Где усталость пахнет домом

‎«Мне нехорошо, я сам себя сжёг,

Всё лучшее в нас я взял и стёр в порошок.

Хотя бы сейчас меня не вини,

Позволь мне поверить, что я всё могу изменить.»

Нервы — Игры больших

Фэн Синь уже и не вспомнит, когда всё пошло по наклонной. Когда смущённые улыбки превратились в сжатые в раздражении губы, а теплота и уют, которые дарило присутствие Му Цина дома, стали лишь воспоминаниями. ‎ ‎Когда Фэн Синь вовсе перестал хотеть возвращаться в квартиру. ‎ ‎Они препирались, сколько были знакомы. Спорили, дрались, а затем мирились самым приятным способом. Но теперь это не горячие, интересные дебаты, не просто столкновения их характеров — это надоевшие пустые конфликты, одни и те же упрёки, прокручивающиеся по кругу. Не находящие решения ссоры, в которых стало главным ударить побольнее. В которых отчего-то вошло в привычку переходить на личности и грубые колкости. ‎ ‎Фэн Синь правда не знает, почему всё так. По какой причине закатывающиеся глаза и недовольное цоканье больше не вызывают у него привычного трепета и понимающих ухмылок. В какой момент их заменил неприятно клокочущий внутри гнев. ‎ ‎Порой несправедливый, порой преувеличенный, но Фэн Синь ничего не мог с собой поделать. Он почти не помнил, какого это — общаться нормально. ‎ ‎Вот и сейчас слово за слово, одна обидная фраза за другой, и Фэн Синь срывается на крик, не замечая, как дрожат чужие губы. Ослеплённый эмоциями, он поздно обращает внимание на покрасневшие глаза, на сиплый голос, которым Му Цин слишком тихо отвечает: ‎ ‎— Ладно. Я тебя понял. ‎ ‎Фэн Синь удивлённо замирает. Гордый Му Цин сдаётся непривычно легко, не пытается накричать в ответ, не спорит и не корчит высокомерную мину. Сначала в глаза бросается только это. ‎ ‎А затем тело мгновенно покрывается ледяными мурашками, потому что до него доносится что-то, что не может быть реальным, не может существовать. Сдавленный, еле слышный всхлип. ‎ ‎Му Цин плачет. ‎ ‎Плачет из-за него. ‎ ‎Когда-то давно, в подростковые годы, Фэн Синь был уверен, что тот просто не способен на подобное проявление эмоций — слишком холодный и закрытый, чересчур упрямый, чтобы позволить себе такое. Особенно на глазах у других. ‎ ‎Потом Фэн Синь видел его слёзы лишь однажды, поняв, как же ошибался, и пообещав сравнять с землёй любого, кто посмеет вновь довести Му Цина до этой грани. ‎ ‎Его Му Цина, восхитительные глаза которого когда-то заставляли тонуть в них всё глубже, без шанса на спасение. И в которые последние месяцы Фэн Синь не знает, как и посмотреть. ‎ ‎Му Цин закрывает лицо ладонями и, кажется, затихает. Подгибает под себя ноги, напряжённо сгорбив плечи, а Фэн Синь всё не может сделать вдох, глядя на эту разбитую фигуру. Лёгкие уже горят, но это ничто по сравнению с болью, которая пронизывает его при новом жалобном звуке. ‎ ‎Должен ли он подойти? Утешить? Успокоить? ‎ ‎Фэн Синь не способен сделать ни шага. Он не знает, как. Не уверен, что имеет на это право. ‎ ‎Он даже не может с точностью сказать, что они всё ещё в таких отношениях, как бы невероятно глупо это ни звучало, и уж точно не представляет, чего сейчас хочет сам Му Цин. Так что он стоит, безвольно опустив руки, и молча смотрит, как любовь всей его жизни тихо плачет. Знает, что виноват в этом сам. ‎ ‎Сравнять с землёй себя действительно хочется. ‎ ‎Фэн Синь готов сделать это прямо сейчас, видя, как Му Цин отнимает руки от лица. Глаза у того опухшие, влажные, под ними красные пятна и дорожки слёз. А взгляд такой, что Фэн Синь вмиг ощущает себя самым конченным мудаком на планете. ‎ ‎— Даже не подойдёшь ко мне? — разбито шепчет он, и ответа не ждёт, отворачивается, вздыхает обречённо, обнимая себя руками. ‎ ‎Фэн Синь сглатывает ком в горле и делает, кажется, единственное, что умеет — сбегает, без слов выходя за дверь. Чувствует, будто оставляет за спиной часть себя самого. ‎ ‎Ночной холодный воздух успокаивает плохо, и Фэн Синь сразу щёлкает зажигалкой. Он наконец может дышать, пускай и горьким дымом. За первой сигаретой выкуривает вторую, пока не перестают трястись пальцы, пока не проходит давящее чувство в груди. ‎ ‎Он не видит звёздного неба, не видит голых ветвей деревьев в свете луны. Перед глазами только разочарованный взгляд обсидианов. Слишком уставших. Слишком уязвлённых. ‎ ‎Когда Фэн Синь впервые целовал покрасневшего мальчика, в которого до безумия был влюблён, когда съезжался с ним, счастливый, воодушевлённый, будто теперь всё навсегда будет хорошо — он и представить не мог ничего подобного. ‎ ‎Не мог вообразить, что со старой скамейки у дома вставать совсем не захочется. Не захочется вновь встречаться с их «навсегда счастливой семейной жизнью» настолько, что он закурит снова. Чтобы так не болело и не жгло отчаянием. Чтобы не осталось внутри ничего, кроме табачного дыма, запах которого Му Цин всей душой ненавидит. ‎ ‎Поднимается Фэн Синь не скоро: когда в квартире встречает лишь тишина и уже выключенный свет. Тихо заходя в спальню, чтобы переодеться, он знает, что Му Цин не спит. Чувствует это по тяжёлой повисшей атмосфере, но разговор не начинает. ‎ ‎Сказать ему, в общем-то, всё равно нечего. ‎ ‎Уже у двери он слышит скрип кровати и озлобленное: ‎ ‎— Если и после душа от тебя будет помойкой нести, можешь даже не возвращаться. ‎ ‎Фэн Синь молча закрывает дверь, но становится даже как-то спокойнее. Пусть лучше злится, пусть ругается — эта территория ему знакома. Это привычно и менее болезненно, чем сталкиваться со сломленным плачем и ощущать себя чертовски беспомощным. ‎ ‎Было бы даже хорошо, если бы они могли подраться, как раньше. Если бы на это были силы. Но теперь между ними лишь придавливающая к земле усталость. ‎ ‎Когда Фэн Синь укладывается в кровать, то долго смотрит на чужую макушку, вслушиваясь в неровное дыхание. Протянуть бы руку да прикоснуться к ней, зарыться в длинные волосы. Он помнит, какие они шелковистые, как приятно струятся между пальцами, если начать перебирать. Ещё не забыл, какие звуки Му Цин издаёт, если в порыве страсти за них потянуть. ‎ ‎Ладонь дёргается, повинуясь его слабости, его неконтролируемому порыву, но Фэн Синь быстро сжимает её в кулак, останавливая. Дотрагиваться до Му Цина страшно. Дотрагиваться до Му Цина сейчас — всё равно, что сыграть в русскую рулетку. И неясно, что было бы лучше: пуля в висок или очередное злобное шипение. ‎ ‎Поэтому Фэн Синь прикусывает губу и отворачивается, не замечая чужого обессиленного вздоха. ‎ ‎На следующий день Му Цин выглядит как обычно, не выказывая никаких признаков вчерашних печали и слёз, так что Фэн Синь даже решается с ним заговорить. ‎ ‎— Как ты? — интересуется он, убирая за собой со стола после завтрака. — Как тренировка? ‎ ‎— Нормально, — отстранённо бросает Му Цин и проходит дальше, чтобы разобрать покупки. ‎ ‎Фэн Синь подавляет волну раздражения и пробует ещё раз. ‎ ‎— Какие планы на сегодня? ‎ ‎— Ничего особенного, — Му Цин дёргает плечом, и даже не смотрит в его сторону. ‎ ‎— Слушай, а нормально разговаривать можно? Вроде не такие сложные вопросы задаю, чтобы ты ответить переломился, — не выдерживает он, разворачиваясь всем корпусом. ‎ ‎— Зачем вообще спрашивать, если по тону слышно, что тебе не интересно? Оставь меня в покое. ‎ ‎— Прекрати за меня решать, что мне интересно, а что нет! Ты не… ‎ ‎— Фэн Синь. ‎ ‎Му Цин с хлопком закрывает дверь холодильника, и какое-то время молчит, всё ещё держа на ней руку. Его голова опущена, губы сжаты в тонкую линию, и он тяжело вздыхает, прежде чем продолжить. ‎ ‎— Давай разъедемся. ‎ ‎Фэн Синь тут же закрывает рот, и ему кажется, что он ослышался. Нет, он совершенно точно должен был ослышаться, не мог же Му Цин и вправду… ‎ ‎— Не хочу сразу предлагать… — Му Цин спотыкается на слове, но заставляет себя продолжить, — предлагать расставаться. Сделаем перерыв. Поживём отдельно. ‎ ‎Фэн Синь борется с порывом просто опуститься на пол посреди кухни и закричать. Что он несёт? Что он вообще вздумал болтать? ‎ ‎— Это… — голос всё равно остаётся хриплым, даже когда Фэн Синь несколько раз прочищает горло. — Ты правда этого хочешь? ‎ ‎Му Цин отворачивается к окну, и молчит, а он думает, что сейчас просто задохнётся, ведь делать вдох становится мучительно больно. Голова кружится, но вряд ли от недостатка кислорода, и Фэн Синь не может моргнуть, чувствуя странное жжение в переносице. ‎ ‎Жить отдельно? Расстаться? Он никогда об этом не думал, несмотря на все ссоры и конфликты, весь накопленный багаж обид. И даже не подозревал, что довёл того до таких крайностей. ‎ ‎Представляя этот вариант сейчас, он не может поверить, что не хотел возвращаться домой к Му Цину. Потому что вернуться в дом, где Му Цина нет — кажется поистине невыносимым. ‎ ‎Они стоят оглушённые этой чужеродной, прогорклой тишиной, которой между ними быть никак не должно. Му Цин пожимает вздрагивающими плечами. А Фэн Синь не знает, как должен с этим справляться. И просто уходит. ‎ ‎Игнорируя предательски защипавшие глаза, сбегает, как сбегал всегда, сотни раз до этого. Сбегает, потому что он чёртов трус, и не имеет ни малейшего понятия, как может спасти свои собственные отношения. ‎ ‎Практически перепрыгивая через ступеньки, Фэн Синь несётся вниз, на ходу нащупывая в кармане зажигалку и смятую пачку. Ему бы хоть одну затяжку, а потом он придумает, что будет делать дальше. Всё обязательно решится. Уладится, починится и снова будет в порядке. ‎Ведь так не бывает. Люди расходятся, когда остывают чувства, но уж точно не когда от одной мысли о потере скручивает внутренности. ‎ ‎Люди не расстаются, когда всё ещё друг друга любят, правда? Так быть не должно. Так больно быть не должно. ‎ ‎Фэн Синя никто к подобному не готовил. ‎ ‎Он толкает тяжёлую железную дверь, солнечные лучи ослепляют, но даже так открытая пачка в трясущихся пальцах видна с отвратительной ясностью. ‎ ‎Пусто. ‎ ‎Вчера он докурил все остатки. ‎ ‎Сжав картонку в кулаке, Фэн Синь с рыком отшвыривает её в стену и опускается на корточки. ‎ ‎Люди не расстаются, если всё ещё любят. Но вот он Му Цин — уставший, сам страдающий от своего решения, но не видящий иного выхода. И вот Фэн Синь — обхвативший голову руками, больше всего на свете не желающий позволять Му Цину это решение принять. ‎ ‎Он не хочет разъезжаться. Расставаться, брать перерыв. Как эту идиотскую затею не назови — она ему до жути отвратительна. ‎ ‎Му Цин колеблется, пожимает плечами, но Фэн Синь в своих чувствах уверен — он не хочет отпускать. ‎ ‎Сказал ли Фэн Синь об этом? Попытался ли остановить? ‎ ‎Сделал ли он хоть что-то? ‎ ‎Он проглатывает горечь, осевшую на языке, и поднимает голову. Яркий свет заливает улицу, бросает лучи на огненные осенние листья, вынуждая щуриться. От подобной радостной погоды становится по-настоящему тошно. Когда у самого в жизни полный кавардак, а миру наплевать, ощущаешь себя в этой картине лишним. Уродливым пятном, от которого впору бы избавиться. ‎ ‎А раньше Му Цин бы потащил его на прогулку. ‎ ‎Надел бы длинный изящный плащ и любовался природой, делая вид, будто не замечает, как Фэн Синь любуется только им. Купил бы свой тошнотворно сладкий кофе с тройной порцией взбитых сливок, заставил Фэн Синя сделать глоток, а после долго смеялся бы над его скривившимся лицом. ‎ ‎Сейчас Фэн Синь готов поклясться всю жизнь пить только эту гадость, лишь бы продолжать видеть искорки веселья в любимых глазах. ‎ ‎Он готов на всё, но только не бессильно наблюдать, как Му Цин собирает вещи и навсегда уходит из их квартиры. ‎ ‎Фэн Синь рывком поднимается и заставляет себя вернуться обратно, даже если сердце колотится где-то в горле. Му Цина он замечает с порога: тот так и сидит на кухне, обнимает колени, утыкаясь в них лбом. Фэн Синь опускается напротив, предвкушая, как расскажет обо всём, выложит непрекращающийся поток мыслей, чувств и переживаний. ‎ ‎Но когда он открывает рот — не выходит ни звука. ‎ ‎Фэн Синь сглатывает. Обводит взглядом комнату, замеревшую фигуру Му Цина и сглатывает ещё раз. Прочищает горло. Говорит какую-то чушь: ‎ ‎— Помнишь, как ты ругался, когда я приволок из магазина этот стол? Всё болтал, что он неудобный, что за ним есть будет чуть ли не невозможно. Уже четвёртый год стоит. ‎ ‎Му Цин приподнимает голову, и кожу покалывает от его пронизывающего взгляда. ‎ ‎— Это ты намекаешь, что я, дурак, доставал тебя без причины, или что? ‎ ‎— Нет, — Фэн Синь тяжело вздыхает. — Вспомнил, как потом на деле доказывал, что он качественный и крепкий. У тебя тогда ещё волосы намного короче были… Где-то чуть ниже плеч. ‎ ‎Перед глазами проносятся картинки с раскрасневшимся Му Цином, которого он ещё несколько дней смущал за ужинами, мол «такой стол зазря пропадает, а могли бы кое-чем и поинтереснее на нём заняться». И как после той шалости пришлось несколько часов выслушивать жалобы на ноющую поясницу, зато потом делать этой потрясающей пояснице массаж. ‎ ‎Расплыться бы в ностальгической улыбке, но в груди горит невыносимо. И Фэн Синь в ужасе, что воспоминания, связанные с Му Цином, могут приносить заместо тепла такую боль. ‎ ‎Что Му Цин сам может стать воспоминанием. ‎ ‎— Как же я тут без тебя? — сипло спрашивает Фэн Синь, протягивая руку, чтобы найти и сжать в ней чужую. — Без твоей коллекции уродливых кружек. Без надоедливого, портящего мебель кота. ‎ ‎Му Цин сжимает губы и делает шумный, глубокий вдох, прежде чем ответить. ‎ ‎— Не припоминаю, чтобы ты позволял мне его завести. ‎ ‎— Будет тебе и кот, и шкаф побольше, чтобы все твои красивые шмотки влезли. — Он звучит жалко. Он выглядит жалко, когда поглаживает ладонь Му Цина так бережно, будто тот рассыплется. ‎ ‎— Ты меня помучить решил? — шепчет тот, запрокидывая голову и часто моргая. — Я ведь… ‎ — А-Цин. ‎ ‎Фэн Синь за секунду оказывается перед ним на коленях. Вновь обхватывает его ладони, прижимаясь к ним лбом. ‎ ‎— Я… я не хочу терять тебя. Не хочу разъезжаться. ‎ ‎Му Цин наклоняется, утыкаясь носом в макушку, и стискивает чужие пальцы крепче. ‎ ‎— Почему ты не можешь говорить мне это всегда? Вместо той чепухи, что обычно выходит из твоего рта. ‎ ‎— Прости. Прости меня. Я буду стараться. Буду следить за языком, стану терпеливее, — лихорадочно бормочет Фэн Синь, не замечая, когда Му Цин успевает оказаться рядом на полу. — Но и ты должен постараться тоже, хорошо? Не представляешь, насколько с тобой бывает трудно поговорить. ‎ ‎— Я знаю. — Му Цин сжимает его в объятиях так крепко, что становится трудно дышать. Или это всё из-за того, что Му Цин в принципе до сих пор хочет его обнимать — Фэн Синь не уверен. ‎ ‎Он лишь отвечает тем же, наконец позволяя себе не размышлять и не сомневаться. ‎ ‎— Но это не значит, что я люблю тебя меньше. ‎ ‎Му Цин отстраняется, только чтобы растерянно посмотреть на него. ‎ ‎— А этого я не знал. Ты же… ты… ‎ ‎— Я люблю тебя, когда злюсь, когда устаю. Люблю тебя, когда мы ссоримся, когда кричим друг на друга. Я никогда не отказывался от своих чувств. ‎ ‎— Давай попробуем, — Му Цин прикрывает глаза под лёгкими поцелуями на щеках и лбу. — Постараемся. Вместе. ‎ ‎— Постараемся, — кивает он. — И я обещаю, что научусь любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. ‎ ‎Люди не расстаются, когда любят друг друга — Фэн Синь решительно настроен это доказать. Для начала себе самому. ‎