Принцесса

— Кто у нас сучка?       Трейнор наклоняется к уху Шепарда со спины и шлёпает его по губам средним пальцем, отвечая на свой же вопрос до того, как он успевает ответить:       — Как ожидаемо.       Губы Трейнор выдыхают и улыбаются прямиком в мозг — Шепард откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Пальцы Трейнор длинные и ровные, с узкими кончиками, совсем не похожи на его — со швами от имплантов, с выпирающими костяшками…       Контраст — резко выраженная противоположность. Шепарда не заводит контраст. Он так думает. Пока не встречает её в коридоре за рубкой «Нормандии» в одну из смен и, неожиданно для себя, замирает как вкопанный.       Всего-то месяц и двадцать два дня. Целую жизнь назад.       Шепард не думает о контрастах.       Шепарда вообще не интересуют женщины. Не в этой жизни. У единственной женщины, с которой он делил постель, нет даже могилы. Или есть — его сердце.       Когда Шепард встречает Саманту Трейнор, его сердце молчит. Но что-то обдаёт жаром, спускаясь от сгиба локтя (бесцеремонное касание, обжигающее!) к животу и расправляясь по телу, как контрастное вещество.       Она не язвительна. Это всё глаза. Карие, с дурным блеском. Она не восторженна: её слова выражают восторг, но в глазах — усталость. Есть ли что-то естественнее, чем страх? Они покидают Землю, оставляют её Жнецам, и он не видит в ней страха. Она аналитик, не солдат. Она совсем не похожа на Эш. Разве она не должна бояться?.. Шепард не смотрит на неё. Не потому, что она — близко. Потому, что не сможет увидеть всё равно; к чему тратить силы?       Но её место слишком близко к его, и Шепард видит её, вдруг поняв, что может не только смотреть.       Видит то, что оказывается неожиданным. Жгучий контраст. С теми, кто её окружает. Может, то, что бежит по венам — вовсе не яд. Но Шепард пьёт воду стаканами, чтобы вывести это из организма.       И она замечает.       Подходя к нему в столовой с подносом в руках, она не даёт ему шанса. На что-то. Что могло бы… всё изменить? Помогло начать заново? Все знают, ничто нельзя начать заново, особенно — жизнь; он — знает. На подносе Трейнор — стакан воды, горсть таблеток и какой-то брикет. Мир умирает, но у них нет проблем со снабжением. Шепард смотрит на неё — но сперва в свою тарелку: зелёное, жёлтое, белое, красное. Это странная разница.       Она дожидается кивка. Разрешения говорить. Как положено, коль скоро она под его командованием. Но говорит она с мужчиной.       Она говорит, что у нее аллергия на сто видов продуктов, ферментная недостаточность, она веган и не любит мужчин. Она говорит, он ошибся, приняв её за кусок мяса. Она говорит, что закончила Оксфорд не для того, чтобы на неё пялились так, как пялится он, но, быть может, ей показалось. «Показалось» пахнет издёвкой, и Шепард прикусывает язык, пялясь в её глаза — восторженные и усталые.       Как сказать, что он давно не чувствует вкуса? Что променял бы свой ужин на её брикет с таблетками, если бы это сделало её счастливее. Или помогло ему заснуть. Шепард пытается не морщиться — так глупо звучит слово «счастье» у него в голове. Как объяснить, что она ошиблась и он смотрел вовсе не на неё — в себя, пытаясь понять, что с ним происходит? Ему не нравятся женщины. Это… глупо?       Шепард пожимает плечами, пытается отвернуться (не слишком успешно) и вдруг замечает… волнение? В ней, не в себе. То, что происходит в нём, — не важно, он найдет способ разобраться с этим, всегда находил.       Шепард думает о ней. Шепард пьёт воду: не помогает.       Он не преследует женщин. Он не преследует никого, кроме себя в том чёртовом коридоре, когда вновь видит её, идущую навстречу. Когда преграждает ей дорогу. Опирается рукой о стену у её лица. Смотрит. Он хочет всего лишь понять, откуда взялось это чувство. Слишком… контрастное, слишком тревожащее. Она не отдёргивается и не сбегает. Тоже смотрит.       Быть может, тогда она видит в нём это?..       — Преследуете женщин, коммандер Шепард?       Он не знает, откуда берётся в нём этот вопрос:       — Ты — женщина?       — А ты — мужчина?       Я человек, один из миллиардов, которые скоро умрут — такой же, как все остальные, — хочет подумать Шепард, но думает о контрасте. Мужчина, женщина, какая разница. Это ведь только слова. Пусть и разные. Не разница в обозначениях делает их людьми. Но тогда он чувствует сходство.       Он не знает, зачем произносит (что это, притяжение?):       — Хочешь поговорить об этом?       — Это гамбит, коммандер Шепард?       — Не мой.       Он — ровно то, что предлагает. Неимоверным усилием воли, будто сквозь толщу Вселенной, убирает руку, освобождает дорогу. Но убрать себя из этого коридора, из этого мига — выше его сил.       Коммандер Шепард может всячески льстить ей, но она всё равно не будет «кормить рыбок» в капитанской каюте. Она заявляет это чуть громче, чем нужно, чтобы её неуверенность скрылась от эха. От него. И не спешит уходить.       Шепард смотрит в её глаза. Говорят, глаза — зеркало. Чего-то, что есть не у всех. У неё — есть. Ещё у неё есть что-то его, он не знает, что именно. И хочет узнать.       Он трёт запястье, сильнее, чем нужно для жеста без повода.       Почему она не уходит?..       — Коммандер, вы же играете в шахматы?..

***

— Ты ждал меня, ты готов?       Шепард кивает на оба вопроса. С тех пор, как он встретил её, он всё больше молчит. Будто это даёт ему цельность, зыбкое чувство, которого нет и в помине, стоит открыть глаза.       Шепард знает: пока она здесь, ему не нужно смотреть.       Ногти Трейнор обрезаны коротко, заполированы. Её средний палец — его любимый, потому что он ближе: Шепард хватает его губами, трёт языком, засасывает.       Она забирает планшет из его рук.       Контраст — значимая или заметная разница, необязательно измеряемая количественно. Она говорит: «Приду в восемь».       Он идёт в душ, он не знает, зачем это делает. Может, так лучше думается. О том, что он видит в ней. О том, кого она увидела в нём в чёртовом коридоре. Думает, не пытаясь представить, что дальше, это бессмысленно: в миг, который он будет помнить… нет, не всю жизнь, много дольше, его тело исчезло, осталась сущность, и та — с закрытыми глазами. Жизнь смеётся над ним. Чёрт с ней. Если вода не поможет — не поможет ничто.       Она приходит вовремя.       Шахматы не завораживают. А вот её пальцы — да. Шепард едва отличает слона от ферзя. Она возится с ним. Делает за него ходы, пока он смотрит. Не отпускает колкости, когда он задевает её бедро своим под столом и замирает, чтобы почувствовать.       Возможно, тогда он впервые думает о молчании с благоговением: насколько лишний дар речи, лишающий магии тишину, в моменте и в принципе. Её глаза смотрят на него сквозь ресницы. Её пальцы трогают королеву.       Ему не показалось: она видит его как есть. Если нет… впервые ему хочется заблуждаться.       Шепард думает о Кайдене. О его взгляде на Горизонте. Противоречивом, противоречащем словам. Он на борту. Слишком близко, чтобы не думать.       Шепард думает о Лиаре. Лиара интригует. Лиара могла бы понять. Принять — тоже, но он — едва ли. Когда они встретились, было поздно. Для него. Он уже нашёл… нет, не то, что искал (он до сих пор не знает, что ищет, и можно ли это найти), в человеческой женщине. Она оказалась смелее смелого. Смелее его — точно. Эшли, кроющая матом его в бою по громкой связи, Эш, сжимающая его бока крепкими сильными бёдрами после боя.       Он ей всё о себе рассказал. То, что знал. А знал он немного. Потому что не мог молчать, пусть и должен был. Она женщина. Католичка. Любит мужчин. Любит мужчину в нём. Он так и не узнал, насколько это проникло в неё — его признание. Может, она умерла, считая его слова блажью?       Он не узнает.       Этот вопрос так и лежит где-то на дне его головы. Не болит, как прижизненно, но то, что Эш больше нет, не значит, что и он умер. Этот вопрос умрёт вместе с Шепардом. Довольно скоро, думает Шепард, глядя на пальцы Сэм над доской.       «Сэм». Кажется, он произносит.       Пальцы замирают, взгляд ощупывает — Шепард чувствует кожей, как чувствовал бы прицел у себя на лице. Она смотрит так, будто видит впервые. Кое-что она и правда видит впервые, думает Шепард и борется с собой, чтобы не сбежать, закрыв глаза: её взгляд гладит, разглаживает… и вдруг скользит ему за плечо.       Он всегда забывает закрыть дверь в ванную.       …Когда она уходит, Шепард знает о ней больше, чем знал в коридоре. Больше, чем в кают-кампании. Больше, чем может вынести?..       Она принимает ингибиторы протонной помпы и антигистаминные. И аллергия её имеет названия: пыль, кошки, карри, публичные выступления. Почему-то его нет в этом списке.       Под формой у неё майка из эластичного кружева и такие же трусики с высокой талией, в них её ноги кажутся бесконечными.       И больше всего на свете ей нравится его душ.       …Она уходит, и Шепард пытается кончить, иначе не сможет уснуть. Это даже не ритуал, как чистка зубов, это — необходимость. Он стоит там, где стояла она, и ему чудится запах, такой отличный от его собственного. За миг до падения он открывает глаза. Смотрит в зеркало и вдруг видит себя — её глазами.       Контраст — всего лишь разница. Способность улавливать различия и воспроизводить. Характеристика чувствительности относительно яркости и цвета.       Она говорит, что не любит мужчин.       Она не смотрит на него, как смотрела бы на мужчину.       Он снова оставит дверь в душевую открытой.

***

— В полной готовности.       Шепарду приходится отъехать на стуле — Сэм втискивается в его пространство, садясь перед ним на стол. Её ступни трогают его бедра и пытаются пролезть под задницу, её руки ложатся на его — это тоже контрастно.       — Кто был хорошей принцессой?       Шепард смеётся. Что-то слетает с него, как случайная пыль. Каждый раз, как звучит это слово.       — Сегодня в Совете я не звучал убедительно. Нужно было прийти в твоём белье. Может, тогда меня бы послушали. А ты? Как твой день? Хочешь в душ?       — Ты мне так отсосёшь. А потом мы пойдем в душ. Вместе. Не могу ждать.       — Отсосать тебе, Сэм? — Шепард ёрзает на стуле и ей удаётся — пальцы её ног гладят его меж ягодиц сквозь одежду, он привстаёт, чтобы ей было легче. Она такая хрупкая. — Это приказ?       Она улыбается мечтательно. Вряд ли ей интересен ответ. Она просто пробует слова:       — Отсоси. Мне. Принцесса.       Шепард улыбается, чувствуя взгляд в промежности.       — Только если это приказ.       Она сидит перед ним. Не приказывает. Он всё равно подчиняется: расстёгивает пуговицу прямо перед глазами. Ныряет пальцами внутрь и обнаруживает свои боксеры.       Контрастное вещество — препарат, вводимый в кровоток для контрастного усиления при радиологических методах исследования. Шепард чувствует себя разорванным на атомы и нанесённым на плёнку.       Она мокрая и горячая под крадеными трусами, Шепард сдёргивает с неё брюки, не упуская возможности присосаться к бедру — такому гладкому, не как его собственное.       — Это настоящее, — говорит она каждый раз как впервые. Как в первый раз, когда, вернувшись, застала его в душевой, дышащим неправильно и горящим.       — Ты не любишь мужчин, — Шепард не спрашивает.       — Не люблю. Но в тебе — всё правильно. Ты — принцесса. В тебе правильно всё.       — Даже это? — Шепард кладёт её руку себе на член.       — Особенно это. То, что я чувствую — правильно.       — Тогда… — Шепард не может не спрашивать. Снова. — Кончи для меня.       — Ты не спрашиваешь.       Шепард всовывает руки под её ягодицы и ныряет в неё, целуя сквозь ткань. Оттягивает момент, когда между ними не останется даже этого.       …Впервые коснувшись её в душевой, он не скоро выпустил её из объятий. Что-то бурлило в крови, он чувствовал себя разбитым, развёрстым, поверженным. Может быть, это — причина того, что он так и не рассказал. Что-то. То же, что Эш? Он не помнил, что именно должен ей рассказать. Должен ли. Всё. О себе. О том, что не имеет значения. Он давно себя убедил. Вопросы на дне колодца. Но теперь они не рождали в нём эха, они звучали в нём глухо, как что-то действительно прожитое, что-то, что действительно не имеет значения.       «Обещай, что не исчезнешь. Что не так с этим чёртовым миром? Я не знаю, как жить без того, с кем впервые чувствую себя… так… Не ущербной уродливой копией с лишними деталями — так, будто это — естественно…»       Она говорит: «Ты прекрасна».       Она говорит: «К чёрту мир».       Она говорит: «Я обещаю».       Она не может обещать. Он молчит; это — ложь, в которую ему хочется верить.       Он наклоняется к ней, вдыхает её, и это звучит как принятие. …Она говорит, что мечтает о доме, двух детях и лабрадоре.       И добавляет:       — Надеюсь, ты не записываешь?       Шепард поднимает голову и трётся щекой о её бедро.       — Я запомню.       Она у него на губах. И они возвращаются.       До ретранслятора «Сол» два прыжка; лифт в ад выстлан обломками. «Нормандию» трясёт ежесекундно, он уже не считает. Он не считает тех, кто ежесекундно гибнет, чтобы расчистить им путь к Земле. Он не считает даже сейчас, через минуту от пробуждения, за миг до того, как за ним закроется дверь.       Как смотреть на неё и знать, что и это — оплачено жизнями?       Шепард смотрит.       Шепард думает: эти последние несколько месяцев, как последние часы, что он провёл, черпая из неё, были чем-то личным, чем-то его, чем-то таким, где он был… Просто был, настоящим. Впервые за…       Он опускается на колени. Обнимает её — такую, сидящую перед ним, открытую, обнажённую. Это тоже его прихоть. Это — просто его. Этот раз звучит как последний, но Шепард не слушает.       Сейчас что-то кончится. Но у него есть сейчас.       — Принцесса, иди уже и убей этих сраных Жнецов.       — Это приказ?       — Люблю тебя. Выживи. Это — приказ.       И он это сделает.