Финисаж

« Сладкоистомный,

у всех он богов и людей

земнородную душу в груди покоряет…

и всех рассужденья лишает…»

***

      — «Мужчина скончался внезапно утром, собираясь на работу, — монотонно, с ноткой странного удовольствия надиктовывал голос на кассету. Диктофон плаксиво всхлипнул. — Причина — обструкция дыхательных путей, вызванная полипом гортани. Диагноз установлен уже посмертно. Опухоль развивалась медленно, без выраженных симптомов. Иногда он жаловался на охриплость и ощущение «кома в горле», но списывал это на усталость и курение.»       — И… остановка. Неверно.       — Что?! — диктофон с надрывом скрипнул ещё раз, оцарапав ухо шипением. — Не перебивай, когда идёт запись. Диагноз я установил правильный.       — Формулировка неверна. Иногда он жаловался. Его привезли ближе к обеду родственники уже мёртвым. Лично тебе он жалобы не предъявлял. И жаловался ли вообще? — Осаму несильно кивнул головой, соглашаясь с комментарием, но не принимая безоговорочное поражение. — Точно этого никто не скажет. Правильно было бы сказать, что в анамнезе отмечались жалобы на охриплость и так далее. И уже затем делать вывод.       Достоевский наклонился над зашитым телом, рассматривая покрытый засохшей багровой кровью кончик иглодержателя с заправленной иглой.       — Продолжай, Дазай.       — «Полип постепенно увеличивался и в какой-то момент полностью перекрыл просвет гортани. Острый приступ удушья случился дома. Помощь оказать было некому.»       — Не придумывай, у трупа сломаны 2-3 пары ребер справа и 3-6 ребер слева без кровоизлияний в мягкие ткани. Ему пытались оказать сердечно-легочную реанимацию.       — Запись сам будешь чистить. Версия с обструкцией дыхательных путей звучит гораздо выигрышнее. Я делаю вывод по смерти, а не вношу коррективы в медицинское заключение. Тем более, просвет гортани был закрыт, — Осаму останавливат запись, нажимая на кнопку, гася маленький красный огонёк. — Никогда не отчаивайся, если не можешь найти причину смерти; указывай, какую пожелаешь, ведь ты — последняя инстанция.       — Откуда ты нахватался такой глупости?       — Брось, пройдет время, мы оба поймём, что с трупами карман никогда не будет полон. И вместе пойдем в преподавание. Будем водить группами молодых студентов-медиков в анатомический музей, показывать вскрытия, выбивать из них искры и латинские термины. И ты обязательно сам проникнешься к этой фразе. Из поколения в поколение начнёшь её передавать.       — Не много ли пафоса для того, кто зашил лишь третье тело?       — У меня диплом и пройденная орденатура. И я с первых же суток здесь работаю официально, — Осаму оттягивает медицинскую маску к себе на подбородок, улыбаясь очень сладко. — Не то, что некоторые, проработавшие полгода по чёрному, не добавляя свой трудовой стаж в книжечку.       — Закрыли тему.

***

      Неотлучная мысль, с которой они вступили в университет, мысль, что здесь совершатся их мечты, что здесь они бросят семена, положив основу будущей медициной.       Дазая всю жизнь неумолимо тянуло к тому, от чего обычного человека бросало в холодный пот или уводило в сторону. Его интересовала смерть. В самом начале пути ему стало интересно: как жизнь покидает тело? Есть ли что-то едва уловимое в этом явлении. Его интересовала органика и человеческий конструктор, интересовали причинно-следственные связи, протягивающиеся через всю жизнь человеческую. Ему было и впрямь интересно увидеть смерть человека своими глазами, но тогда это казалось какой-то нездоровой идеей. Его волновал первый спуск в морг, интриговала темнота и острый хлористый воздух мертвецкой. Сладковатый запах застоявшегося формалина, который каждый ощущает по-разному. Дазай был своеобразным студентом. Больше напоминал художника над чистым полотном, а не первокурсника, держащего череп в руке, подобно Шекспиру, стараясь вспомнить его топографию.       — Между теменными костями и чешуей затылочной кости находится ламбдовидный шов, — палец в белой латексной перчатке касается шва. В руках Дазая чья-то бывшая живая голова, которая по завещанию досталась науке. — Перпендикулярно этому шву на границе лобной чешуи с теменными костями во фронтальной плоскости проходит венечный шов.       Преподаватель мирно дремлет под люминесцентным светом, не находя слов для комментария или дополнения. Речь льется плавно, без изъянов. Студенты зашуганными воробьями слушают один из лучших ответов в группе. Осаму чувствует на себе взгляд холодных темных глаз, заглядывающих к нему в самое горло, словно где-то на корне языка была спрятана заготовленная запись, воспроизводящая нужные слова.       — Свод черепа образован чешуей лобной кости, теменными костями, чешуей затылочной и височных костей, латеральными отделами больших крыльев клиновидной кости. На наружной поверхности свода черепа по срединной линии расположен сагиттальный шов, образованный соединением медиальных краев теменных костей.       Обескровленные губы молчаливого слушателя приподнялись в улыбке. Про себя Дазай делает отметку, что начало для странной дружбы положено. Он произвел впечатление. И здесь вы начинаете играть либо в одной команде, либо становитесь соперниками.       — Прекрасный ответ, — рядом шуршит белоснежный халат. Выступление Дазая было окончено. Наблюдатель делает первый ход. — Сколько времени ушло на подготовку?       — Раз пролистал в метро, — широко улыбается Дазай. — И раз пробежался взглядом до начала опроса.       — Феноменально.       — Дазай Осаму, — шатен протягивает руку, до этого сняв с неё перчатку, предлагая закрепить первый контакт. — Буду рад знакомству.       — Фёдор Достоевский.       Они крепко пожали друг другу руки.       — Кем хочешь стать? — спрашивает Осаму, подкладывая под голову повидавший жизнь учебник по анатомии, прикрывая глаза, в фантазиях вместо потёртых страниц представляя подушку.       — Последним в мирской людской жизни врачом, — Фёдор выдерживает короткую паузу. — Патологоанатомом.       — А я… да не знаю. Может тоже на него. Я в творческом поиске. Я ненавижу людей, — Дазай хмыкает, словно прочитал хороший анекдот. — Но они в этом точно не виноваты. Мне интересно нечто другое… не знаю, поймёшь ли ты. Просто смерть принадлежит к очень странной, сбивающей с толка и чувствительной сфере. И я хочу быть к ней ближе.       Состояние человека после смерти волновало и цепляло его совсем по-другому, не как остальных студентов. На этой почве с Достоевским они и сошлись.

***

      Первое самостоятельное вскрытие это всегда очень странно. Дазай очень хотел наконец приступить к работе и сильно волновался, но одновременно испытывал и сильный страх. Он очень давно мечтал об этом моменте, но когда он наступил, шатен потерял всякую уверенность в себе. Что если я всё испорчу? Что если я не гожусь для этой работы и всю жизнь лгал себе?       Рука не должна дрожать. Разрез должен быть ровным. На себе на препарате. Патологоанатом — это дипломированный врач, использующий свои знания для того, чтобы диагностировать причины смерти по результатам исследования органов, извлеченных из трупа в ходе вскрытия, — теоретического материала у Осаму было хоть отбавляй, а вот набивать руку было сложнее. Как правило, вскрытие не нужно, если (а) покойный был осмотрен врачом в течение двух недель до смерти, и (б) если врач знает, что причина смерти была естественной.       На столе же тот вариант, который не подходит под критерии (а) и не вписывается в критерии (б). И вскрытие покажет всю истину.       — Это не всегда легко, — звучит за спиной голос Фёдора. Он обещал не вмешиваться, но оказать поддержку в трудный момент он имел право. — Ты способный. И во многом меня превосходишь.       — Нц… не отвлекай.       Вдох. И выдох.       Сквозь тощую плоть отчетливо проступали тазовые кости, когда Дазай повернул тело набок, чтобы осмотреть спину, то смог во всех анатомических подробностях рассмотреть каждую бороздку на крестце и копчике. Совсем не обязательное действие. Но это помогло ему вернуть над собой контроль. Дазай ведь знает последовательность. Знает настолько хорошо, что разбуди его среди ночи, то он без ошибок расскажет порядок действий. После рассечения ребер и удаления грудины наступает очередь извлечения из тела внутренних органов для их раздельного исследования. И никак иначе. Наоборот быть не может. А пока…       Первый надрез. Ведёт как по маслу. Можно войти во вкус. И найти в этом своё призвание.

***

      Обыденное больничное утро. Крайне ранее, но уже в меру живое. Осаму мило воркует в ординаторской, не спеша спускаться на свой этаж, в совсем иное царство и в совсем иной мир. Его щедро поят чаем коллеги, рассказывают об интересных клинических случаях и норовят угостить конфетами, снабжая патологоанатома на смену сахаром. Дазай прекрасно изображает душу компании, даже без сучка́ и задоринки выдавливает из себя интерес и тягу к жизни.       Хотя он устал.       Просто очень устал. Он стал походить на выцветшую картинку. Профессиональное выгорание. И томная резь в груди.       На первый взгляд его мягкое лицо словно меняло очертания, становясь зеркальной гладью, отражая мысли, убеждения, желания говоривших с ним людей. Это завлекало и пугало одновременно. Дазай был неким магнитом для всех, кто желал размять язык и излить душу. Но сам он страдал от этого магнетизма.       — Это что за номер? — Дазай заходит в секционную отчасти прогулочно, зная, что Достоевский ушел домой ещё часов в шесть утра, как только закрыл за собой смену и подготовил для него рабочее место. В запасе ещё минимум час свободы и тишины. — Почему посторонние в секционной?       Укрыться в своём подземелье в компании специфичной немногословной публики у Осаму не вышло. Посередине комнаты, рядом со столом, на котором лежало накрытое белой простынёй тело, стоял невысокий человек в спецодежде, который почему-то был совсем не удивлен внезапным вопросам, в которых и намека на доброжелательность не предусматривалось.       — Студенты приходят к 9 и группами. Индивидуально не занимаюсь, — фыркает Дазай, подходя к вешалке с рабочей одеждой, беря оттуда халат, накидывая его на острые плечи. — Свободен.       — А мне говорили, что патологоанатомы более сдержаны. По крайней мере, умеют здороваться.       — Здравствуй, — мгновенно говорит Дазай, оборачиваясь на стоявшего позади... мужчину, поправляя ворот медицинского халата. — Свободен.       — Здравствуй, Дазай Осаму, — патологоатом задерживает свой взгляд на говорившем. Не припоминает он ему ни одного знакомого студента. Да и бейджика на Дазае сейчас нет, чтобы его узнали. — Накахара Чуя, инспектор-криминалист. Не были предупреждены?       Чуя улыбается. Осаму знает это, просто потому что светлые глаза становятся мягче. Яснеют, как весеннее небо. Перед ним был искренний человек, настоящий, без малейшей фальши, актерства. Видимо, это было очень важно.       — Кхм... Повыше инспекторов не было? — с язвинкой отзывается Дазай, не противясь желанию ущипнуть за что-нибудь живое. — Спутал со студентом. Не был осведомлён о присутвии третьих лиц на сегодняшнем вскрытии.       — Обычно и я не осведомляю третьих лиц о том, куда ушёл весь рост.       Осаму был готов уронить свою челюсть от такого ответа. Он очень плавно мазнул взглядом по инспектору. Атлетически слажен, руки в перчатках, но на сантиметра два открывают его запястья. Не хрупкие. Волосы убраны, рыжие, яркие. Медные под мерцающей лампой. В ассоциациях горячие, как пылающее пламя.       Накахара довольно хмыкает. Осадил, не осаждая. Дазай молчит подозрительно долго для человека, который с первых же секунд был способен распознать шутку или ложь. Он проигрывает в том, в чём намеревался взять первое место.       — Хах, — патологоанатом впервые искренне улыбается, натягивая на лицо маску, оставляя только бесстыжие глаза, вцепившиеся в инспектора, как коршун в полевую мышь. Однако, пока не выпуская когти. — На словах мы все горазды.       — Во сколько заканчивает многоуважаемый патологоанатом? — звучит вопрос, приукрашенный безвинностью и неприкрытым интересом.       — В половине десятого, — Осаму подходит к анатомическому столу и мертвецу за белой тканью. — Вечера. К чему вопрос?       — Желаю пригласить строптивого профессионала своего дела на ужин.       — Переходящий к демонстрации? — славливает Дазай, отчего-то совсем не противясь такой вульгарщине.       — Я так и не услышал отказ, — напоминает Накахара.       — Потому что я согласен.

***

      Дазай откидывает влажную, со сбившимися кудрями голову на пуховое покрывало. Матрас мягко прогибается под его телом. Мнутся льняные простыни. Дазай думает, что это разовая акция.       Само сердце бьется пташкой в ладонь криминалиста: большую, горячую, горящую. Словно, совсем не свойственную для этого человека. Осаму прикрывает ресницы млеет, почти тает. Руки его с улицы остаются холодными, но не теряют попытки согреться о бархатную спину и рельефные плечи.       За окном плотно стелится чернь, подвывает фоном, бьется о стекло, продолжает отвлекать. Синоптики обещают резкое похолодание, несмотря на приближающуюся весеннюю пору. Возможны осадки. У шатена глаза блестят в тусклом, желто-липком свете подвешенного над кроватью небольшого бра. Блеск этот почти нездоровый, сулит, обещает что-то. Горит внутри. Скулы зарумянились. Все бинты остались на теле. Не сдался сразу, оставил все сколы за кадром, за своей плотной перевязкой.       Дазаю остается только судорожно вздыхать, когда мочку его уха прикусывают. С придыханием шепчет новое для себя имя. Цепляется пальцами за плечо криминалиста, в попытках что-то предпринять. Ресницы всё ещё трепетно вздрагивают, вторая рука волей-неволей путается в разбитых от снятой резинки рыжих прядях.

***

      Накахара смотрел на него снизу вверх. Трудно было оторвать взгляд от его нелепой тощей фигуры, похожей в темноте на безглазого извивающегося червя. «Какой же он весь… — бессвязно думал он, неторопливо доставая сигарету из пачки на прикроватной тумбочке. — Только мой, больше ничей, ужас, какой…»       Осаму словно мог подсмотреть эти мысли. По губам его скользнул золотистый полоз: улыбка, шевельнув кончиком чешуйчатого хвоста, оскалилась и разлеглась. Он всё равно не останется на ночь.

***

      На какое-то время, всё стало хорошо. Весело мурлыча что-то незамысловатое себе под нос, Осаму строит планы на время после работы, спускаясь по лестнице в больничный морг. Разовая акция неожиданно переросла в почти полный месяц не самых постоянных, но периодических встреч. Мысли про отношения Дазай старательно игнорировал, желая при подъемах настроения с головой уходить в работу, а не проводить время с человеком, высказывающем не безразличие. Секс не обязывает оставаться после на ночь и до утра лежать в одной постели.       Накахара сказал, что не против, если Осаму будет появляться чаще и не станет уходить почти мгновенно, когда простыни хранят тепло.       Впервые это предложение патологоанатом принял с шипением.       — Боже мой, Федя, что за вид? — Дазай оказывается в дверях, теряя из памяти целый лоскут пути и линию своей мысли. Ноги сами вели его по далеко не новому маршруту, доведя до автоматизма его систему передвижений по больнице. А перед глазами, он замечает что-то действительно устрашающее, то, с чем раньше ещё не сталкивался и никогда воочию не наблюдал. — Не пугай меня так, стоять возле трупа и улыбаться во весь рот, явно не лучшая примета.       — Ты тоже его видел? — сменив улыбку на более спокойное выражение лица осведомился Достоевский.       — Кого видел? — не искусственно поинтересовался Дазай, совсем не понимая, о ком его спрашивают. Зато Осаму увидел, что халат стоило бы и получше застегнуть. Этим он и занялся.       — Того парня в коридоре. Вы должны были пересечься. Он ушел меньше минуты тому назад.       — Не понимаю, о ком речь, — Осаму расправился с последней пуговицей и подошёл ближе к Фёдору, нагибаясь, внимательно изучая глаза патологоанатома. — В коридоре было пусто. Ты не устал часом? Может померещилось?       Достоевский почему-то не отвечает, но Осаму и не стремится знать правду.       — Вторые сутки на ногах, тут и мертвецы оживут, ахах, лишь бы только картинка скрасилась, — Дазай хлопает коллегу по плечу. — Иди-ка ты домой, Феденька. Я возьму свою смену на час раньше. Отдых тебе не помешает.       — Удивительное предложение с твоей стороны, — замечает Достоевский, глядя на забинтованную шею. — Ссорились или мирились?       — Что? — с удивлением дёргается шатен, округляя глаза. — С кем?       — Плохо сделал перевязку, с моего-то роста и угла я прекрасно вижу засос, — Фёдор скрещивает руки на груди. — С кем? С тем, кто два дня назад забрал тебя с работы, а ещё согласовывал со мной диагностические вскрытия для предварительных выводов в каких-то преступлениях. Кстати, не люблю работать с жертвами насильственных смертей, поэтому предложил даты твоих дежурств.       — Да кто тебя просил?! — вскрикнул Дазай, но живо взял себя в руки, встречаясь с какой-то несвойственной теплотой в глазах коллеги. — Нц... и ссорились, и мирились. Всего понемногу. Пусть держится в тонусе.       — Не жестоко?       — Нет, ничуть. Я же его не удерживаю.

***

      Работать сутками непросто. Биоритмы сбиваются, настроение колеблется, работы то нет, что хоть со скуки на стены лезь, а то её так много, что хоть вешайся, но предварительно уж стоит написать записку, что ничего из своего тела в дар науке не предоставляешь. Но ночи в морге обычно спокойные, если патологоанатом грамотно распределяет свою рабочую силу днём. Конечно не без исключений, но даже исключения способны подождать до утра...       Спал Осаму сидя, в самой отвратительной и непригодной для этого позе. Плечи поставлены как-то наискосок, одна рука свисала вниз, другая прикрывала пальцами дисплей телефона, с несколькими пропущенными звонками. О том, что кто-то пытался до него дозвониться, Дазай и знать не знал. В небольшом и затхлом кабинете, он легко убаюкивался монотонностью идущих часов и редким скрипом системы пожаротушения.       — Подъём, — звучит знакомый голос над ухом Дазая. Достоевский подходит к коллеге, будя того прикосновением к плечу, на что последний что-то крайне недовольно бормочет. — Тебе смену пора закрывать, а мне её принимать.       — Мгмн.       — Я брал и по три дня.       — Мхх… — Дазай открывает глаза и широко зевает. — Не могу закрыть смену. После твоего ухода в срочном порядке поступило тело на вскрытие. А там кто-то важный лежит, — шатен кивает головой в сторону металлических дверей, за которыми дожидается своего часа труп. — С кожей что-то просили сделать. Не иначе как трупные пятна слишком быстро появились.       — Не беда, когда от наших рук мертвец не сходил за живого? Вставай. Я помогу закончить с этим.       — Хах, что с тобой? Развлекся с кем-нибудь? — Осаму промаргивается спросонья. — Что-то не вижу в тебе признаков угасания, апатии и отчуждённости.       — Меньше вопросов, Дазай. Пока я тебя не оставил.       Работать одному Дазаю не хотелось, поэтому он с улыбкой кивнул, заражаясь внезапной энергией и настраиваясь на рабочий лад. Принимая ночью тело, Осаму от бригады санитаров узнал, что свёл концы с жизнью кто-то важный. Случайное или преднамеренное утопление, иными словами, всё намекает на самоубийство. И от этой мысли, патологоанатома охватывал мандраж, как у охотника, кто до блеска начистив оптическую линзу, уже был готов прицелиться в голову лани, спуская курок. Фёдор тоже по неизвестным причинам, сегодня был особенно собой хорош. Улыбался он мало и редко, но в это утро, он был где-то не здесь. Не в больничном морге, не в секционной, не в компании Дазая. Где-то очень далеко. Там где солнечно. И где хорошо.       Подготовившись к работе, Осаму откидывает белую простынь с мертвеца. В воздухе что-то натянулось. И треснуло с таким звуком, словно надломилось сердце. Взгляд Дазая скользит от трупа на коллегу. От его былой улыбки не осталось и тени.       — Я не смогу его вскрыть.       Осаму промолчал, останавливать Достоевского тоже не стал. Позволил сбежать, не крича ничего вдогонку. Этот бледный утопленник, с нежной пшеничной косой и холодной, будто лягушачьей кожей, был кем-то важным. Очень важным для Фёдора.       Важным... Как несколько пропущенных вызовов на телефоне. Перезвонить ли?

***

      За хорошим всегда где-то кроется плохое. Поджидает, как грабитель из-за угла, готовясь нанести удар тупым предметом, атакуя внезапно, так, чтобы не найти времени на подготовку или уклон. И бьёт ведь сразу по голове. В голову. Вновь стало как-то серо, слишком скользко и тоскливо. Всё притупилось, как грифель, часто стирающийся о бумагу, но оставляющий позади себя хоть какой-нибудь след.       Хочется почувствовать хоть что-то настоящее. Осаму один, за окном моросит. Время близится к вечеру. Телефон на беззвучном, доживает свои последние проценты. Работа на отгуле и скоро обязательно должно отпустить.       Дазай ищет что-то на ощупь. Маленькие маникюрные ножницы, острые, как иглы. Хватает край бинта из перевязки, вытягивает его. Садится поудобнее на бортик ванной, левую руку вытягивает, срывая бинты, глядя на внутреннюю сторону. Там уже закрепилось – бледные, кривые, в линию и не в линию. Память. По глупости, по нужде, по безысходности. Осторожно проводит рядом, не глубоко, до первых неприятных ощущений, до лёгкого красного. Оно и выходит, медленно. Мелкими каплями. И в голове подозрительная тишина.       — И чем ты занят?       Осаму вздрагивает, заходя глубже и от неожиданности роняя ножницы на плитку. Всё содрогнулось вместе с ним. И также вмиг вдруг замолчало. Пойманный, как на месте страшного преступления против самого себя, Дазай лишь молчит, беспокойно глядя на приближавшуюся фигуру. В голове просыпается рой вопросов, а язык немеет быстрее руки.       — Сегодня твоя смена, а тебя нет. Твой приятель дал адрес, хоть и не должен был. И дверь была не закрыта, — у Чуи не читаемое выражение лица. И плохое алиби, но взлом он всегда сможет прикрыть своими полномочиями. — Ну ты даёшь, мальчик. Нашёл блин, чем жизнь разнообразить.       Рявкает Накахара, рукой отыскивая телефон в кармане. От этого, оцепенение патологоанатома разбивается. Осаму быстро накрывает ладонью экран чужого телефона.       — Нет.       — Нужна скорая, — чуть мягче, изменив стратегию, убеждает криминалист. — Не остановится уже сама.       — Нет-нет-нет, не делай этого. Ты... — Осаму поджимает губы. Проигрывается самый страшный для него сюжет, а он не может вспомнить ни одной заготовленной реплики, хоть чего-нибудь в свою защиту. — Ты не поймёшь. И сделаешь хуже.       — Если только ты не попытаешься объяснить или...       — Или? В психушке аминазином кольнут или, например, электрошок пропишут – и сразу выздоровеешь, — выпаливает Осаму, даже не дослушав. — И я не такой. Я...       — Выдыхай.       У Осаму выходит воздух из лёгких.       — Нет, значит нет. Думаю, меньше всего ты хочешь оправдываться за то, что я прервал тебя в столь... Интимный момент, — он мог бы размазать Дазая по этому кафелю. Но почему-то предпочитает помочь, разворачивая руку шатена за запястье, глядя на его творение так, будто полосы были от фломастера. — Где бинты?       Осаму молча указывает на полку за раковиной. Чуя бурчит что-то, но вслух не ругается, вскрывает пачку и начинает перевязку. На фоне убогого быта, разрухи, развала в Дазае, его шрамы прорастают словно непрошеная трава – естественные, как сорняки, как ржавчина или пятна на обоях. Бинт ложится грубо, затянут так, что пальцы немеют.       — Больно, — сквозь зубы выцеживает Дазай.       — Будешь знать, — Накахара рвет бинт зубами, концы завязывая на узел. — Я бы тебя сейчас придушил, — всё же не выдерживает криминалист, глядя в карие глаза, несильно привлекая Осаму к себе. Даже сейчас у него есть выбор. Принять ли помощь или вновь скалиться. — Но ты и так сейчас настрадался. Не от хорошей же это жизни идёт, да?       Дазай лицом зарывается в рубашку инспектора-криминалиста. Пока ещё не осознает, что только что произошло и чего он избежал. Вдыхает запах мужской туалетной воды, табака и пота. Он не знает, каково это. Найти человека, в которого сильно влюблен у него в ванной, застигая страшный момент чудовищной решительности. Не знает, как в этот момент можно не сорваться, из-за волнения и страха делая ещё хуже. Но Осаму сейчас не хочет быть один. Пока не пройдет буря, рядом должен быть оплот.       — Останься сегодня, — патологоанатом выдыхает, не сдвигаясь с места, не противясь ладоням на своей спине. — Пожалуйста.

***

      Дазай вполне способен был напустить на себя сочувственно-доброжелательный вид, прежде чем сказать расслабившемуся человеку особо выдающуюся гадость. Этим он всегда и жалил. И в такие моменты патологоанатома не сильно интересовало, кому и что он говорил.       Ссоры с Накахарой были феерическими. Ссоры с человеком, с которым отрицаешь отношения, но приходишь без приглашения под вечер, зная, что обязательно покормят, разрешат связать руки, а затем обведут каждую косточку языком, находя все слабые места губами, в конечном итоге, безвыборочно заставив излиться со сбитым стоном. Но никаких отношений.       Свобода, в которую Дазай вцепился зубами, превыше всего. Получив желаемое, дальше может быть только расход. И так до следующего раза.       — Уходи давай, — спокойно, даже как-то лениво протягивает Осаму. Минувшим часом удовольствия он был доволен. Недовольство складывалось лишь из-за того, что в этот раз территория оказалась его, а гость не торопится отчалить. — Куда хочешь, куда хотел, — а вот это уже наглость, но патологоанатом не придаёт своим словам большого значения. — Тебе же есть куда идти.       — В каком это смысле — есть куда идти? — переспрашивает Накахара, не показывая, как сильно полоснули его слова не партнёра.       — В самом обыкновенном. Не трать наше время, — у Чуи сжимаются кулаки. — Мне вообще-то завтра на работу.       — Ты... невыносим.       Соседи за стеной, если и спали когда-то, затихли в эту минуту. Ветер не задувал за окном. В трубах не шумела вода, а в подъезде не были слышны звуки шагов. Въедливого шёпота, подобного комариному писку, не было тоже.       Дверь оглушительно захлопнулась, загрохотав эхом по ступеням вниз. Сердце патологоанатома напряжённо сорвалось следом. Не перегнул, а сломил невинного. Но своего добился. Чуя ушёл.

***

      — Ни одной женской юбки, что бы выглядывала из под халата. Пренебрегаешь полномочиями? — в один из рабочих дней спрашивает Достоевский, нагревая электрический чайник, доставая жалкое подобие кофе из стеклянной банки. Растворимый – не его стиль. — Экзаменовал?       — Во-первых, я условий не ставил, лишь пошутил, что кто-то может рискнуть и прийти в непотребном для морга виде. И вместо минус один, я ставлю плюс один балл. Уже тройка, что для кого-то удовлетворительно, — Осаму сидел над историей болезни, вклеивая в неё выпавшие листы назначений и анализов. — Во-вторых, мужская половина тоже могла бы попробовать и явиться в юбках. Условия для всех равны. Но смекалки не хватило...       Во внезапной тишине забурлил чайник, громко щёлкая кнопкой выключения.       — Как ты? — спрашивает шатен чуть тише, от коллег переходя к диалекту двух друзей. — После... ты знаешь, о каком дне я говорю.       — Я перенес тяжелую утрату друга.       Чайная ложка дрожит, набирая сахар, засыпая его на дно стеклянного стакана. Дальше черными струпьями ложится кофе. Дазай молчит, всматриваясь в серьёзное, но при этом ясное лицо. Обычно, под ясностью начинает коррозировать боль, умело маскирующаяся под возвращение к привычному образу жизни.       — Но после похорон.. — Фёдор закусывает обветренные губы, размышляя над неозвученным, глядя на кипяток. — Я не могу избавиться от мысли, что нахожусь не на своём месте. Что у меня мог быть шанс, который я упустил... Мне надо вернуться в лечебное дело. Выбрать живых и тех, кому действительно нужна помощь.       — Тебе же тут нравится? — теперь Осаму не уверен. Но он обводит глазами их скромную коморку, в которой хоть и не доставало солнечного света, но элементарный чай и одубевшие от времени печенья всегда были. — Учился ведь, ещё с университета знал, кем хочешь быть и как ты хочешь быть.       — Понимаешь, — Достоевский выдыхает. — Не всё так просто. Нравится или уже нет, это так мелко... так опостылело. Ты превзошёл меня, как патологоанатом. Больница не треснет, если вдруг один патологоанатом переквалифицируется во врача. Мы сидим в подземелье, а медицина не стоит на месте. Людей лечат, они перестают умирать на больничных койках. Вскрытия становятся единичными. Даже договора с криминалистами...       Дазай почему-то замирает. Фёдор продолжает объяснять своё решение, но больше изливая душу, тоскуя по утрате. Осаму со внезапного упоминания криминалистов, поймал себя на том, что неделя проходит долго. Его стали меньше радовать обычные вещи, больше раздражать повседневность, сильнее холодить простыни в собственной квартире. Молчал телефон, без единого пропущенного вызова или СМС-сообщения от номера, который бы страшно хотелось увидеть.       —... это давно не дело. Тебе можно доверить всё патологоанатомическое отделение, ты можешь справиться.       — Федя, — перебивает шатен. — Ты уходишь по любви?       — Да. Потому что сейчас очень полюбил жизнь, — и не только её. Ещё и человека, который показал, как хороша бывает опера и вода по весне. — И должен по максимуму в ней оставить след.       — Я очень запутался. Что в работе, что в своей жизни. А ты планируешь уйти... Я рад за тебя. Но твоего спокойствия и проницательности мне будет не хватать. Как хорошего собеседника, как друга.       — Крайне признателен.       — Но только, это всё же конец..       И пока непонятно, полностью ли конец относится только к Достоевскому, или же одна беглая мысль все ещё не теряет надежды ухватиться за медную ниточку, выходя к огоню, чтобы разбить лёд.       — Не конец. Это финисаж, — Дазай с вопросом поднимает бровь. — Это торжественное закрытие художественной выставки. Чем тебе жизнь не выставка? Мой зал с мертвецами и запахом карболки спешит закрыться, но только ради того, чтобы открыть филиал где-нибудь в лечебном блоке. Тогда будет новое открытие.       Кипяток заливается в стакан с кофе. Его аромат расходится на всю комнату. Достоевский берет стакан и проходит к коллеге, ставя его перед Осаму.       — Мой пример должен был чему-то тебя научить, — говорит Фёдор весьма внезапно. — Тяжело оправиться от той потери, которую не вернуть. А пока все живы и в меру здоровы, надо действовать, — Дазая похлопывают по плечу. — Тебя с неделю не забирают на машине, а твоё отвратительное настроение даёт понять, что твои методы борьбы со стрессом переносят крах. У меня всё же есть сердце. Ещё на планёрке графиков работы с инспектором-криминалистом сложно было не заметить, что ты как минимум очень привлёк его внимание.       — Даже не начинай... там...       — Ты патологоанатом, Дазай. И прекрасно знаешь, что от извинений язык не отвалится. Нет такого заболевания, даже патологии.       — Не думаю, что меня желают видеть..       — Очень зря, — Достоевский облокачивается о стол, перебирая в свои руки историю болезни, освобождая коллегу от бумажной рутины. — Не ищи отмазки. Кого не желают видеть, не ждут на заднем дворе.       Дазай не спеша поднимается, не веря, что улизнуть не получилось и... Больше не веря в то, что слова Фёдора правда. Как взрослый человек он поддавал критике свои действия, пересматривал минувшие события и подтверждал свой исключительный эгоизм. Что с него взять если он такой? И ему нравится оправдывать свои поступки тем, что в живых людях и их эмоциях он не сведущ. Однако, патологоанатом ускоряется, выходя из черного хода на внутренний двор.       Дыхания не хватает. Бег бесполезное занятие для Осаму. Он растерянно стоит у входа. Глаза хрустальные, прозрачные, подсвеченные под темными бровями, ослепленные солнцем и резким контрастом. А он всё также прекрасен, как в случайную встречу на первом диагностическом вскрытии. Застигнутый врасплох с сигаретой, без спецодежды, в рубашке с суицидального дня.       Осаму был готов заскулить побитой собакой. Пришлось молча посмотреть друг другу в глаза. Чуя поднял руку, поманив его пальцем к себе.       Он ожидал препирательств или обиженно закушенной губы. Был готов к спору или очередной слёзной истерике. Он многое ожидал. Но главное, только его одного: в тонким свитере, с растрёпанными волосами, с мятым халатом, с выступившим румянцем на щеках от даже незначительной, но резкой физической нагрузки.       Чего Накахара не ожидал, так это несвойственной для шатена покорности с примесью неуклюжей нежности, когда руки патологоанатома надавили ему на грудь.       — Дазай?       Его сложно понять. Гремучая смесь. Дазай на долю секунды приложил руку к груди, где билось горячее сердце. Тяжело оказалось себе признаваться в том, что именно это он и хотел услышать.       — Пожалуйста… побудь здесь? Я очень, очень хочу вновь с тобой… хотя бы… — он робко опустил глаза, — Поговорить.       — И только?       Дазай замолкает, глазами подметая пол, хотя сам дикой кошкой готов обтереться о ноги. Патологоанатом ещё не знает, что стало толчком для разрушения его Бастилии. Слова искать очень тяжело, особенно в тот момент, когда действительно задумываешься над тем, как они влияют на окружение. Осаму человек со степенью, а сейчас бессильный в напряжении своих извилин, лишь бы найти хоть что-нибудь для ответа. Язык тупеет, а кладёзь ума пуста.       — Нет... — ты же видишь как я каюсь. — Не совсем.       — Я здесь проездом, — патологоанатом испытывает то чувство, что настигло его ночью, когда Чуя хлопнув дверью, покинул его. — Но мы не закончили. Тебя ждёт работа, — криминалист внимательно всматривается в лицо Дазая, беря для себя паузу в пару секунд. — А я жду тебя вечером. С разговорами, с выяснениями наших не отношений, но жду тебя.       — Я буду поздно.       — Об этом я тоже знаю, — пальцы Накахары накрывают ладонь Дазая. — Поэтому и буду ждать.       Что-то озарилось светом, сбросило огрубевшую кожу и переродилось. Накахара Чуя поцеловал его. Кажется сегодняшний день какой-то особенный. Слияние. Хирургический шов. Красиво.

***

      Тихо. Одному проще. Можно время своё как хочешь распределять. Разбрасывать вещи, оставлять грязные чашки, не ужинать, если нет сил. Можно работать хоть каждую ночь, можно ночами спать. Но всё меняется, когда уже целый час Осаму проводит в чужой кровати, так и не уходя за полночь куда-нибудь, но обязательно прочь. Уставший, как труженик с завода, с обновленными метками на шее, оставляемых с воспоминаниями о горячих словах любви.       Сегодня тепло хранят не простыни, а он сам.       Но сон не идёт. Накахара вроде бы спит. На спине, в мирном свете луны, ниспадавшем на лицо. Подсвечиваются его рыжие ресницы, лёгкие веснушки на блестящей, солоноватой на вкус коже. Осаму часто рассматривает людей, но исключение для этой ночи – на этот раз объект его интереса жив и дышит. От того, на самом деле, не так уж и тихо. Умиротворение от наполненного пульса, глубокого дыхания, накатывают волнами. Патологоанатом соблазняется видом открытого плеча и ключицы, перебираясь с подушки на их область.       Становится лучше. Глаза закрываются словно сами собой, Осаму носом зарывается в шею криминалиста, не замечая, как по боку поднимается ладонь, прижимая к себе и обнимая. Это очень искренне. И Дазай не чувствует себя лишенным свободы. Может, оно и правда не такое страшное и ужасное. Может, чувства должны нас немного ранить, чтобы мы вообще могли что-то ощущать. Любовь в конечном итоге все эти раны залижет, возьмёт под крыло и взрастит в достойного человека.

***

      Новая весна. Рассвет жизни после зимы. Снег сошёл, оставив после себя грязь, немного сырости и подснежники. Черная машина едет по просёлочной дороге, зарываясь колёсами в глину и разбухший чернозём.       За окном пробегает причесанный мокрый лес, кованая ограда, с налетом из бурой ржавчины на вензелях, отделяющая дорогу и одно не самое приглядное место, на которое в скором времени, словно стайка тучных воронов, налетят люди с вениками и черными пакетами.       — Ты правда этого хочешь?       — Конечно, мы же друзья. Уверен, он ждёт. Ведь больше никто к нему не приходит.       Чуя просто кивает. За семь лет отношений с Дазаем, он ко многому привык, многое повидал, со многим ознакомился... В итоге тайно обвенчался с ним в Амстердаме три года тому назад.       — Тогда, пожалуйста, только не задерживайся, — Осаму мягко целуют в висок. — Я буду стоять здесь. Нужно решить пару дел по телефону.       Осаму мягко улыбается и кивает. Тянется на заднее сиденье рукой, забирает оттуда какой-то свёрток. Хлопает дверью машины, вставая ботинками в холодную и помятую траву. Идёт вдоль ржавой изгороди, так и не заходя внутрь через небольшую калитку. Маленькая дорожка почти полностью заросла сорной травой, но потеряться сложно – она ведёт в обход по всему периметру. На самом углу растет ягодный тис, а рядом с ним низина и извилистая тропинка.       — С тёплым приветом, у нас тут весна.       Говорит Осаму, сбрасывая пальцем пожухлую листву со свежего огорождения.       — Хотя, ты об этом и лучше меня знаешь.       Патологоанатом проходит немного вперёд, открывая щеколду, проходя внутрь без приглашения.       — Я всё не знал, как начать... Ты украл мой сюжет. Это должна была быть моя история. Неудавшиеся разы и попытки жить дальше после всего случившегося, опущение рук и вжух, — Осаму пальцами обводит холодный мрамор, подушечками проходясь по неровностям, выгравированым инициалам. — Финал борьбы с итогом на курке. Федя, это я был должен оказаться на твоём месте. Почему же ты опустил руки, когда всегда твердил мне о борьбе?       Никто не ответит. Инициалы на могильной плите молчаливы и безлики.       — Теперь я точно понимаю, что значит твоё не всё так просто. Долго же ты боролся, — Дазай вскрывает газетную упаковку. Из поплывшей бумаги выглядывают головки белых тюльпанов. — Там правда лучше? Я, кстати, не с пустыми к тебе руками. Вот... Спасибо за всё.       Он возлагает цветы. Жалко, однако, что очень хороший друг, оказался плачевным самоубийцей. И позорное место за кладбищем, могила печальна. Но солнце прогревает сильнее. И всем живым нужно жить дальше.       — Я тоже перенес тяжелую утрату друга.