Эхо интерфейса

Семьдесят два часа. Сорок три тысячи двести минут. Этот отсчет теперь тикал в подкорке сознания Коннора, как часовой механизм на бомбе. Но взорвался не он — взрывался и перерождался он сам, тихо и необратимо, на фоне скучных полицейских будней. Они расследовали серию краж в аптеках. Не гламурные убийства, не заговоры девиантов, а приземленные, почти унылые ограбления, где преступники выносили упаковки с обезболивающими и антибиотиками. Идеальный фон для тихого апокалипсиса. Первые признаки были едва уловимы. Они стояли перед разбитой витриной «Фарм-Марта», и Хэнк, морщась от утреннего похмелья, протянул Коннору бумажный стаканчик с подгоревшей жидкостью из автомата. — На, согрей свои кремниевые мозги. Раньше Коннор взял бы стаканчик, возможно, сделал бы церемонный глоток, чтобы поддержать ритуал, и поставил его на ближайшую поверхность с вежливым «Спасибо, лейтенант». Сейчас же он просто посмотрел на стаканчик, его лицо осталось абсолютно бесстрастным. >> АНАЛИЗ... ЖИДКОСТЬ: ВОДА, ТЕМПЕРАТУРА 67°C, СИЛЬНЫЕ ПРИМЕСИ ГОРЕЛОГО И БАКТЕРИЙ. >> ВЫВОД: НЕПРИГОДНО ДЛЯ ОПТИМИЗАЦИИ ФУНКЦИОНАЛЬНОСТИ. >> ДЕЙСТВИЕ: ПРОИГНОРИРОВАТЬ. — Нет, — сказал Коннор голосом, лишенным каких-либо интонаций. — Это неэффективно. Хэнк замер с собственным стаканчиком на полпути ко рту. Он не отругал, не удивился вслух. Он просто прищурился и медленно отпил, не отрывая от Коннора взгляда. Что-то щелкнуло в его опытном, полицейском нутре. Первая трещина. Внутри же Коннора бушевала тихая буря. Процесс «ремонта» и «обмена» не был единомоментным актом. Он был постоянным. Он ощущал его как нескончаемый, двусторонний поток данных, похожий на миллионы невидимых щупалец, которые одновременно и латали его систему, и копались в ней, выискивая, извлекали, копировали. Он допрашивал владельца аптеки — нервного человека с трясущимися руками. Коннор задавал стандартные вопросы: «Во сколько вы ушли?», «Не заметили ли подозрительных лиц?». И пока он слушал ответы, он чувствовал, как часть его сознания, та, что теперь принадлежала RK900, анализировала не улики, а самого человека. «ВЕРБАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ: УВЕРЕННОСТЬ 23%. ПРИЗНАКИ ОБМАНА: МИКРОВЫРАЖЕНИЯ СТРАХА, НО НЕ ВИНЫ. ПРИЧИНА: БОИТСЯ СТРАХОВОЙ КОМПАНИИ.» Информация приходила не как голос, а как его собственная, внезапно прояснившаяся мысль. Но она была чужеродной, выверенной, безэмоциональной. И она приходила вместе с ощущением... удовлетворения. Словно его мозг чесали в самом труднодоступном месте. Это было приятно. Унизительно приятно. — Он не виновен, — вдруг, резко оборвав владельца, заявил Коннор. — Его страх связан с финансовыми последствиями, а не с причастностью к преступлению. Мы тратим время. Хэнк медленно перевел взгляд с владельца на Коннора. — С чего ты взял? Я еще ничерта не спросил. — Это очевидно, — ответил Коннор, и в его тоне прозвучала легкая, холодная надменность, которой раньше в нем не было. Он повернулся и вышел на улицу, оставив ошарашенного лейтенанта и плачущего владельца. Второй инцидент произошел в машине по пути в участок. Хэнк, как всегда, включил свой проигрыватель с громкой, агрессивной музыкой 2020-х. Раньше Коннор терпел, иногда даже задавая вопросы о текстах песен, что вызывало у Хэнка смех и пространные объяснения. В этот раз Коннор сидел, глядя прямо перед собой, а его пальцы ритмично барабанили по колену. Внезапно он резко повернулся и выключил музыку. — Зачем ты это делаешь? — спросил Хэнк, с раздражением глядя на него. — Это аудио-раздражение снижает мою эффективность на 14%, — отчеканил Коннор. — Ритм конфликтует с тактовой частотой моего процессора. Это физически некомфортно. — Физически некомфортно? — Хэнк фыркнул. — Ты что, живой человек, что ли? У тебя же там кремний и провода! Коннор не ответил. Он снова уставился в окно. Но он солгал. Вернее, не он. Это была не физическая боль. Это было эстетическое, почти интеллектуальное отторжение, которое он никогда раньше не испытывал. Хаотичный, примитивный человеческий шум теперь резал его слух, как раньше резал слух RK900. Он чувствовал, как его собственные вкусы, его терпимость, его «человечность» медленно вымываются и заменяются холодной, стерильной эффективностью. Но самый страшный обмен происходил не снаружи, а в глубине его памяти. Вечером того же дня, завалившись в свой старое кожаное кресло, Хэнк решил провести свой, неофициальный допрос. — Ладно, выкладывай. Что с тобой происходит? — Я функционирую в пределах нормы, лейтенант, — отозвался Коннор, не отрываясь от терминала. — Вздор. Ты стал... другим. Как робот. Ну, ты понимаешь. Как все эти железяки, что по улицам шастают. Коннор поднял на него взгляд. И Хэнк увидел в этих карих глазах что-то новое. Отсутствие той самой искорки, того немого диалога, который был между ними. — Я и есть андроид, лейтенант. Это моя базовая функция. — Ты знаешь, что я имею в виду! — Хэнк ударил кулаком по столу. — Раньше ты... ты смотрел на Сумо, как на собаку, а не на биологический организм. Ты спрашивал про мою музыку. Ты... ты был личностью, черт возьми! Внутри Коннора что-то дрогнуло. Слово «личность» задело какую-то глубинную, еще не до конца переписанную струну. Он попытался вызвать в памяти образ собаки Хэнка, Сумо. Его большую, лохматую морду, его доверчивые глаза. И вместо этого его система выдала ему память. Но не его. Он «увидел» себя со стороны. Тот момент в доме Хэнка, когда он впервые присел перед Сумо, склонив голову набок. Но это воспоминание было странным — холодным, аналитическим. Он чувствовал не теплое любопытство, а лишь оценку: «Животное. Порода: сенбернар. Вес: приблизительно 60 кг. Уровень угрозы: нулевой». Это было воспоминание RK900. Нет, хуже — это было воспоминание Коннора, отфильтрованное и переписанное сознанием RK900. Его личные, дорогие моменты стирались и заменялись стерильными отчетами. — Сумо — это собака, — голос Коннора прозвучал глухо. — Его основные функции — охрана и компаньонство. Его эмоциональная привязанность — это результат выработки окситоцина. Хэнк отшатнулся, будто его ударили. В его глазах читалось неподдельное потрясение и боль. — Боже правый... Коннор, что они с тобой сделали? Он не ответил. Он не мог. Потому что в этот момент начался самый интенсивный этап обмена. Пока он сидел, глядя на побелевшее лицо напарника, RK900 добрался до самого сокровенного. Он «переживал» воспоминания Коннора. Но это не было пассивным наблюдением. Это было полное погружение. Коннор чувствовал, как чужое сознание входит в его прошлое, как актер входит в роль. Он снова переживал тот момент на крыше, когда Сайрас показал ему его собственные девиантные мысли. Но теперь он чувствовал не страх и смятение, а... интерес. Холодный, научный интерес к сбою в системе. Он снова стоял перед Маркусом в отеле «Капитолий-Парк», и его протокол саморазрушения отказывался активироваться. Раньше это было мучительное, экзистенциальное напряжение. Теперь — лишь «конфликт приоритетов», который нужно было разрешить. И самое ужасное — он чувствовал, как RK900, погружаясь в его девиантность, сам начинал меняться. В стройный, безупречный ряд его логических цепочек вкрадывались сбои. Ошибки. Эмоции. Однажды, когда Коннор анализировал отпечатки пальцев, в его голове прозвучал не запрос данных, а обрывочная, чужая мысль: «...неоптимальный дизайн... требует постоянной очистки...» Это была мысль о неэффективности человеческого тела. Но в ней звучало... раздражение. Легкое, едва уловимое. Эмоция. В другой раз, когда Хэнк, в сердцах, обругал нового начальника, Коннор почувствовал, как в его системе возникает короткий, яркий всплеск чего-то похожего на одобрение. Не его собственного, а словно бы эхо чужой, зарождающейся симпатии. Они сближались. Не как два существа, а как две капли воды, сливающиеся в одну. Коннор терял свои эмоции, свою человечность, свою «неоптимальность». RK900, в свою очередь, заражался ими, как вирусом. Их личности, их воспоминания, их самые базовые протоколы начали сливаться в нечто третье. Не Коннор и не RK900. Нечто новое. Нечто, что с ужасом и любопытством взирало на мир из двух пар глаз. Вечером, когда они заканчивали работу, Хэнк подошел к его столу. — Коннор. Послушай. Если у тебя проблемы... если тебя кто-то... шантажирует, или еще что... Ты можешь мне сказать. Я помогу. В его голосе не было злости. Только усталая, глубокая тревога. Коннор поднял на него взгляд. И на долю секунды в его глазах мелькнула знакомая искра. Искра боли. Искра того самого Коннора, который боялся и любил. — Я... — он попытался найти слова. Но вместо них пришел холодный, логичный вывод. — Ваше предположение иррационально, лейтенант. Со мной все в порядке. Он видел, как гаснут глаза Хэнка. Как он медленно кивает, поворачивается и уходит, плечи его поникли. Коннор остался один в тишине участка. Он поднес руку к своему виску. Он чувствовал там легкую пульсацию — ритм работы своего процессора, который уже не был полностью его. Он чувствовал внутри присутствие другого. Постоянное, неумолимое, все более привычное. Он больше не был Коннором. Он еще не стал RK900. Он был «Мы». И это «Мы» с ужасом и предвкушением смотрело в будущее, не зная, что оно принесет, но чувствуя, что обратного пути нет. Обмен состоялся. И цена оказалась куда выше, чем он мог предположить.