нести — и почему опять с него требуется столько. — Ты не хочешь это вырезать? — всё-таки спрашивает Антон после съёмки, когда они с Игорем вдвоём выходят в коридор. — Нет, вот это я точно не хочу вырезать. Его глаза с лёгкой хитрецой, обычно сероватые, сейчас отдают голубым. — Мало ли… Слушай, — Антон скрепя сердце, морщась, как под пытками, добавляет: — После всей этой темы с Арсом, зрители… могут неправильно понять. Есть же реально те, кто агрессивно верит в это… Тебе может прилететь. Игорь смотрит на него с таким искренним недоумением, что Антон теряется. Хотя он даже не договаривает. Он физически не способен это договорить — что Игоря могут возненавидеть, просто потому что… Он, блядь, не Арсений. Он вместо Арсения. Он делает то, что — они бы хотели — чтобы делал Арсений. — Антош, я тебя умоляю… Всем похуй. Антон вздыхает: Игорь не знает, о чём идёт речь. Но зато слишком хорошо знает сам Антон. — Не похуй. Джабрик хмурится: — Нет, похуй. — Слушай, ты даже не представляешь, что там на самом деле… — Антон прерывается на полуслове, потому что ему трудно — да и не хочется — объяснять это. Он хочет ограничиться каким-то совершенно дурацким «лучше не надо». Суетным, трусливым — и в то же время непреклонным. Игорь ещё не понимает, каково жить, когда ничего нельзя сделать под камерой, даже руку лишний раз протянуть, потому что любой твой близкий человек может стать объектом хейта или домыслов. Антон не хочет… не хочет слухов, ненависти, слежки и не хочет, чтобы Игорю причинили боль. Антон не хочет, чтобы Игорь когда-то это понял. Антон устал, очень-очень устал, и теперь, когда хороший, приятный Антону человек может пройти через такое по его, шастуновской, вине, Антону тяжело. Антон не хочет нового витка — ни для него, ни для себя. Но у Игоря мнение прямо противоположное. — Нет, представляю, — твёрдо, прямо ему в глаза говорит Игорь. — Всем похуй, Антон. А если кому-то не похуй, то это их проблемы, а не наши. — Я не хочу, чтобы из-за того, как ты общаешься со мной, тебя хейтили. — А как я общаюсь? — усмехается Игорь. — Говорю про фанфики? Или шутливо флиртую? Или что? Парадокс Игоря в том, что он — наверное, пока — любит называть вещи своими именами, и это абсолютное понимание происходящего в нём застаёт врасплох: Антону даже проще, когда люди выставляют свои поступки не за то, чем они кажутся — даже если они именно то, чем кажутся. Хотеть, понимать, быть пойманным на горячем и отговариваться — это Антону в людях было привычнее, чем хотеть, понимать, делать и не жалеть. Игорь Джабраилов был драконом. Не только из-за созвучия с фамилией. Было в нём что-то драконье даже на уровне ощущений — твёрдость и бесстрашное упрямство в вещах, которые ему принципиально важны. В нём можно было усмотреть опасность тем, кто Игорю не нравится. Антону не стоило об этом забывать. Правда, Антон с этим никогда в нём раньше не сталкивался. Антон опускает глаза и глухо говорит — он всегда глухо и немного скомканно говорит, когда ему неловко: — Что угодно. — Но если тебе самому норм… — Игорь вдруг запинается. — Тебе норм или тоже не нравится? Только честно. Антон вздыхает: — Мне — норм. — Но ты хочешь вырезать? — уточняет Игорь. Антон смотрит перед собой, задумавшись: его взгляд становится мутным и потерянным. Против ли Антон? Вот сам Антон, без оглядки на то, кто и что подумает, против? Конечно, не против. — Нет, я не хочу. По-моему, хорошо получилось. Игорь вдруг кладёт руку ему на плечо и, крепко сжав, уверенно говорит: — Давай так. Вот меня точно не надо оберегать от какого-то общественного мнения. Я сам справлюсь. Антон молчит. Наверное, он не был готов к тому, что Игорь воспримет всё настолько легко. И нет такого, что Игорь не понял — просто по нему было видно, что он совершенно не разделяет его опасений. Потом Игорь улыбается, приподняв брови, и в его глазах вновь появляются лукавые искорки: — Вот и не надо ничего вырезать. Что я, зря старался? Пускай делают эти твои… как их… эдиты называется? — Я как-то назвал их музыкальные коллажи, ага. — Вот пусть! Фанфики пусть пишут. Я только за, — Игорь смеётся: — Я всё прочитаю. Тебе присылать? Антон усмехается: — Спасибо, не нужно.

***

От Игоря всё отскакивало, словно он был поролоновой стеной. Ничего не могло его выбить и смутить — на всё он отвечал твёрдо и с улыбкой: так, что никто не мог ему ничего противопоставить. Никто не имел на него влияния. Либо его не под силу было подчинить, либо люди реально всего этого не замечали, будто Игорь был в мантии-невидимке и укрывал ей Шастуна. Хотя, кажется, он очень старался, чтобы заметили. Он репостит себе эдиты в сторис, тэгает Антона, пишет комментарии и совершенно не церемонясь говорит об Антоне всё, что хочет, сколько бы камер их ни снимало. Сначала Антон думает, что Игорь просто играет с огнём — и в этом и есть его самоценное развлечение, но потом он начал замечать, что вокруг Игоря всегда безопасно. И тот вкидывал что-то не потому, что хотел проверить реакцию, а потому что просто этого хотел — и мог себе позволить. Когда Игорь что-то делал, казалось, что в этом нет ничего такого. Первым их разглядел для себя Олег. Он, конечно, над этим смеялся, и всё-таки что-то такое — то самое, чего нет — для зрителя в них чувствовал. А Антон, в свою очередь, тонко чувствовал то, что интересно продюсерам. И это его внезапно триггерит. Он начинает ожидать очередного раздвоения мира перед объективом и за объективом. Антон давно работает: он знает, что такое медийные знакомые, которые снимают улыбки и исчезают, как только всё кончится, какими бы очаровательными ни казались в кадре. Их работа — быть милыми. А если работа закончена, это ни к чему. Но когда камеры выключались — а они всегда выключались, — ничего в отношении Игоря к Антону глобально не менялось. Он мог бы быстро собираться, скупо прощаться и исчезать по своим делам. Он не исчезал. Когда запись прекращалась, Игорь продолжал смеяться и подтрунивать так, как будто она всё ещё идёт и его забыли предупредить, что всё кончилось. Иногда Антону даже казалось, что для Игоря совместная съёмка — повод поболтать после, а не общение после — следствие съёмки. У них была живая — не похороненная и не вынужденная — переписка, в которую нет-нет да и прилетала всякая незначимая, но забавная ерунда. Не слишком часто — свободного времени у обоих было не много — но регулярно. Антон ловит себя на мысли, что ему это нравится. Он не терпит это — ему именно что хорошо болтать с Игорем. Антон по натуре не был резким или злым. Он всегда предпочитал обтекаемо слиться, чем грубо послать. Последнее он мог делать только в адрес тех, с кем никаких дел иметь не будет. На работе так точно невозможно, даже если он общался с кем-то, кто ему неприятен. Но с Игорем не надо быть вежливым. С ним как-то само получается.

***

Это сложно и просто. Как важно быть несерьёзным. Любовь – заброшенный остров, и выжить попытаться можно только вдвоём.

Дальше Антон делает вид, что он ни при чём. Это случается в день съёмок «Игры в правду». Джабрик сидит на краю дивана, уставившись в телефон и положив руку на подлокотник. Антон чувствует себя устало после пары моторов и со вздохом думает о том, что до конца съёмочного дня ещё далеко. Бывают такие дни, которые за съёмками пролетают почти незаметно, и усталость накатывает только к последнему мотору, а то и вовсе к концу. Сегодня не так, и каждый новый мотор чувствуется последними десятью секундами в планке. Невыносимо-бесконечными. И Антон совершенно не понимает, как способен выдерживать такие испытания. Съёмочная группа разбрелась на обед, а Антон уже поел, из-за чего ему ещё ленивее. Хочется лечь. Но диван такой, что на нём и свободном-то лёжа не поместишься, а с сидящим Джабриком — тем более. И всё-таки… почему бы и нет. Антон ничего не говорит: у него две манеры поведения — либо максимально оправдываться, либо выделывать каверзу молча в расчёте, что и так прокатит. Сейчас он выбирает вторую — валится на неудобный диван, закинув ноги-ходули на второй подлокотник, а потом… кладёт голову Игорю на колено и смотрит в потолок, сощурясь. Этим он всё-таки заставляет Игоря отвлечься от телефона и приподнять брови. Замешательство длится пару мгновений, в ходе которых Антон просто умоляет себя не покраснеть, а Джабрик молчит. Ничего не происходит. И лучше бы и не происходило — или лучше бы произошло. Антон пытается представить, что это не он, а кто-то ещё решился на такую странную наглость. И ему, Антону, ничего за это не будет, а тот другой, что завалился сейчас Джабрику на колени — это беспросветный кринж. Игорю хватило бы одной колкой шутки, чтобы Антон встал, извинился, пытаясь свести всё до прикола, ссутулился сильнее обычного и свалил. И больше никогда бы так не сделал. Но вместо этого Игорь просто молчит, а после… Опускает ладонь ему на макушку, невесомо, примяв только кудри, и держит так руку несколько секунд, будто проверяет их упругость. А потом аккуратно зарывается пальцами, пропуская между ними пряди и дотрагиваясь до самой кожи головы. Подушечки пальцев у него тёплые. У Антона дыхание перехватывает. Он чуть-чуть размыкает губы — рефлекторно — и старается ничем не выдавать своё потрясение. Игорь гладит мягко, бережно, как огромного кудрявого пуделя — а собак Игорь любит. Антон прикрывает глаза и расслабляется, даже почти нежится. Пальцы скользят по вискам и затылку. — Мягкие, кошмар, — замечает Игорь. Антон тихо и коротко хихикает в своей манере. Хочется по-кошачьи ластиться к этой большой тёплой ладони, но Антон этого, конечно, не делает. Джабрик кажется невозмутимым, как будто всё, что происходит, для него любопытно, но не неловко. Если отдать ему больше места, он — по закону физики — займёт каждый образовавшийся уголок. Если подпустить его ближе, он подойдёт вплоть до самой вновь обозначенной черты. Как будто, пока не дотронется до забора, не поймёт, что дальше действительно забор. И потому ответное касание для Игоря было чем-то абсолютно дозволенным и логичным. Антон об этом раньше не думал. Если бы Антон был честнее со своим подсознанием, он бы предположил, что Игорь не просто развлекается, а вполне направленно изучает границы дозволенного. Если бы Антон был совсем честным и не кривил перед собой душой, он бы заподозрил, что сейчас впервые — не просто зеркаля — и сам сделал что-то подобное. Но даже если бы Антон был перед собой честнее, чем на исповеди, он бы не сознался, зачем кто-то из них это делает. Наверное, Игорь думал что-то в духе «зачем сидеть порознь, если можно сидеть вместе», а потом — «зачем просто сидеть вместе, если до Шастуна можно дотронуться». А сам Антон думал «почему ему можно, а мне нельзя». Да, так и есть. Но если всё так просто, то почему тогда сейчас Антон чувствует себя непонятно смущённым — и довольным, тревожным — и расслабленным. Хочет оглянуться по сторонам и убедиться, что этот момент существует в действительности — и ни одна камера его не пишет. И причины, по которым он существует, не имеют ничего общего с тем, что нужно сделать контент. В этот момент дверь гримёрки резко открывается. Антон вздрагивает, увидев Олега, и хочет вскочить с места и отпрянуть, но пальцы Джабрика в собственных волосах его останавливают — будет больно. А сам Игорь руки не одёргивает. Блядь. Олег приподнимает брови, выразительно глядя на них. Как же это неловко, чёрт подери. Ничего такого в этом, на самом деле, нет. Просто никто так больше не делает. — Массаж головы, — поясняет Игорь, на что Олег только плечом ведёт и ухмыляется. — Если что, я тоже кучерявый, — фыркает он. Олег вообще никогда не отказывал себе в удовольствии над чем-то таким похихикать. Наверно, Стас в этом плане был строже. Хотя Стас тоже видел некоторое дерьмо. — И женат, — тотчас отвечает Игорь так спокойно, как будто говорит, какой чай ему нравится. — Эх, — вздыхает Олег с наигранным сожалением. — Но вообще я не для этого зашёл. Нагоните жизни на следующем моторе, а то этот тухленько прошёл. Мы, может, и нарежем хорошо, но всё равно это не дело. Он утыкается в телефон и, так же резко, как пришёл, уходит, щёлкая дверью. Антону неловко, и он всё-таки выпутывается из джабриковых рук. Идиотская ситуация: неудобно оставаться — и отстраняться тоже неудобно. Джабрик хмурится: — Значит, ему не зашло. — Ну не прям не зашло, просто бывало лучше, — пожимает плечами Антон. — Говорил мне мой отец, делай на максимум, иначе не считается, — Игорь замолкает, а потом, невесело усмехнувшись, добавляет: — Потом удивляюсь, чего это я радоваться не умею. — Совсем?.. — Антон опускает глаза. Каждый раз, когда речь заходила об отце Игоря, он почему-то чувствовал фантомную боль, какая бывает, если речь идёт о великой трагедии. Возможно, так оно и есть — в жизни Игоря это была великая трагедия. И Антон перед ней совершенно беспомощен. Именно она стала причиной, по которой Игорь раньше — до того, как осмелился идти в терапию — был жёстче. Антон знал этот комок боли и предательства, который заставляет бездомных собак бросаться на людей. Поэтому он не боялся нарваться на грубость. — Я могу. Просто я это чувствую очень недолго, скипаю и двигаюсь дальше. Не успеваю заметить и прожить. Ну, а если сделал не идеально или не достиг того, что собирался, тем более недоволен. Антон хмурится: — И так всегда? — Ну не прям всегда. В работе и достижениях — да. Я же, ну… я жду его похвалы, понимаешь. Она была для меня точкой, свидетельством, что я сделал всё круто. И я никогда её больше не получу, а значит, круто уже не будет. А тогда чему радоваться? Грубо говоря, это то, что я услышал от психолога. Антон молча смотрит вверх. Так всегда оказывается, когда сталкиваешься с гранью человека, которую не нащупаешь, если не знать наверняка. Игорь не испытывает удовольствия от успехов, но разве по нему, такому уверенному и позитивному, такое можно сказать? Как вообще можно жить, если любая цель обесценила себя на старте недостижимостью радости… Когда Игорь рассказывал о своём первом визите к психоаналитику на подкасте Абрамова, Антон думал, что Игорь в терапию больше не вернётся. Он и сам так сказал — что боится этого скелета в шкафу и этой боли и не нуждается в выворачивании души наружу. Но он бы не был собой, если бы не вернулся. Антон считает это настоящим подвигом — не испугаться собственной боли и слёз и иметь смелость пролить их. Он знает, что это такое — остаться без отца тогда, когда тот нужен сильнее всего. Пусть даже Антон никогда об этом никому и не скажет. В этом они с Игорем были и до боли похожи, и совсем не похожи одновременно. Два мальчишки-подростка, беспризорные наполовину, в неожиданно опустевшем холодном дворе. Их разъедало чувство, что там, где никого нет, кто-то должен быть. Отец Игоря ушёл из жизни. Отец Антона просто ушёл. Поэтому этот чужой человек не мог стать для Антона примером. А для Игоря отец был универсальной измерительной величиной. Терапия Игоря поменяла — потому что он хотел поменяться — и сделала мягче и терпимее к себе и к другим. Он больше не хотел нападать и кусаться просто так. Правда, возможно, счастливее он всё равно не стал. Игорю, видимо, становится некомфортно от тишины — он словно подслушал мысли Антона. Вероятно, те были слишком явными: — Ладно тебе, давай о чём-то весёлом. А то ещё разревёмся сейчас. Вот это Олегу уже совсем не понравится. Но Антон на этот косой перевод темы не ведётся: — А почему ты хочешь добиваться дальше? Ты ведь не бросаешь, а наоборот требуешь от себя всё больше и больше. Хотя, казалось бы, если ты всё равно не получаешь удовольствие, зачем тогда делать. Игорь усмехается — чуть подаётся вперёд, чтобы поймать его взгляд: — Не хотим о весёлом, понятно. Ты мне намекаешь на то, что я всё равно хочу это почувствовать? Антон ни на что не намекает. Он бы не хотел лезть Игорю в душу. Может быть, потому, что боялся, что там уже давно и не пламя вовсе — а пепел. Игорь коренастый, он твёрдо стоит на земле, и его тяжело сбить с ног. Антон не такой. Он мотыляется по ветру, как тростник выше человеческого роста. И всё-таки сейчас Антон видит в нём не Игоря Джабраилова, который смеётся в ответ на колкости или жёстко ставит на место, а мальчика, который стоит в огромной тени отца — недостижимо сильного и смелого, потому что все его изъяны стирала память — и пытается быть таким же, даже лучше, а потому никогда не может раствориться в моменте радости и гордости за себя и свои успехи. Его жизнь была гонкой, где нужно было постоянно нестись вперёд с самыми короткими передышками, а вероятность выиграть граничила с вероятностью разбиться насмерть. И ничего из этого не вызывало в нём сильных эмоций. — Я просто считаю, что ты это заслужил. И грустно, если у тебя не получается, — честно признаётся Антон. — Потому что ты делаешь всё и даже больше, чтобы кайфовать от успеха. Полминуты Игорь просто молчит. — Есть вещи, которые не исправить. С этим нужно смириться. Они со мной навсегда. Нужно принять эту вводную и идти дальше. Ты прав, я всё равно пытаюсь. Я всё ещё этого хочу — я, возможно, никогда не смогу расхотеть быть целым и счастливым. Просто обмануть мозг и заменить тот кусок каким-то другим не получится. Но если прикладывать к дыре что-то, будет лучше, чем если не прикладывать ничего. Антон знает, что этот труд начинается гораздо раньше — там, где нужно выяснить, что и почему болит. Встретиться с этой болью с глазу на глаз и найти в себе силы хотя бы попытаться что-то изменить. А иногда и смириться, что она никогда не уйдёт. — В отношениях мне это проще даётся, — немного скомканно добавляет Игорь. — Я получаю удовольствие, когда нахожусь с приятными мне людьми. Вот с тобой всё как-то даже слишком легко получается. — Со мной легко только работать, потому что я не люблю конфликты и споры, — тут же тушуется Антон. — Когда взаимодействуешь со мной просто так, много некрасивой хуйни вскрывается. Антону не хочется говорить Игорю, что он — как тихая застойная вода, себе на уме. Это его способ существовать — не идти напролом, а обтекаемо уворачиваться от неудобного со смущённой улыбкой на лице. Иногда он отказывает так, что люди даже не понимают, что он отказал. И всё-таки это был отказ. Антон уже давно стал в медийной сфере ожившим дружелюбным баннером с ограниченным набором социально одобряемых эмоций. Но этих экранных функций не хватало, чтобы жить обычную будничную жизнь. А потому с непривычки об реального Антона можно было больно «удариться». Вот Игорь мог показать полноту чувств и на камере, и без камеры. И вообще-то, обычно такие, как Антон, таким, как Игорь, не очень нравятся. — Я это так не чувствую, — пожимает плечами Игорь. — Мне в целом комфортно — и всё. Как будто в подтверждение своих слов, Игорь протягивает руку и сильнее запутывается в его кудрях. Антон пыхтит, прикрыв глаза: он не хочет его переубеждать. У Игоря за плечами брак и развод, и что-то он о себе в отношениях с людьми да понимает. У него жизненного опыта больше, чем у Антона, пусть они и ровесники. Хотя… это как посмотреть. Антон видел такое дерьмо, которого Игорь не видел — и наоборот. Так что если Игорю комфортно… пусть так.

***

Что я пойду доказывать тебе? Да ты знаешь всё! И всё равно со мной за это не рассчитаешься.

Дальше Антон начинает подхватывать. Когда они смеются вместе, даже сидя с разных краёв стойки на Зашкварах, стоит податься вперёд, чтобы поймать взгляд Игоря, который так же подаётся вперёд — и вот уже происходит короткий электрический разряд. Антон точно знает, как хватает эта рука, с какой силой, поэтому когда Игорь сжимает его предплечье, чтобы привлечь внимание — это что-то само собой разумеющееся. Он помнит десятки и сотни таких прикосновений. Антон ни разу не включал стоп-кадр. Не зацикливался на моменте, где его рука держит руку Игоря — или наоборот. Они спокойно пили друг у друга из кружек. Один раз это вызвало удивление, а больше, по факту, и не обсуждалось. Антон не понимал, почему ему комфортно. Но ему комфортно. Да и к тому же, вдруг в кружке Игоря вкуснее? Если Игорь пил квас — Антону тоже вдруг хотелось квас. Если чай — то Антону срочно требовался чай. Ну а если это был алкоголь, то и тут у Игоря находилось то, что казалось Антону интереснее. Они из-за этого даже, чёрт подери, и заболели вместе после покера. Только ничему не научились и продолжили делать так же. Возможно, если бы Игорь правда хотел смутить его, он бы обращал на это внимание ещё, ещё и ещё раз, пока Антон бы не отучился. Но Игорь не хотел — он словно понимал или подсознательно чувствовал, как с ним надо, Антон не знает. Но если Игорь подтрунивал, то делал это так, что точно было понятно: он совсем не хочет, чтобы Антон останавливался. Наверное, если бы Антон правда стал задумываться, почему это происходит, он бы удивился. Это было как в детстве. Это было чем-то про доверие, наверное. Это считалось интимным. Никто в это не влезал. Да, что удивительнее всего, люди смотрели сквозь них — настолько они были органичны, что их принимали как данность. Игорю дозволялось всё. Он чудом превращал любой поступок, после которого Антона бы бросило в тревогу и холодный пот в другом случае, в норму настолько вопиющую, что не привлекала больше внимания, чем Игорь сам того хотел. И почему-то так незаметно, естественно, ровно, будто оно само, получалось только с Игорем. Словно они были знакомы пару десятков лет — или пару жизней до встречи. Никаких бабочек не было. Никакого трепета или волнения — тоже. Просто в какой-то момент съёмка или мероприятие сразу становились для Антона лучше, если там был Игорь Джабраилов. Это всегда плюс сто к настроению и столько же к комфорту. Ведь Игорь про приколы, про расслабление, про то, что сейчас точно будет легко. С ним вообще, оказывается, всё просто. Даже то, что Антон не мог вообразить. А потом как-то так получилось, что Антон сам начал двусмысленно шутить, проявлять больше тактильности и подкидываться почти на всё, что в него прилетает от Игоря, он начал нащупывать это пугающее… Удовольствие от самого факта, что он может это сделать, потому что… Он становился свободнее. Ничего же плохого не будет в том, что они подурачатся на камеру? И когда Игорь начинает называть его Тофифи — Тофифи, его, двухметровую шпалу! — единственное, что волнует Антона: а как тогда называть Игоря? Надо же, наверное, тоже… надо тоже? Надо тоже его как-то прикольно назвать. Тогда это будет значить, правда, что у них есть какие-то собственные особенные прозвища — что-то для них двоих, как в детстве или как в добром старом кино. Но Антон не мог придумать ничего толкового, и когда Игорь смеялся над его вариантами — он беззлобно смеялся — Антон улыбался тоже и посылал в него молчаливый смущённый сигнал: «Ну я правда стараюсь». «Ну не умею я пока». «Просто покажи, как надо». И Игорь показал — в своей смешливой манере, но показал. Даже принял правила игры: конфеты так конфеты. Так у Тофифи появился Ферреро. И на слух тоже подходило: Игорю шло прозвище, где было много «р-р-р». Это было люксово и решительно. У Антона было мягко и мило. Внутри у обоих были орехи. Вкусы разные. Смысл один и тот же. Да, наверное, это и есть суть.

***

И в какой-то момент Антон чувствует, что начинает тонуть. Всё начало ощутимее наворачиваться, когда Ультрас подарили им эти смешные парные майки. Не то чтобы до этого не наворачивалось — нет, всегда планомерно летело в пизду. Просто когда-то умеренно, а когда-то — на полной скорости, во весь опор. Вот тогда, в парных майках, когда они сидели рядом на Зашкварах — во весь опор. И вроде, на моторе и не было ничего такого, просто Антон какое-то время пялился на Игоря и понял, что у них действительно есть парные клички, а ещё есть парные майки, которые дарят поклонники и очевидно что-то «такое» уже думают. Игорь предложил — а Антон и надел. В самом деле, почему бы и нет, прикол же. Прикол, что ни с кем другим тот Антон, которым он стал несколько лет назад, в жизни бы такое не надел. Это и торкнуло сильнее всего. Антон сам себя в таком жесте не узнал — и в том, как легко он ему дался, без капли страха и сомнения. Хотя подари кто-то такие футболки им с Арсением, он бы испугался их, как огня. И дело не в майках и не в Арсении, а в глубоком сверлящем триггере, который осел в его голове за годы популярности. А потом оказывается, что он сидит под камерой как подписанный, и улыбается, как дурак, разглядывает каждую надпись на груди Игоря и сравнивает со своей. Тофифи, твою мать. Ещё есть этот щенячий взгляд, который Антон не видит — он им смотрит, и этот смеющийся тихо-мягкий, совершенно проклятый джабриков голос, и в моменте этого как-то уже и достаточно, чтобы осознать, что так абсолютно точно не у всех. И даже становится интересно, а есть ли у них — между ними — что-то ещё? И Антон зачем-то смеётся больше обычного, пока Игорь вертится где-то рядом, как огромная рыжеватая собака. Ему бы подстричься, в самом деле. Совсем зарос. Он плохо помнит, чем закончилась эта съёмка. Зато помнит, как сразу после мотора решил умыться и как следует намочить голову. Как будто рассчитывал, что вымоет оттуда всю блажь — и при этом прекрасно знал, что ничего не выйдет. Понимание уже догнало голову, и система обновилась, хотя его разрешения никто не спрашивал. Небрежные холодные капли текут с длинной шеи за ворот футболки и крапят надпись «Выбери своего бойца». В груди грохотало, что уже выбрало. — Куда же оно галопом, блядь, поскакало, — бурчит Антон и размазывает оставшийся грим, что вообще-то плохо, потому что у него впереди ещё один мотор и теперь он добавил работы гримёрам. Звоночки, конечно, были и раньше, но Антон трубку не брал и делал вид, что никого нет дома. А потом оказалось, что вся эта ситуация будет стоять под дверью гораздо дольше, и рано или поздно он должен будет с ней столкнуться. И он столкнулся: звоночки превратились в горячую линию. Антон не мальчик и должен понимать, что к чему. Но он сам от себя не ожидал, что в какой-то момент к Игорю всё-таки щёлкнет. Ему наоборот казалось, что то, что чувствуешь к человеку в начале, всегда острее всего — а дальше только привыкание и спад. Но никак не наоборот. Антон думал, у него иммунитет. Оказалось, иммунитета нет. Есть накопительный эффект. Ничего радикально нового, между тем, случиться не могло. Это всё та же привязанность. Ага, самозабвение, твою мать, неравнодушие и — слабость. Чем дальше он вспоминает песню, бредя по коридору к гримёрке, тем обречённее ему становится. Всё звучит как набор симптомов. — Это просто что-то в голове, е-е-е, — устало пропевает Антон, прыгая через строчку и открывая дверь. — То, что по ошибке называют любовью. Конечно, он подхватил. Он всегда подхватывал. Петь вместе, по строчке стало ещё одной их фишкой. Антон поворачивался к Игорю и ждал, когда тот подпоёт — и наоборот. Но сейчас Антон даже вздрагивает, словно Игорь силой вторгся в его мысли. Хотя «Игорь» и «силой» в его адрес никогда не было. Есть зрители, которые считают Игоря токсичным и грубым. Как будто видят кого-то совершенно другого. А у Игоря даже голос, на самом деле, мягче, чем можно представить человеку с такой внешностью. Обычно этот голос весёлый, но когда тембр меняется, становится медленнее, тише и загруженнее, внутри что-то ворочается. Антон любит его слушать — всегда любил, а теперь вслушивается особенно чутко. — Чего смурной? — спрашивает Игорь. Он сидит и участливо смотрит снизу вверх. С учётом роста Антона — очень сильно вверх. Антон устало утирает воду со лба и тревожно думает: по нему же не видно? Почему-то Антон боится быть очевидным, боится того, что это может повлечь. — Устал, дурно как-то, душно, — всё, что он говорит. Это правда, но это не причина. Игорь наблюдает за ним с сочувствием с секунду, словно сканирует его состояние — Антон мысленно прячется от разоблачения — и абсолютно буднично отвечает: — В холодосе есть вода холодная. Есть энергетик. Надо? От сердца отлегло, и Антон кивает с облегчением. Игорь ничего от него не хотел — по крайней мере, никаких прямых сигналов от него не исходило. Антон ни давления, ни ожиданий, ни — тем более — обиды или опасности не чувствовал. Всё шло своим чередом. Однако где-то глубже, на уровне ощущений, он понимал, что играет с огнём. У каждого дракона внутри было пламя. Об этом никогда нельзя забывать. И от этой мысли Антону… становится не по себе — но не по-плохому не по себе. Иначе. Словно он не мог, по большому счёту, поверить в то, что Игорь совсем ничего от него не ждал. Что-то в Антоне совершенно безапелляционно подсказывает, что, если он рванёт куда-то вперёд, его никто не будет останавливать. Более того — Игорь в своей манере его сразу же переплюнет, после первого же сигнала. Потому что Антон не умеет не осторожничать, а Игорю это ни к чему. И потому Антон просто… молчит. Он не решается. Пялится на смешные, глупые рыжеватые прядки, которые хотел сграбастать на съёмке — и не решается. Он боится того, что что-то пойдёт совсем не по плану. По правде сказать, он боится вообще чего угодно, что может происходить дальше. Потому что Игорем он управлять не мог и не хотел. Но именно поэтому столкнуться с тем, что «будет», ещё жутче. — Тофифи, — взволнованно говорит Игорь, протягивая ему бутылку. — Ты меня что-то пугаешь. Бледный, вялый. Точно всё норм? Антон смотрит на него устало, почти несчастно, как будто мягкость Игоря делает ему ещё тяжелее. Сам Джабрик существует только здесь и сейчас, пока Антон одной ногой стоит в этой комнатке, а другой — в чёрном чулане из собственных поганых мыслей, где сыро, затхло и что-то каждую секунду капает на темечко. Не дождавшись ответа, Игорь протягивает руку и щупает лоб Антона, видимо, считая, что у того жар. Антон прикрывает глаза — зачем-то — и думает, что категорически не согласен: если у кого-то здесь и есть жар, то это у самого Джабрика, ладонь у которого такая, будто её только что достали из кузнечного горна. — Ледяной, — констатирует Игорь. — Выпей-ка ты что-нибудь сладкое. Выглядишь так, как будто вот-вот хлопнешься в обморок. Антон продолжает пялить на него — такого до скрежета в зубах хорошего и обеспокоенного — и вздыхает особенно тяжело и тоскливо. Если бы эту проблему можно было решить сладкой газировкой… Но она так совсем не решается.

***

Вот это крепкое мужское плечо, тошнотворно-стереотипное, про которое говорят на глубоковозрастных женских юбилеях… каким бы тупым и абстрактно-шаблонным оно не было, какую бы мифическую надёжность не символизировало… У Игоря именно такое. Антон схлопывается, как складной телефон, чтобы умоститься на этом широком плече и притихнуть. У Джабрика какой-то мягкий свитер… или что это такое… на ощупь приятное, можно даже пальцами перебирать эту крупную «вязь» у него на лопатках. Игорь так же гладит его кудри — хотя странно, кудрей у Антона уже несколько месяцев нет — и пахнет неизвестным парфюмом вперемешку с запахом собственной непрошибаемой уверенности. Очень свежо и «вкусно». А потом Антон отстраняется — совсем чуть-чуть, чтобы хотя бы видеть его лицо. Это ошибка. Глаза у Игоря, прозрачно-серые, мелькают парой горящих стёкол, а потом опять размываются. Антон знает, что сейчас будет. И не возмущается. И ожидает. Всё ватное и нечёткое. Антон не видит плавных переходов, всё происходит урывками, как будто его восприятие тоже монтируется, а склейки резкие и очевидные. За такие Стас бы отчитал любого монтажёра. Драконы тем и опасны, что они загораются изнутри, особенно такие золотисто-рыжие, поэтому они и… У Игоря губы горячие, рот горячий, ладони горячие, наверное, горячая даже спина, которой Антон касается. Целого Игоря тут нет — Антон его даже не видит, но какие-то всполохи чего-то, что очевидно принадлежит Игорю, что в Игоре выцепил мозг — есть. Антон даже не успевает ответить на поцелуй — эти обрывки исчезают и разваливаются по кускам, а потом… Антон просыпается с колотящимся сердцем и ворочается на кровати. Смотрит в светло-серый в темноте потолок, нащупывает контуры подлинной реальности и пытается осознать, чего на самом деле нет. Дыхание постепенно выравнивается: граница между сном и действительностью больше не шатается. Шок и тревога уходят. Чувство «что теперь делать?» смягчается. Это всего лишь сон, делать ничего не надо. Но в горле сушит, а в груди горит от фантомного ощущения близости. Блядь. Если так разобраться — ему снилось, как они сосались с Джабриком. Но всё не так плохо, ведь Антон не сам полез целоваться — это Игорь так решил. А Антон не несёт никакой ответственности за чужие действия в собственных снах. Он, может, вообще этого не хотел. Ага. Блядь. — За что мне это? — сбитым и обречённым шёпотом спрашивает Антон у потолка. Ведь сразу после облегчения на него накатывает необъяснимая пустота и даже… тоска. На самом деле ничего такого у них с Игорем не было — и хорошо. На самом деле ничего такого у них с Игорем не было — и жалко… — Я по уши в дерьме, — устало констатирует Антон. Он крутит увиденное в голове два, пять, десять раз. Немножко колючая, но приятная джабрикова борода, мягкие свежестриженные волосы, его запах и руки, то, как хорошо было Антону… ничего из этого ведь не было плохо… не было проблемой. Ни во сне, ни в реальности — если бы в ней, конечно, однажды произошло что-то подобное. Откуда тогда такой дикий страх? Около получаса самокопаний уходит на то, чтобы понять: он не из-за Игоря и не из-за вероятности с ним сблизиться. Игорь для Антона наоборот — самое безопасное, что есть. Даже, видимо, на подкорке. А настоящая проблема была в том, что Игорь в сознании Антона был не один. За ним всегда гулкой чередой шли объективы камер, расспросы, мнения-мнения-мнения, ехидные взгляды, хейт, ещё мнения. В дурацких комментариях зрителей, в тупых шутках и подколках коллег, в толпах конченых у Игоря в директе — и всё это просто за новую степень присутствия. И этого всего Антон не хотел. К этому всему Антон был не готов, а потому ничего больше и не делал. Он не мог скинуть с себя… Антона Шастуна, которым являлся. Для этого ему нужно было стать кем-то другим. Инсценировать смерть — и исчезнуть. Как в американских триллерах: удалить файл с информацией о себе отовсюду и нигде не значиться. Но с учётом того, кто он, придётся стереть память примерно десяти-пятнадцати миллионам людей, которые его знают. Что-то в этом роде — такое же невозможное и безрадостное. В той жизни, которой он живёт, этому места нет. Его крылья, если они когда-то были, даже не подрезаны — подрублены. Жутко и несправедливо, когда рождённые ползать не могут взлететь. Но ещё страшнее — когда рождённые летать вынуждены ползать. Антон может только так. И Игорь не заслужил такого отношения. Это порождает в Антоне бесконечные уколы совести. И особенно сильно потому, что Антон, однако, не может просто взять и отказаться от вмешательства в джабрикову жизнь — он нутром к нему тянется и считает своим. Он не останавливает его — и не останавливается сам. Не может. В глубине души — и не хочет. И неосознанно сам повышает ставки. Со стороны всем и всегда всё в его личной жизни было очевиднее, чем ему самому. А ещё эти люди ошибались — постоянно и больно для Антона, а что ещё тяжелее — не признавали своей неправоты и продолжали видеть то, что им было нужно. Их Антон Шастун не может любить кого-то, кто не мама и не три парня из коллектива «Импровизаторы». И уже не важно, что пытается сказать или показать сам Антон: этого никто не слышал и не замечал в лучшем случае, а в худшем — ненавидел. В итоге Антон перестал транслировать что-либо вообще. Он пытался сделать вид, что тот, кого видят они, не имел к нему никакого отношения. Иногда его это забавляет. Иногда — разрушает изнутри. Антон уже давно потерял голос, который позволил бы ему быть собой. Поз ещё мог себе такое позволить. А он — нет. Он не хотел, чтобы в шипперском уравнении имя Арсения поменялось на имя Игоря. Он одновременно боялся и того, что тысячи людей продолжат видеть в его личной жизни что-то совершенно другое, и того, что её всё-таки начнут трактовать правильно. В его ситуации правильного решения не существует. Его правда невозможна. Он себе не принадлежит. Антон боится, что этот пожар опять бесконтрольно разгорится, и он перестанет управлять своей жизнью. Он шарахается от любой романтической ветки с Арсением на сцене, как прокажённый, не потому, что ему есть, что скрывать. У него просто нет сил управлять тем, что может быть спровоцировано чем угодно неявным, а потому идти на более явное в его случае — идти на жуткий моральный риск. С кем бы то ни было. Антон не демонстрирует своих чувств не потому, что не умеет любить. Но Игорь дарит Антону ощущение, что он — обычный нормальный человек и может позволить себе на камеру чуть больше, чем… ничего. И если и оно, свежее и живительное, сломается усиленным агрессивным вниманием, Антону будет больно и тяжело. Антон переворачивается и тычется лицом в подушку. Иногда он просто не хотел быть собой.

***

Главный крупье не уследил. Мы снова вместе посреди рулетки, где играть друг против друга — неправильно. И до сих пор никто не догадался о правилах.

— Я из-за тебя не выспался, — заявляет Игорь, и в его глазах мелькает игривая хитринка. — Мог бы быть милосерднее, ей-богу. — Вообще-то, это я… — начинает Антон, собираясь напомнить, что в этот раз это он первым выбрал посидеть в комментаторской и поболеть за Игоря, хотя мог спокойно спать. Но это пиздёж: не мог он спокойно спать, пока Игорь за столом. В этом и проблема. Игорь отмахивается и ржёт: — Ну ладно-ладно, это дело обоюдное. Антон тихо усмехается в сгиб локтя. Даже без шуточного подтекста — да. У них так. Они выбрались на улицу перед тем, как начнутся финальные игры турнира. Здесь маняще-солнечно и спокойно, и хочется просидеть так не двадцать минут, а пару часов. — Ты хочешь победить? — спрашивает Антон. Игорь задирает голову, рассматривая резной пальмовый лист. Солнце щедро сыпется ему на ресницы и бороду. Получается светящийся золотой косматый силуэт. Глаза на таком солнце почти прозрачные, как хрустальный апрельский вечер. Антон улыбается, потому что смотреть на такой профиль приятно. — Ну… вообще, я не прям за этим приехал, ведь я уже выигрывал. Но было бы здорово, поэтому я буду стараться. А ты? Антон мнётся — в самом деле, он никогда не ставил победу в приоритет: — Я скорее не хочу проиграть, вылететь. Для меня это слишком нервно. Игорь активно качает головой: — Не то. Запомни, мотивация, что ты чего-то хочешь, всегда сильнее мотивации, что тебе нужно чего-то избежать. Первое про желание, а второе про страх. Цели не достигаются из страха. Антон вздрагивает. Игорь смотрит на него так внимательно, что становится ясно: ему очень важно донести это до Антона. И Антон знает, что он прав — он всегда был проницательным — но всё-таки осознаёт, что вряд ли сможет… воспринимать мир так. Антон улыбается уголками губ и хочет вложить в свой взгляд хотя бы часть той признательности, которую испытывает. Глаза у него наверняка добрые и пристыжённо-виноватые. — Я попытаюсь, — честно обещает он. А потом Игорь пододвигается и, чуть надавив Антону на шею — тот не сопротивляется — прикасается к его лбу своим. Этот жест у Антона стойко ассоциируется с Игорем. Более того, если бы ему нужно было выбрать один-единственный образ, который связан в его голове с Ферреро, он бы без раздумий назвал момент, когда они соприкасаются лбами — или хотя бы висками. Для Антона это было сокровенное ощущение близости — даже не столько физической, сколько духовной. «Мы одной крови» — вот о чём был этот жест. И не важно, что Антону для него нужно ощутимо согнуть шею. Без этого не так остро бы отпечатывалось, что они разные, но — об одном. Игорь совсем чуть-чуть зарывается в его волосы на затылке. Антон не может разглядеть его глаз — видит только два искрящихся серых пятна в расфокусе. Но чувствует, что лоб у Игоря прохладный, хотя у самого Антона наверняка тёплый и влажный. Он невольно вспоминает свой сон и сглатывает. — Сейчас ты вынесешь всех на финальных фрибетах, а потом мы будем в хэдзапе, да? Ты и я. — Да, — улыбается Антон. Даже звучит нереалистично, но почему бы в это не поверить? Тем более, Игорю это почему-то особенно важно. Значит, нужно попробовать. Ему хочется зависнуть в этом моменте спокойствия — на жёлтом апрельском солнце, лбом ко лбу, ощущая тепло и снаружи, и внутри. Но впереди у них — эмоциональная мясорубка.

***

Антон ненавидит покер. Любит — и ненавидит. Потому что это была игра-абьюзер, игра-эмоциональные качели, которая задабривала успехами, только чтобы ты набрал высоту и с силой размозжился о дно. Просто потому что с высоты падать было больнее. Антона ни к чему абьюзивному не тянуло, но покер был исключением. Он всегда был аккуратным и играл так, как будто ходил по льду на тонких лапах-ходулях. Ведь, как водится, чем тоньше лапы, тем больше давления, а значит, нужно быть особенно внимательным. Но к финальному столу Антон устаёт. Он уже продрался через всю сетку турнира и заслуженно стал главным баунти-хантером, впервые, наверное, собрав столько комплиментов своей игре. Вывозить третий день на пределе он уже не мог. Игорь чувствует, что Антон начинает сгорать. Антон замечает его взгляд на себе чуть ли не ежеминутно. Иногда вымученно смотрит в ответ, пытаясь устало улыбнуться, но чаще даже с этим не справляется, продолжая гипнотизировать фишки. Спустя пару часов они выходят на перерыв. Олег, Слава и Влад сидят на стульях в зоне поддержки и о чём-то переговариваются между собой. Олег машет Антону рукой, подзывая к себе. Сначала хихикает с прикола с пиджаками и группой поддержки, а потом, улыбаясь, добавляет: — Вы с Игорем ведёте себя так, как будто вместе проходите Вьетнам. Такая драма, аж на слезу прошибает. Как у вас так получается? — А ты посиди за столом трое суток. Там эмоции — пиздец. Я пока смотрю на раздачи, чуть не умираю. А в некоторых случаях думал, что лучше бы и сдох, — Антон трясёт головой, потому что ему даже физически погано. — Романтическими тиктоками на полгода себя обеспечили. Я потом всё в чат скину. Такое творчество стало для Олега своеобразным guilty pleasure. Он даже создал с ними специальный чат, чтобы кидать туда то, что ему больше всего понравилось. Игорь иногда ставит огонёчки, а Антон — делает вид, что не смотрит. Хотя он смотрит. — Олег создал свой артон, — усмехается Влад. — Как там? У нас уже есть артон дома. У Антона по загривку пробегают нехорошие холодные мурашки. Это просто шутка, тем более, не самая свежая, и всё-таки она режет так же глубоко, косо и больно, как полевая трава, вызывая в груди знакомый и склизкий комок тревоги. Когда об этом шла речь, Антон терял точку опоры и ощущение безопасности. Это была тема-напряжение, и больше всего он не хотел встрять во что-то подобное ещё раз. Само сравнение делает ему неприятно. Наверное, Олегу это забавно. Может быть, в какой-то степени даже выгодно. Он точно подтрунивал не со зла. Антон всегда предпочитал думать, что продюсерам виднее. И всё-таки… всё-таки не стоит их сравнивать. Даже если, твою мать, их сравнивают совершенно все. В такие моменты Антон чувствует, как месяцы проработки слетают, и он вновь оказывается придавленным к земле так, что из глаз летят искры. Антону под прессом больно. Он больше не хочет под пресс. Между рёбрами как будто отдирают пластырь с кровавой раны: залепить залепили, а осколки не вытащили. Так никогда не заживёт. Игорь был прав, когда говорил, что есть вещи, которые уже не исправить — но это не значит, что однажды к этой дыре не захочется приложить что-то ещё. Антон исподлобья смотрит на Игоря, принарядившегося к финалу, в нежно-розовом пиджаке и тёмных очках и… не хочет верить в это. Он сделал для Антона много, он поступает так каждый сезон покера, и не может же быть такого, чтобы всё это происходило, чтобы развлечь зрителя. Антон отворачивается. Смотрит куда-то поверх камер на покерный стол, и перед глазами немного плывёт. Он безумно устал, и кажется, дошёл до предела своих возможностей. Больше у него нет сил думать, что изменится, когда он сделает эти пару шагов и попадёт в объектив. Если что-то действительно изменится, то ему всё это надоело. — Какой артон? — спрашивает Игорь будничным тоном, влезая в разговор. — Никакого артона. Он похлопывает Антона по плечу, желая, чтобы тот обратил на него внимание. Антон вымученно улыбается. — Чего ты? — спрашивает Игорь, заглядывая Антону в глаза: он выглядит встревоженно. Он знает ответ. — Заебался думать, где шоу, а где нет, — признаётся Антон, и сам себе удивляется. — Иногда кажется, что оно везде. Он настолько вымотан, что уже и лукавить не хочется. И пусть про Игоря он ничего прямо не говорит, но тот всё равно понимает: — Всё просто. Выкинь и забудь всю эту мишуру. Не анализируй, что там отличается в кадре, за кадром, перед кадром… Я, если что, везде такой же. Ну, только на камере повеселее. И Антон знает, что это, вообще-то, абсолютная правда. Просто привык, что у других ничего не бывает просто так. — Спасибо, — тихо говорит Антон. Давление пресса уменьшается. Финал ползёт улиткой, и спустя ещё пару часов Антон впервые со всей ясностью понимает, насколько усталость гнёт его вниз. Он прошёлся по турниру вдоль и поперёк, и сейчас, когда всё должно решаться, он выжатым лимоном пялит на сукно стола. И вспомнить о том, что он здесь есть, помогает только красное зарево его пиджака. Радость от крутых выставлений притупляется, зато стыд и разочарование от неудачных — усиливаются. Всё чаще Антон опускает глаза — те почти слезятся, хотя он не плачет. Чёрт бы побрал этот режущий яркий свет. Сидеть под ним целый день невозможно. А что ещё хуже — всё сильнее Антон опускает руки. Покер уже сожрал все его нервы — Антон начал растекаться по столу и сутулиться больше обычного. Стек Игоря скачет галопом, то прыгая вниз, то чуть всплывая вверх, как пластиковый поплавок. Джабрик шутит как ни в чём ни бывало. — Мы будем в хэдзапе, Антон, — Игорь повторяет это, как мантру, и в какой-то момент Антон даже не уверен, кому он пытается внушить это сильнее — ему или самому себе. Перед каждой раздачей Джабрик смотрит на него, как собака на тонущего хозяина. Пытается схватить зубами за загривок, тащит к берегу — но бесполезно. Рычит, лает, грызётся, ластится — всё тащит и тащит силком. Это невозможно. Игорь, отпусти. — Никогда не сдавайся, — словно наперекор ему, заявляет Игорь. Никогда. Не сдавайся. Антон сдался. Нельзя выбрать утонуть — у тебя либо есть силы плыть дальше, либо нет. Точка, когда ты решаешь не пытаться, в таких ситуациях не ощущается. Но Антон её ощущал, у него позади долгий заплыв, после которого утонуть — не такое уж наказание. И Игорь знал это — он хотел, чтобы эта навязчивая мысль отступила. Но Антон уже растерял и второе дыхание, и третье, и может, даже четвёртое. Воздуха у него не осталось. Поэтому когда в покере всё идёт под откос, под конец у Антона появляется ощущение, что он отмучивается — и ему хочется отмучаться поскорее. Всё равно его мизерный стек сейчас сгорит. Префлоп — упадок и риск. Флоп — отчаяние, Антон вскакивает с места и сбрасывает пиджак. Тёрн — бешеная надежда. Ривер — от адреналина сжимается сердце, и… — Блядь. Это не его голос, а голос Джабрика. Чёртова десятка пик, лучше бы она оставалась в шаурме. Кажется, в этот раз всё-таки без хэдзапа. Всё мутнеет до такой степени, что карты, фишки и камеры пляшут перед глазами. Свет кажется особенно резким. Антон не помнит, как на автомате прощается с другими игроками, забирает пиджак, трёт очки и цепляет пальцами нашивку Тофифи со стола. Игорь последний, с кем он прощается. Они оба в чёрных парных рубашках, как два мрачных грача. Антон тянется к Игорю и чувствует его объятия — крепкие, но нервные. Вышитый Тофифи скользит в ладонь к Ферреро. А потом Антон уходит за кадр — надевает мантию-невидимку, пока Игорь демонстративно клеит обе конфетные нашивки себе на грудь. За что сражаются рыцари, понимают все. А за что сражаются драконы? В перерыве Игорь — весь мокрый, с шалыми глазами, отобрав у Антона бургер и быстро его жуя, заявляет: — Мы вместе должны были хотеть в хэдзап. Всё бы получилось, я уверен. А я… я один хотел. На последних словах в его голосе сквозит лёгкое осуждение, от которого в груди что-то ёкает. «Знал бы ты, просто знал бы, насколько и чего ты хотел не один», — Антон отчаянно бросает в него эту мысль, но та отскакивает: как бы тонко Игорь его не чувствовал, он всё-таки не телепат. — Это магическое мышление, Игорёша, — устало, но как-то тепло замечает Антон. — Это целеустремлённость и сильное желание, Антош, — возражает Игорь так твёрдо, что на мгновение Антону становится стыдно. Глаза у Джабрика горят, как в лихорадке. Он ест быстро и жадно, как голодная дикая кошка. Борщ Антона безучастно стынет в тарелке. Антон задумывается: а как Игорь представлял себе этот хэдзап и почему так к нему стремился? В глубине души Антон знает, что это были бы абсолютные поддавки. Ведь им же всё равно, кто из них победит. Антон не чувствует желания посоревноваться с Джабриком — оно слишком «беззубое» и дружелюбное. Зрители бы утонули в конфетном сиропе двух людей, которые уже почувствовали себя победителями. Никто бы не расстроился. Это хэдзап из параллельной вселенной, где все счастливы, а не орут в экран и не вскакивают с места от напряжения. Ну, кроме тех, кого Игорь не устраивает по дефолту, а рядом с Антоном — особенно. Но на них — плевать. Сейчас как-то особенно. Была бы воля Игоря, возможно, он бы затащил Антона и в хэдзап, как когда-то — на руках — в финал, а то и самолично — на первое место, глядя счастливыми глазами и скандируя «Тофифи!». У Антона от этой мысли сердце сжимается, потому что он не знает, чем такое заслужил. — Давай ты победишь за себя и меня, — говорит Антон и мягко улыбается. — Кто-то же должен, — Игорь рвано усмехается ему в ответ и, наскоро доев, исчезает под объективами камер. Если бы море и впрямь умело расступаться, оно бы расступилось перед ним.

***

Все бриллианты — в казино.

Слушай, у меня хорошие карты.

Невероятно!

Что в рукаве?

С тобой всё понятно.

И оно расступается. Антон почти начинает верить в самовнушение, солипсизм и даже в чудеса, потому что иначе объяснить, как Игорь протаранил лбом ворота в хэдзап, он не сможет. Как ни крути, «Ферреро Роше» — элитная конфета. И чем дольше Игорь держится, тем сильнее Антон начинает за него болеть. Он всегда за него, но когда контуры недостижимого «невозможно» вырисовываются чётче, ещё сильнее хочется, чтобы оно случилось. Сразу после «Мистери» Антон бежит в комментаторскую, чтобы максимально разделить с ним самый нервный момент турнира и увидеть чуть больше, чем видно в съёмочном зале. Антон спокоен — во время вытягивания конвертов он окончательно расслабился и повеселел, понимая, что от него больше ничего не требуется и не зависит. Но это только внешне. И только та часть, которая отвечает за самого Антона. А внутри, где накопилась усталость, где недосып, нервы и что-то тянет и ворочается, заставляя переживать за Джабрика, всё совсем не так. Хэдзап не будет длиться долго — Антон это чувствует. Лишь бы только не потому, что Игорь тоже сдастся. Нет, Игорь не сдастся. Даже больным и температурящим он дополз почти до самого финиша. Но при взгляде на уставшего Джабрика сердце всё равно обливается кровью. Кажется, Антон понимает его чувства в тот момент, когда сам растекался по столу, пока Игорь постоянно пытался его приободрить. Невозможно не хотеть это сделать, когда видишь, как ему тяжело. Ликс выглядит спокойнее и свежее. — Игорь идёт по графику фрибет-столов, — вдруг замечает Антон, напоминая об этом больше себе, чем тем, кто смотрит трансляцию. — Да, он комментировал в шесть утра, — кивает Леонид. А из-за кого Игорь не спал всю ночь перед финалом и комментировал фрибеты? Антон знает. Антону стыдно и немного совестно. Но это был его выбор. И — Антон это тоже знает — для него он бы поступил так же. — Конечно, сам дурак, но... — но между рёбер щемит от благодарности и чего-то ещё. Весь покер — но особенно хэдзап — известен тем, что никогда не знаешь, когда томная игра сменится самой волнительной зубодробилкой. Это напоминает вождение без прав, где ровный участок сменяется перекрёстком и опасными поворотами. И так всегда. Если не готов к такому и каждый раз стрессуешь, то тебе здесь делать нечего. Двойной олл-ин. Антон рефлекторно подскакивает с места, думая, что сейчас всё решится. Он как сумасшедший гипнотизирует глазами проценты Игоря, надеясь увидеть там преимущество, а заметив его, мысленно молится, что эта минимальная разница всё исправит. Конечно, Леонид считает, что какие-то шестнадцать процентов особого веса не имеют. Антон тоже об этом говорит — но это только вслух. Ведь на самом деле он так думать не хочет. Пусть имеют. И карта приходит. И Игорь на волоске от того, чтобы стать победителем, но... Вторая доска. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Карточка Ликса окупила себя на все сто, и в последний момент игра продолжается. Если бы можно было наорать матом прямо в трансляцию, Антон бы так и сделал. Ему это невыносимо. Он снимает с себя микрофон, уступая комментирование Вудушу, и нервными кругами ходит по комнате. Этот временной разрыв между тем, что происходит в комментаторской, и тем, что происходит в зале, сейчас ощущается, как другой часовой пояс. Возможно, всё уже решилось, и Антону ничего не стоит открыть дверь и столкнуться с этой новой, другой реальностью, в которой... Но он как приклеенный смотрит на пару последних минут, не понимая, что хочет увидеть сильнее — саму развязку на экране или итог, до которого несколько шагов. И то, и другое нервно так, что пальцы ног поджимаются. Так и не решившись, как лучше, Антон остаётся стоять у двери, как изваяние. Он всё-таки видит победу Игоря позже, чем она произошла. Но она произошла. Резко, быстро, без особого нагнетения, без одной яркой финальной точки, даже как-то меланхолично — но чётко, твёрдо и правильно. Именно так, как нужно. Поэтому когда за дверью раздаются шаги и Джабрик, уже в пиджаке, появляется на пороге, Антон теряет дар речи. Антон обнимает его и поздравляет — но это чисто механически, так, как делают все. Его мозг ещё ничего не осознал. А мозг Игоря — либо тоже не осознал, либо уже прожил и пошёл дальше, будто ничего особенного и не произошло. Так берут и выбрасывают в мусорку хорошие черновики — просто потому, что сами не могут обнаружить в них ценности. Антон как в тумане следит за тем, как Игорь садится в кресло и начинает говорить. Кажется, он прослушивает добрую половину вопросов, потому что в голову по очереди долбятся все эмоции, и становится дурно — и почему-то ещё волнительнее, чем раньше. Голос Игоря прорывается через этот морок: — В перерыве я пошёл в туалет и заревел. Это было слишком сильно эмоционально. Потому что я один в это верил. А меня все успокаивали... Антону в грудь всё капает-капает-капает каждое новое понимание. Игорь постоянно придумывал шутки, чтобы его рассмешить, отдал ему свой перстень победителя, приклеил себе обе нашивки на грудь... И Игорь выходил плакать один, разрываясь от эмоций, потому что в него никто не верил. А Антон был так сосредоточен на себе, что даже не допустил мысли, что Игорю было, возможно, ещё тяжелее. Если бы небо упало, Антон бы этого не заметил, потому что кусок над ним держал бы Джабрик и при этом постоянно шутил, чтобы Антон не расстраивался из-за какой-то земной ерунды, так естественно и легко, что Антон бы не догадался... Антон бы даже не подумал и не понял... Что держать небо — пиздец как тяжело. Наконец всё в груди переполняется настолько, что аж дышать тяжело. Антон понимает, что его сейчас разорвёт от того, что он чувствует. Каждая сделанная Игорем мелочь, оказывается, никогда не была мелочью. Потому что те, у кого Игоря нет, никогда не узнают, каково это — когда рядом тот, кто делает невозможное вопреки всему. Как Балто, который должен был замёрзнуть насмерть в буре на Аляске, но он вёз лекарство, пробивая грудью сугробы, и ему нужно было выстоять. И он выстоял. Не потому что это стало возможным. А потому что ему это было нужно. Поэтому когда Игорь говорил «похуй, кто и что скажет»... Антон не знает теперь, было ли ему плевать на самом деле. Но зато теперь он точно знает другое: ради Антона Игорю было бы правда плевать. Антон... хотел бы, чтобы Игорь осознал и прочувствовал, насколько много сделал. Антона распирает от желания сделать хоть что-нибудь, чтобы вкус победы Игорь ощутил не на пару минут, а на несколько часов или дней. Антон представляет, как они стоят где-то на обрыве. И внизу — туман, и вокруг — ветер, и с неба — ливень, и тело трясёт от страха. И всё, что он чувствует — это рука Игоря, сильная и тёплая, когда вокруг абсолютное холодное ничего. И нужно прыгнуть в пропасть или остаться стоять здесь навечно. Но Антон был осторожным игроком и почти никогда не рисковал — так и топтался бы здесь до скончания времён, если бы Игорь сам не хотел сорваться вперёд. А Игорь хотел. Не один. Чёрт возьми, он не должен думать, что хочет чего-то один. Цели не достигаются из страха. Это правда. И Антон прыгает. Потому что зачем оставаться здесь, если без Игоря. Олл-ин. Он идёт быстрым шагом и не думает, старается не думать, потому что знает: если сейчас остановится, обязательно решит, что это терпит, что это ни к чему, как-нибудь потом, и вообще... Момент уйдёт. Он не хочет так. Потому что Игорь заслужил, чтобы с ним были смелыми. Антон пересекает черту в комментаторской — эти несколько безопасных шагов остаются позади, и сразу попадает под взгляды камер. Он на виду, как бабочка, щипцами зажатая под микроскопом. Антону всё равно, что Игорь даёт интервью, всё равно на тысячи глаз, смотрящих трансляцию, и ещё на миллион, что увидят этот отрывок в сети. Всё равно на Вудуша, ухмыляющегося в кресле рядом, и даже на Леонида, старающегося говорить как ни в чём не бывало. Антон бросается Игорю на шею, неудобно согнувшись, потому что Игорь сидит, а Антон, даже если бы он стоял, сильно выше. Он прячет голову у Игоря на груди так, что видно только макушку, и обнимает крепко-крепко, сграбастав Игоря в кольцо рук. Он как собака, забежавшая на футбольное поле. Антон чувствует ткань пиджака и рубашки, а ещё то, что Игорь тёплый. Антон ничего не говорит, просто тяжело дышит. Он почти забывается, когда слышит джабриковое — драконье, огромное, красное — сердце. Игорь отвечает что-то ещё Леониду — сквозь голос слышно улыбку — и Антон чувствует, как ладонь Игоря ложится на его плечо и сжимает его несколько раз. Колл. Игорь понимает, что это значит — Антон уверен, что понимает. Это, конечно, не просто поздравления. Это река, поток чувств внутри. Это усталость, боль, стыд, восхищение, страх, тепло и... А потом выясняется, что крылья, в общем-то, были у Антона в порядке, и именно он должен был полететь. Они оказываются огромными, как размах его рук, отросшими, орлиными, бесшумными, и их хватит, чтобы нести их обоих куда-то далеко, сквозь туман, ветер, грозы — и что угодно ещё. Антон обнимает долго, для себя в кадре — небывало, невероятно долго и крепко, ему вообще не хочется отстраняться, и когда слышит мягкое: — Шасти-и-ик! — кажется, ещё чуть-чуть и заплачет. Когда-то Игорь говорил, что он больше не хочет отношений с комиками, ни при каких обстоятельствах. А как насчёт импровизатора?

Абсолютно всё равно, кто кому проиграет: если я тебе — то даже приятно. Мне сегодня снова повезло. Так забирай все обратно!