Барские причуды

      Тишина в усадьбе Алексея Генриховича Данишевского всегда висела густая, как смоль тяжёлая и тягучая. Но сегодня произошло что-то странное. К дому управляющего тащили грязного аки чёрт мужичка, с недобрыми, совершенно дикими глазами. Он пытался упираться, сопротивляться несмотря на то, что сам был жилистый, некрупный. С его реденькой, куцой бородёнкой, он напоминал шелудивую шавку, которую пнёшь и та, подвывая убежит. — Куда прёшь, сука?! — взревел один из его конвоиров, когда мужичок в очередной раз попытался вырваться из крепких рук. Второй же схватил его за русые, кое-как подстриженные грязные волосы и ткнул мордой в землю. Мужичок же, несмотря на своё положение зло прошипел. — Я - не сука. Я – Константин.       Когда его всё же дотащили до управляющего, Костя уже был без сил на сопротивление. Он только и смотрел в пол, слушая, как управляющий, к которому обратились Никифор Андреевич, долго причитал, не зная, как поступить. Ведь тот не успел украсть даже, поймали раньше, но и не наказать нельзя было. По крайней мере ему, управляющему. Потому было решено спросить у барина, которого теперь ждали. Костя стоял, злобно зыркая то на мужиков, слишком крепких, чтобы пустить их на свой ржавенький ножичек, то на старика Никифора. — Ты чьих будешь? — вдруг спросил Никифор, глядя на Костю, что тот невольно скукожился.       Чьих он будет? Да не чьих, мать погибла, отец спился, а он идиот такой, идейный, доверил своему другу, тетрадку со стишками про свободу, равенство, братство. А главное, когда пошли его брать, так не кстати врезал по и без того опухшему лицу квартального. И вот он, Константин Григорьевич Ковалёв, пошёл по этапу в далёкую Сибирь. Только вывалить это вот так сейчас – подписать себе смертный приговор. Сдадут. И будет он висеть-качаться по ветру, аки флюгер. Нет. Так он точно не хотел, не ради этого бежал. — Константин Широков, Мещанский сын. С этапа… В кабаке забушевал, да квартальному рожу намял, — сказал Костя, даже почти не соврав. Совестно было что ли... Он и сам не понимал. Да, всё ещё может сдадут, а может и смилуются. Только не успел Костя додумать эту мысль, как за его спиной открылась дверь и вбежал парнишка, лет десяти, обращаясь к кому-то, отчитываясь. — Вот, барин! Его видите уже и к управляющему привели!       Следом за мальчиком зашёл он. Мужчина лет 30, долговязый, чуть сутуловатый, задевавший всё, казалось бы, узкими плечами. Как птенец, который ещё не понял, что подрос и теперь не знает, как управлять своим новым почти взрослым телом, путаясь в своих непривычно длинных конечностях. Костя поморщился от взгляда на бледное лицо, с тонкой кожей, на котором даже мелкие морщинки и лёгкая тень под глазами казались чересчур резкими, делающими лицо похожим скорее на пародию из фарфора, чем на реальное, человеческое. Нос, та ещё песня. Костя искренне старался не пялится, но этот клюв всё равно привлекал внимание. Крупный, как у ворона, будто резал воздух перед ним. Хотя на голове у него тоже творилось что-то несуразное. Волосы, тёмные были зализаны назад с почти нервозной тщательностью, в попытке создать объём и делая и без того овальное лицо ещё более вытянутым. А посреди них, словно молния в ночи, яркая седая прядь и эти дурацкие бакенбарды. “Ну и урод”, — подумал про себя Костя, окончив осмотр этого барина, от которого сейчас будет зависеть его жизнь. — Доброго утра, — мужчина как-то неловко сжал губы в странную изогнутую пародию на улыбку и кивнул, будто поклонился. Он подошёл к управляющему слишком близко, чуть ли не касаясь его плечом. От того, как дворянин навис над стариком, Константину стало почти жалко последнего, Никифору Андреевичу, казалось, стало нечем дышать от такой близости. Странные манеры для барина. — А это, верно, тот несчастный, что решил у нас воровать? — голос тихий, будто этот человек не привык вообще говорить с кем-либо. — Да, Алексей Генрихович. Говорит мещанский сын, сбежал с этапа. На эти словах брови Алексея ринулись вверх, придавая его узкому лицу ещё большей комичности. — Правда?! Ой как интересно! А за что это? Надеюсь, не убийство? Костя аж подавился. «Интересно»!? Этот барин совсем без царя в голове? — Нет, не убий… — Ну и отлично! — перебил Костю барин, — Понимаете, у нас тут такая глупая ситуация, у меня конюх пропал. Найти вряд ли найдём, так что я вот думал купить себе кого. А тут вы. Ну, если желаете, можем вас, конечно, полицмейстеру сдать, чтобы он вас пристроил куда надобно. Но если же вы не против, я бы вас как своего крепостного оформил, того, который сбежал и были бы, вы у меня конюхом, — затараторил Алексей перед эти всплеснув руками и хлопнув, мол какой я умный, какую умную мысль придумал. Повисла тишина. Костя глянул сначала на Никифора Андреевича, на одного мужика, потом на второго. У всех них были лица одинаковые в своей эмоции, глаза по пять копеек и с нелепым чуть приоткрытым ртом, то ли чтобы возразить, то ли, потому что забыли, как дышать носом. А потом он решил снова посмотреть на дворянина, который радовался своей гениальности, весёлого воробушка, чирикающего от счастья. Костя же стоял, будто его окатили ледяной водой, стараясь не выдать лишней эмоции на своём лице.       “Меня? Крепостным? Я ж для того бежал, чтобы при первой возможности себе самостоятельно на шею ярмо повесить! А это идиот... дурак… Предлагает мне это так, будто не я не рабом стану, а Его Императорским Величеством. Будто это лучшая на свете благость” — Мысли безжалостно роились в его голове, всё больше распаляя в нём гнев, досаду и обиду на всех этих дворян, что так оторваны от его мира. Но вместе с тем в его черепушке вдруг родилось пугающее своей холодной простотой осознание. У него нет выбора. Либо он сейчас соглашается с этим барином-самодуром и идёт к нему в конюхи, либо его сдают полицмейстеру и вешают на ближайшем придорожном столбе. Даже не будут тратить сил на перевозку и передачу его обратно. Не выгодно. Костю из его размышлений вывел голос этого барина. — Ну что, голубчик? — Алексей прям-таки сиял от счастья. — У меня лошади славные, да и расширятся потом будем. Вихрь правда норовистый больно, хотя вы видно крепкий будете. Сдюжите, — Данишевский вдруг повернулся к мальчишке, что мялся у входа, ожидая, пока взрослые договорят. — Прошка! Принеси нашему гостю сапоги Федькины. — барин, убедившись, что мальчик его услышал, вернул свой взгляд к Косте — Это сапоги нашего прошлого конюха, ему они больше не надобны будут.        Костя оторопел ещё сильнее. Этот умалишённый уже всё решил. И только Костя поднял взгляд, собираясь тому ответить на его глупость, он ненароком заглянул тому в глаза. Они были полны искреннего восторга и гордости, как будто это был не барин, а ребёнок, притащивший матери самого красивого и большого майского жука в спичечном коробке. Только он, к несчастью Кости, и был тем самым жуком, которого притащили и даже не дали права выбора. Он лишь кивнул. Голос пропал от какого-то странного страха, сковавшего тело. Страха, появившегося после взгляда в эти глаза, полные неправильной, искусственной радости. Само имение, в отличие от его владельца, было обычное по своей структуре, полторы сотни душ во владении. Зажиточно, но не чересчур.        Костя же, когда услышал это число, с минуту точно стоял разинув рот. Сто пятьдесят человек. Двадцать семь из которых были личными слугами при усадьбе. Нет, он, конечно, слышал о таком, пока жил в Москве, но представить это в реальности… Всё чаще смотря как слуги хлопочут вокруг Данишевского, Костя кривил губы в подобии усмешки, снова убеждаясь, что Алексей, совершенно беспомощный, словно птенец, который ждёт, когда прилетит мамка и накормит его. Поселили Костю в избушку к старшему конюху. Тот был не в восторге, что в избе, где живёт он и его жена с дочкой, будет жить ещё и беглый. И Костя его прекрасно понимал, потому, как только намечалось потепление, он ночевал прямо на сеновале. Если же погода не радовала, он шёл в избу, но всегда уходил раньше всех, чтоб не нервировать жильцов. Первые дни Костя ходил хмурый, разглядывая территорию поместья. Перед каменным двухэтажным зданием располагался небольшой дворик с красивой клумбой. По обе стороны от этого дворика стояли два флигеля: в левом разместился гостевой домик, а в правом каретник. Конюх уже знал, где проведёт большую часть времени, заметив в каком плачевном состоянии там были экипажи. Кажется его предшественник был не слишком трудолюбив. Позади усадьбы расположились служебные пристройки. Справа оказалась кухня с погребом, а слева людская и рядом с ней прачечная. За главным домом, помимо пристроек, находилась остальная часть хозяйства: в первую очередь парк, в котором часто можно было застать Данишевского, за парком, конюшни, которые были в быстром доступе, но на почтительном расстоянии, чтобы в усадьбе не чувствовался запах; так же достаточно близко располагался птичник с красивым, резными домиком для кур и других пернатых; дальше всех были свинарник с коровником, они стояли у западных ворот, которыми пользовались в основном крепостные; там же, близко к воротам были и ремесленные здания с избушками, где жили мастера.       После того как Костя согласился на то, чтобы стать крепостным Алексея Данишевского, его жизнь стала ещё более ненормальной, чем была до того. Он предполагал, что этот дворянин не в себе. Другой бы на его месте не рискнул взять к себе беглого каторжника. Но когда первоначальный шок от размаха поместья прошёл, а сам бывший каторжник пообжился, он понял, что единственное, что ему осталось – смириться со странностями барина       Казалось, так жили почти все слуги в поместье, ведь быт был как и в любом другом имении. Но стоило Алексею появиться из своей спальни ближе к полудню, как начинался первый акт ежедневного абсурда, что каждый день разыгрывался по одним и тем же нотам, как заевшая пластинка на патефоне.       Проходя под окнами усадьбы, Костя не раз слышал, как этот великовозрастный детин капризничал, словно недоросль-невежа. «Горошек жёсткий! Чай железом пахнет! Каша с маслом – противная!». За всё время, пока Костя жил в усадьбе, он ни разу не повторился в своих придирках, изводя кухарок. Дальше барин устраивал променад по своим владениям. Ходил Алексей чётко по одному и тому же маршруту от главного крыльца до южных ворот. Часто будто сбивался с собственного счёта и отходил на пару шагов назад, пятясь как рак. Косте он в эти моменты напоминал петуха, который с особо важным видом ходит по двору и гонял воробьёв.       И не дай бог кому-нибудь не повезёт что-то обсуждать на повышенных тонах, и Алексей услышит это во время очередной прогулки. Как-то раз Костя стал свидетелем сцены, когда старший конюх, Иван Василич, ругался со стариком Никифором. В сам спор беглый не вслушивался, до момента пока он не услышал, что к ним подошёл Данишевский. Мужики в пылу ссоры даже не сразу заметили его, пока тот не прошипел, что высечет обоих, если снова услышит, как те шумят. Как позже отметил для себя Костя, барин в принципе не любил громких звуков. Вечно пытался их либо прекратить, либо ретироваться как можно дальше.       Но пока причуды барина не касались Кости на прямую, он решил, что это его не волнует. У него есть другая задача: собраться с силами и бежать. Бежать дальше, где никто и никогда не узнает о его глупых ошибках молодости.