Я увезу тебя в Нью-Йорк

      – Рагата, где тебя носит? Мы тебя уже заждались, – басистый голос отца заставил мысли покинуть голову. Рыжеволосая девчушка тут же подскочила на месте, едва не ударившись затылком о деревянную столешницу. Она вылезла из-под стола спешно, будто кто-то мог узнать о ее маленьком тайнике, и скрутила журнал "Burda Style" в один широкий рулон, небрежно сунув его в задний карман брюк-клеш, набирающих популярность в лихие 70-ые. Собиралась дочитать его позже.       – Бегу, па-ап! – отозвалась Рагата, натягивая кожаные полусапожки.       Не успела она завернуть за дверной проем комнаты, как торопливо выбежавшая с лестницы фигура мальчишки врезалась в нее, выбив из груди последний воздух. Она захрипела, когда детские руки вдруг сжали ее ребра в убийственных объятиях. Видно – скучал. Рагата тоже.       – Полегче, мистер, не так сильно, – заулыбалась девчонка, обнимая смуглые, горячие от солнца плечи. С прошлой их встречи в Эль-Пасо прошло около полугода, немало времени. Они не виделись с мая, и за жаркое лето Джекс вытянулся, загорел. Теперь чужая макушка доставала Рагате до самых глаз. Его лицо все еще не обрело юношеских, подростковых черт, но у плеч под девичьими пальцами уже появлялась крепость.       – Пустишь к себе? – хмыкнул Джекс, отстраняясь.       – Спрашиваешь!

***

      Они ввалились в комнату Рагаты со смехом, запыхавшиеся и растрепанные от беготни по этажам. Брюнет плюхнулся на кровать первым: упал, распластавшись звездой в окружении арахисовой пасты, подтаявшего шоколада "Hershey's Kisses" и жвачек "Bubble Yum", которые девушка стащила из бардачка отцовкого пикапа. Рядом тут же опустилась Рагата, закидывая в рот сразу два кубика розовой жвачки. Вкус кукурузного сиропа на языке придал ей настроения, но потухший взгляд не смог ускользнуть от детской проворности:       – Эй, че это ты? – немногословно поинтересовался Джекс, приподнявшись на локтях, чтобы толкнуть рыжую в бок.       – А фто я? – слюна заполнила рот.       – Не прикидывайся, Рагги, не тупой! Я же приехал, почему ты грустишь?       Девчонка замялась. Стянула с себя сапожки, прижала колени к груди, положив подбородок сверху:       – Через пару дней ты уезжаешь. Мы больше не сможем общаться.       – Я буду тебе письма писать!       – Ты не умеешь писать, болван, – улыбнулась Рагата, упираясь щекой в коленку так, чтобы увидеть мальчишку.       – Че это я не умею? Все я умею, – возмутился Джекс. – Просто у меня почерк непонятный. И вообще, лучше я буду тебе по домашнему звонить.       – Собираешься тратить по 20 центов за каждый звонок?       – Может и собира-а-аюсь!       Матрас прогнулся под чужим весом, когда брюнет встал на кровати. Девчушка не успела повернуть головы, как в затылок прилетела мягкая подушка и свалилась на пол вместе с Рагги. Джекс захохотал, а с чужих губ сорвалось грозное: "Маленький засранец. А ну иди сюда, я надеру твою задницу".       Так прошла их ночь, а потом и следующая пара ночей: за боями подушками, после которых перья путались в рыжих локонах; за объеданием сладостями и больными животами, ведь дети не знают меры; за просмотром черно-белых кино, записанных на старые кассеты. Иногда магнитная лента путалась и тогда приходилось закручивать ее на катушке с помощью карандаша.       Совсем скоро наступил декабрь, и им пришлось прощаться:       – Поедем со мной? Увидишь большую Америку! – воскликнул мальчик, воодушевленно сжимая пальцы девушки в своей ладони. Ему очень не хотелось оставлять подругу. Рагата посмеялась:       – Прости, Джекс, я не смогу оставить ферму.       – Значит я обязан показать тебе Нью-Йорк сам!       Мягкая улыбка тронула женские губы. Детская наивность всегда умиляла. Это было невероятно теплым чувством перед тем, как чужая машина скрылась за горизонтом, оставив после себя только дорожку поднятой пыли, потому что вскоре осела и пыль, и наступил Новый год, а потом следующий и следующий... Джекс и Рагата встречали каждый из них порознь, но регулярно звонили друг другу, пока в Сьерра-Бланке не поменяли покрытие, и связь стала часто обрываться.       Оказалось, что платить по 10 центов за письмо было намного выгодней. В письмах девушка рассказывала обо всем подряд и сразу, почти взахлеб, потому что до Нью-Йорка они шли чуть больше недели. Она помнила, как читала о том, какая классная у Джекса школа, совсем отличающиеся от той, что была в Эль-Пасо. И что теперь он будет ходить на софтбол, потому что в техасской школе были секции только по теннису и гольфу.       А потом письма перестали приходить, и Рагата перестала их писать, спрятав накопившуюся стопку сначала в нижний ящик стола, потом – в коробку под кроватью. Все произошло слишком незаметно, чтобы как-то отложиться в памяти, слишком тихо – учебная суета забирала 90% времени, у девушки не оставалось время на письма.

***

***

***

      «Приношу свои соболезнования, мисс Доллисон»       – Благодарю.       «Желаю поскорее справиться с этой утратой»       – Вы так любезны.       «Рагата...»       – Ваша поддержка очень... – массивная рука легла ей на плечо. Девушка вздрогнула так, будто ее окотили ведром ледяной воды и развернулась в лихорадочной спешке, встречаясь взглядом со знакомым лицом. – мистер Хэйер.       Остин Хэйер был другом семьи Доллисон еще задолго до рождения самой Рагаты, и она узнала мужчину сразу. Его лицо почти не поменялось. За долгие 6 лет, что девушка его не видела, Остин успел обзавестись сединой, парой-тройкой морщин и мягким взглядом. С возрастом мы все теряем хватку:       – Здравствуй, дорогая, здравствуй, – он погладил Рагату по вьющимся локонам, покачал головой. – Спасибо, что позвонила. Мы попытались приехать сразу, как только узнали о смерти твоего отца, но эти поездки меж штатами... сама понимаешь.       – Даже на поминальном вечере я была бы рада вас видеть. Все-таки, вы друг папы, – легкая полуулыбка скользнула по бледному лицу. – Простите. Вы сказала "мы"? Павианна с вами?       – Ох, что ты. У старика уже совсем зрение плохое, так что за рулем был Джекс. Помнишь его, а? Он стоит у машины. Курит, наверное, паразит.       Пальцы в одно мгновение стали холодными, мокрыми. Рагата моргнула, а потом еще раз и еще. Ее в один момент перенесло на 11 лет назад, в декабрь 1974-ого, когда она провожали Джекса до машины, сидела с ним на дорожку в мягком салоне и делилась вкладышами из жвачек. Как же давно это было. Да, пожалуй, слишком давно. И все же, она хотела увидеть его. Хотя бы узнать, поменялся ли он – а он однозначно поменялся.

***

      – Рагги, – ее пробило дрожью от этого прозвища. Ток прошелся по позвоночнику к самому мозгу и заставил работать те закромы памяти, которые в кудрявой девичьей голове уже давно покрылись пылью. Даже поминки отца вдруг отошли на второй план.       Джекс. Она помнила его еще мальчишкой, глупым и своенравным, который любил поиграть с ее волосами и покорчить рожицы. Сейчас он смотрел на нее взглядом скрытого сочувствия, а она... а Рагата как дура смотрела на то, как он изменился. Конечно, он изменился. Он вырос. Из маленького мальчика в широкоплечего юношу с крепкой шеей и острыми скулами.       – Будешь так смотреть, и все подумают, что ты хочешь меня съесть, Рагги.       – Что? В смысле... Мы на поминках вообще-то, ты в своем уме?       – Вот и я о том же. А ты пялишься на меня, – Джекс почти улыбнулся. На секунду приподнял уголки губ, а потом тут же опустил, потому что не к месту.       Его мысли при одном виде рыжих вьющихся кудрей глубоко погрязли в воспоминаниях, и он решил прикинуться клоуном. Идиот.