Пепел

      Подошвы сапог, так часто сравниваемых с ковбойскими , с каждым шагом прилипали к земле, отрываясь с тихим, влажным чмоканьем. Остатки серой кашицы тянулись, не желая отпускать его, от земли. Будто та не хотела, чтобы он шёл дальше. Но Вик шёл. Упрямо... Нет, машинально провожая взглядом каждую каплю грязи с чужих кроссовок, которая путешествовала ровно до его штанов, оставаясь там незванной гостьей. Впереди: два силуэта, слившихся в один оживленный контур. Фил жестикулировал, его слова неслись сплошным потоком, в котором Вик улавливал только отдельные от общего смысла слова. Язык, на котором говорили только двое. Смысл безудержно тонул в интонациях, в смехе, в том, как слегка наклонялся к Илье светловолосый, видимо, желав, но не имев вместе с тем возможности обнять его за плечи.       Не нужно было быть великим сыщиком: Шерлоком или Коломбо, чтобы осознать простую истину: он здесь лишний. Ясность этого не тронула, а ударила прямиком в солнечное сплетение, стоило Филу, тронув предварительно Илью за локоть, увлечь того за собой в самую гущу людей, не расслышав или не придав значения оклику Вика. Вик готов был поставить на первое, но и не стал исключать второе.        Парень замер лишь на мгновение, позволив толпе обтекать себя. Воздух гудел от голосов и смеха. Все эти лица — знакомые, полузнакомые и незнакомые — сливались в размытые акварельные пятна на фоне мигающих гирлянд. И только одно лицо не теряло чёткости. Оно было выписано ясно, с леденящей точностью, будто луч прожектора выхватил его из сумерек.       Вэлл.       Её русые волосы, собранные в тугую косу, мерцали в переливах разноцветных лампочек — тех самых, что он помогал вешать, стоя на шаткой стремянке и ловя её одобрительные кивки. Сейчас эти огоньки солнечными зайчиками играли в её прядях создавая иллюзию пшеничного поля. Уголки его губ сами собой дрогнули в судорожной улыбке, которая возникала всегда, стоило подумать о ней. Всего четыре буквы, а сердце уже замирало от восторга.       Он двинулся вперед, протискиваясь между спинам, ловя локтями такт чужого танца. Толпа напоминала встревоженный улей, но её фигура была его единственным ориентиром. Путеводной звездой. Свет, падающий сверху, мягким нимбом обрисовывал её макушку. Не Судьба — что-то более простое магнитом тянуло его сквозь шум.       Она стояла в голубом платье. Ткань, простая и выцветшая, облегала хрупкую фигуру, подчеркивая линию талии и острые углы ключиц. На бледной, почти прозрачной коже — атлас прожитых лет: синева под глазами, которые отец в минуты редкой нежности называл «поцелуями Луны», родинки, разбросанные по всему телу так, будто каждой выделилось особое место. Такое же правильное и спонтанное одновременно как переменная в уравнении. — Привет, — собственный голос прозвучал хрипло, сорвавшись на полуслове. Он перебил её. Глупо, неловко. Пальцы инстинктивно вцепились в грубую ткань собственной кофты, ища опору.       Она обернулась. На миг в её глазах мелькнуло раздражение — короткая тень, тут же смытая волной тепла, когда взгляд нашел его. Виктора. — Привет, — отклик был тише музыки, но прозвучал для него очень чётко. Четко, ясно, сквозь весь гул. Будто они вдвоем оказались внутри звуконепроницаемого пузыря.       Марина, стоявшая рядом, кивнула ему с легкой, понимающей усмешкой. Наклонилась к Вале, прикрыв предварительно ладонью её ухо, и что-то быстро прошептала. Вик видел, как пальцы Сафроновой сжали руку подруги. Говорят о нем? Но Валя лишь покачала головой, и в ответ Марина рассмеялась. Озорная искра промелькнула в глазах. — Не буду вам мешать! — бросила она на прощание, прежде чем раствориться в всеобщем празднике.       Валя же осталась, прислонившись спиной к стене, где обои давно отстали от бетона, обнажив шрамы штукатурки. В её пальцах — помятый бумажный стаканчик. — Хороший получился праздник. — Ага, — кивнул Вик, вставая рядом так близко, что ощущал исходящее от неё тепло. — Давно тут? — Да. Мы с Сеней пришли вместе. — А она где?.. — он начал, но его перебили. В её тоне прозвучала знакомая, сухая нотка: — Пьёт. А на неё делают ставки. Держит пари, что перепьёт Стаса. — Безрассудно, — констатировал Вик, но улыбка выдавала его. Он и сам не раз ставил на её невероятную выносливость. Арсения была буквально золотой жилой, которая разделило спорщиков на два лагеря: те, кто обожал её за это и ненавидел. Вик относил себя к первому. — Красивая мелодия, — Новикова прикрыла глаза, едва запрокинув голову. Горловина платья чуть сдвинулась, обнажая хрупкую линию шеи. И Вик смотрел, завороженный, отмечая игру света на её коже. — Ага, — выдавил он, понимая, что говорит отнюдь не о музыке.       Его взгляд, налитый таким откровенным обожанием, что до того, казалось, можно было дотронуться, должен был обжечь её. Но она лишь приоткрыла глаза, и в их глубине что-то дрогнуло. — Если хочешь... мы могли бы... — его пальцы, мозолистые от работы с металлом, нервно провели вниз по шее. — Хочу.       Он не помнил, как их взгляды сцепились. Просто в какой-то момент он уже тонул во глазах напротив. Их руки встретились — её ладонь, узкая и прохладная, скользнула в его. Просто. Совершенно просто. И от этой простоты перехватило дыхание.       Они двинулись к танцполу. Его шаги, вначале неуверенные, отдавались в висках глухим стуком. Цок-цок-цок. Каблук о дерево. Вокруг мелькали лица, тела, смех. Но всё это было теперь неважно. Размыто водой и смыто бликами гирлянд за острым, ясным силуэтом Валентины. Девушки вокруг, наверное, были красивы. Но Вэлл... Она была единственной. — Не бойся, — её голос прозвучал прямо у уха, тихо, но внятно. — Положи руки мне на талию.       И он послушно опустил ладони на её талию. Точное попадание. Будто нашел два недостающих элемента пазла, и картинка наконец сложилась. Вик всегда любил головоломки: тихий треск картонных деталей, запах старой бумаги, торжество от последнего, встающего на место фрагмента. И Вэлл была самой сложной и самой желанной из них. Каждый её взгляд, каждая интонация, каждое молчание — всё требовало расшифровки и тщательного анализа.       Он опустил взгляд на её губы. Бледные, чуть блестящие, они изогнулись в едва уловимой улыбке. Он поспешно поднял глаза, смущенный собственной дерзостью.       Их танец не был набором несвязных движений. Это была тихая беседа без слов. Её руки поднялись, обвили его шею, и пальцы коснулись затылка. В этот миг весь внешний мир — грохот апокалипсиса за стенами, скрип колючей проволоки, запах страха и гниющей надежды — отступили. Осталось только это: точка соприкосновения ладоней с тонкой тканью, ритм её дыхания, тихий и ровный, который он ловил, как самую ценную мелодию.       Пластинка сменилась. Но для Виктора музыка играла только здесь, в сантиметрах между их телами, в тихом шелесте её дыхания, которое он пытался читать, как священный текст.       Не так далеко кружились и другие актёры этого вечернего действа. Илья изучал лицо Марины, залитое мерцающим светом гирлянд. Синие, красные, зелёные блики плыли по её щекам, тонули в прядях волос, зажигали крошечные солнца в глубине её зрачков.       Марина коснулась лбом его ключицы. В его груди что-то оборвалось — пропущенный удар сердца. Прикосновение было… лёгким. Без подтекста. Без того леденящего напряжения, которое всегда следовало за любым касанием в его прошлой... Хотелось бы верить, что в прошлой жизни. По телу разлилась волна спокойствия, расслабляя каждый мускул, и он улыбнулся — тихо, почти невидимо, будто боясь спугнуть этот миг.       Он прижался подбородком к её светлым волосам, вдыхая запах пота и чего-то сладкого... Малины? И машинально, по старой, въевшейся в подкорку, привычке, начал сканировать пространство. Выходы, укрытия, угрозы — мозг работал на автопилоте. Так его внимание выхватило две мелькающие в толпе фигуры: Фил, с лицом, искажённым какой-то внутренней бурей, почти волочил за собой Арс. Они пробивались к выходу, и в каждом движении Фила читалось сильное напряжение. Илья не просто видел это. Он физически ощущал тот жар чужого гнева, исходящий от человека, подарившего ему кров. — Он злится на меня? — выдохнул он прямо в волосы Марины, и его шёпот едва пробился сквозь музыку.       Она отстранилась, всего на сантиметр, чтобы увидеть его лицо. Взгляд Ильи был прикован к удаляющимся спинам. — Что ты, Илюш? Нет.. — Он уходит. С вечеринки. — Один? — С Арс.       Марина тихо фыркнула — тот самый смешок, каким взрослые реагируют на детскую наивность. Она склонила голову набок, и её глаза блеснули озорной искоркой. — Никому ни слова, но я подозреваю, что между ними что-то есть!       Илья медленно перевёл на неё взгляд, брови взлетели вверх от неожиданности. Эта мысль казалась абсурдной. Фил и Арс? Нет, это было… неправильно. Невозможно. — Правда! — прошептала она ещё таинственнее. — По-моему, из них вышла бы отличная пара.       Илья сжал губы. Где-то глубоко внутри, в самом укромном уголке, который он тщательно охранял, кольнула обида — нелепая и такая... Неправильная. — Странно, — его голос прозвучал приглушённо, с невольной ноткой разочарования. — Он не рассказывал об этом…       Его слова потонули в мощном ударном ритме новой песни. Марина, поймав такт, отпрянула и танцевала уже не с ним, а рядом, оставив его наедине с горьким осадком на душе. Да, танцевала она уже не с ним. Нет, совсем, нет. Она танцевала рядом. *+: ｡. ｡

▄︻デ══━一

₊˚⊹ ࿔

      Бег начинался с хлюпанья – сперва редкого, затем частого, барабанящего в такт ударам сердца. Лужицы взрывались под подошвами, швыряя в темноту брызги, холодные и резкие, как осколки разбитого стекла. Фил не бежал – его несло. Ноги действовали сами, помимо воли, повинуясь глухому безрассудному импульсу, который тянул его обратно, как крючок удочки, на который выпала участь наткнуться любопытной рыбешке.       Он мог оступиться, рухнуть лицом в эту осеннюю геволь. Сломать руку. И это бы его остановило.        Но удача – капризная и непостоянная спутница – на этот раз не отвернулась. Только ветер, ледяной и беспощадный, хлестал по лицу, отбивая одну за другой пощечины, и кричал "Опомнись!", вырывая из глаз невыплаканные слёзы и спутывая мокрые волосы.       Он не видел домов, не слышал доносящейся из школы музыки. Весь мир сузился до туннеля, на другом конце которого мерцал свет из окон приближающегося здания. Ветер выдувал из головы мысли, оставляя лишь пульсирующую потребность увидеть. Убедиться. Прикоснуться.       А на балконе самого высокого здания в этой деревушке спиной к общему веселью и, одновременно, лицом к нему же сидела девушка. За её плечом, нарушая тишину забвения, рождались гитарные переборы. Пальцы пленника скользили по струнам – сначала робко, потом увереннее, будто понимая, что пистолет лежит в ножнах, а палец на спусковом крючке сейчас занят другим. Это была своя игра на выживание: тихая, нервная, с правилами, известными только двоим.       Кира не всхлипывала. Дыхание её было прерывистым, но ровным, грудная клетка вздымалась в чётком, вымуштрованном ритме. Она просто смотрела вниз, стирая с ресниц влагу тыльной стороной ладони – резким, почти злым движением. Сильная. Она была сильной. А тот, кто играл сзади, уже был призраком. Что он мог рассказать? Кому? Гитара звенела в ночи, а её пальцы сжимали холодный металл, пока чужие бродили по грифу.       Фил упёрся взглядом в школу. В окна, за которыми пульсировали пятна дискотечного света – синие, красные, желтые, зелёные. Цвета праздника, который для него обернулся пыткой.       В памяти всплыл крайне неприятный образ: её ладонь, тёплая и уверенная, обхватывает руку, на тыльной стороне которой разбросаны веснушки. Он идёт следом, как пёс на поводке, кутаясь в подаренную куртку, в её запах. «Ну, пошли!» – и Илья... Его Илья покорно шагал, пряча в вороте дрожь, не от холода, а от стыда за собственную покорность.       Тем временем в здании, ставшим сборником трагедии и счастья по-прежнему звучала музыка.       Шаг, второй, третий — их тела вращались в ослепительном водовороте из разноцветных огней. Воздух становился плотным от множества чужих голосов, но для Виктора существовал лишь один звук — редкие смешки Валентины. Она парила в его руках, совсем уж невесомая, будто голограмма из книг о далёком, технологическом будущем, которое так и не наступит. И это было настоящее чудо. Он, который спотыкался о собственные ноги в мастерской, который годами прятал взгляд за стеклами очков, сейчас вел ее в танце.       И все это время он не мог оторвать от нее глаз. Не мог и всё. В ее глазах, где спрятался Изумрудный Город, ждавший Элли с Тотошкой, дрожали огоньки, подобно далеким звездам. В них было столько жизни — той самой, которую он собирал по винтику в своих механизмах, но никогда не мог воссоздать. — Хоть бы на пол посмотрел, ради приличия, — ее голос выдернул его из оцепенения.       Она прищурилась, и уголки ее губ дрогнули в знакомой ухмылке. Эта усмешка действовала на него безотказно. Вик почувствовал, как жар разливается по шее, подбираясь к самым скулам. Он стыдливо опустил взгляд. — Прости...       В этот момент он и правда был похож на щенка, которого отругали за погрызанные ботинки. Валя, должно быть, поэтому и не сдержала ухмылки. — Знаешь, Кира как-то рассказывала, — начала Новикова, снова дразня его, и её пальцы чуть сильнее сжали чужую ладонь, — что если мужчина дольше десяти секунд не отводит глаз, он либо хочет что-то продать, либо поцеловать. — «Ей сна нет от французских книг, а мне от русских больно спится». — Грибоедов? — в ее взгляде промелькнуло привычное одобрение.       Сменкин лишь кивнул, чувствуя, как под воротом кофты Фила выступает предательская испарина. Знания были его щитом, его языком, куда более понятным, чем этот опасный, зыбкий мир субтективных взглядов. — И все же, Виктор, — она наклонила голову, и прядь волос скользнула по ее щеке, — Вы не ответили на вопрос. Правда ли это? — Я плох в психологии, — пробормотал он, и слова показались ему невероятно глупыми. — Уходите от ответа, Виктор, — прошептала она, и его полное имя прозвучало слишком уж интимно. Каждый раз, когда она его так называла, в нем пробегал странный ток — гордость. Он - особенный.        И вновь, будто желая удостовериться всё ли на своих местах, Вик скользнул к её губам. Они были слегка приоткрыты, окрашенные в красноватый оттенок, и он с болезненной четкостью представил, какими они должны быть на ощупь. Он резко поднял глаза, но было поздно — она уже поймала его. Конечно. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, Витя. И вот он почувствовал себя этим самым наивным мышонком, который попался прямо в когти кошки. Её взгляд был изучающим, заинтересованным, будто она разглядывала сложный, но от этого не менее интересный чертеж. — Не понимаю, о чем Вы, — выдавил юноша, пытаясь втянуться в игру, где можно отгородиться формальностью и маской невозмутимости.       Валя в ответ лишь хихикнула. Сперва тихо, сдержанно, а потом ее смех вырвался наружу — легкий, серебристый, похожий на перезвон крошечных хрустальных колокольчиков. Он завораживал. Она завораживала. Растворял в себе все его осторожности и страхи. Вик слушал, загипнотизированный, и потерял бдительность всего на миг.       Но этого мига хватило.       Она ловко выскользнула из его рук, но прежде чем он успел понять, что происходит, ее пальцы снова обхватили его ладонь — уже не для танца. — Ты куда? — выпалил шатен, спотыкаясь за ней, и шагая, когда она уверенно повела его через толпу, прочь с танцпола, в сторону затемненных коридоров школы.       Девушка не оборачивалась. Её голос донесся до него шепотом, который он скорее почувствовал, чем услышал: — Хочу кое-что проверить.       И Вик не спросил больше ни слова. Любопытство горело в нем ярким пламенем, но его затмевало другое — слепое, безоговорочное доверие. Он шел за ней по скрипучим половицам старого дома, в тень, куда не долетали ни музыка, ни смех. Согласный на все. На любое ее «кое-что». Мир существовал в тепле ее руки. Остальное же тут же перестало существовать.       Дверь распахнулась с таким грохотом, что на миг заглушила музыку. Несколько пар глаз возле входа уставились на него – взгляды, полные недоумения и лёгкого брезгливого любопытства к нарушителю общего веселья. Сумасшедший. Да, он и сам это знал это. И сам готов был наградить себя ненавистью раза в три объемнее всей той, что испытывал за всю жизнь.       Филипп нырнул в толпу, отталкивая тела, не извиняясь. Искал оранжевый. Макушку, прядь, мелькнувший в луче света медный отблеск. Мальчик-закат. Его закат. Его конец.       Обзор сверху. Нужно подняться выше.       Этому его научил патруль.       Лестница. Он взбежал по ней, не чувствуя ступеней под ногами, и рухнул на верхнюю площадку, прислонившись лбом к холодным перилам. Он щурился, вглядывался в мельтешение теней, пытаясь поймать знакомый силуэт, уловить рыжий блик.       Где-то внизу, под аккорды другой, незнакомой песни, Илья шёл рядом с Мариной. Он поднял голову, глядя на звёзды, проглядывающие сквозь разрывы в облаках. — Скажи же, что у нас тут красиво!       Он обернулся. Лунный свет падал на её лицо, и в её улыбке было столько безмятежности, столько принятия этого уродливого мира, что его собственные губы непроизвольно потянулись в ответ. — Очень, – согласился он, и это была не вежливость. Правда. Самая настоящая.       Их пальцы, сплетённые почти сразу, как они начали движение, вновь разомкнулись. От внешнего мира их отделяла только дверь — неплотно прикрытая, она скрипела на ржавых петлях. Дерево, разбухшее от сырости и времени, не смыкалось до конца, оставляя в щели желтоватую полоску света из коридора.       Виктор прислонился спиной к стене и уже не двигался, боясь спугнуть хрупкое равновесие этого мгновения. И просто смотрел на неё.       На Вэлл.       Она была для него чудом. Не громким, подобно пирамидам в Египте, которые ему не суждено увидеть, а подобным чуду хрупкого побега, пробившегося сквозь асфальт. Чудом уцелевшей фрески в разбомбленном храме.       Он помнил. Отчётливо, до мурашек на коже, помнил их первую встречу.       Не речь Баквита, и не шок всего Энвелла. Он помнил её. Маленькую, похожую на дикого зверька. Она вцепилась в одного из «Героев» — кажется, тогда это был Андрей, отец Сени, но Вик не был уверен, ведь имел крайне плохую память на лица — так, что побелели костяшки на её детских пальцах. Она не плакала. Её глаза, огромные, цвета молодой листвы, были абсолютно сухими. В них не осталось слез. В них плавала лишь животная паника.        И шрамы. Уже на тот момент было видно, что им не день и даже не неделя, а несколько месяцев. Будто выжженные калёным железом узоры, они опаясывали её шею, выглядывая из-под ворота потрёпанной кофты и продолжаясь на тонких запястьях, заканчиваясь у правого виска. Тогда Виктор, сам ещё будучи ребенком, впервые испытал столь леденящий ужас: как на коже вообще может поместиться столько намеренной жестокости?       Сейчас эти раны затянулись. Они превратились в бледные, почти перламутровые рельефы на её коже. Клеймо. Напоминание об ужасах, которые ей пришлось пережить.       И Валя не пыталась их скрыть или забыть. Она научилась жить с ними, дышать сквозь них, как дышат сквозь старую, ноющую боль в непогоду. Но рассказывать о том, что за этими линиями, о том, что или, вернее, кто их нанес, она не могла. И Вик никогда не спрашивал. Ведь Валя сама расскажет, когда будет готова. И это молчаливое понимание было ещё одной формой его любви. — Ты хотела что-то проверить, — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, нарушая негласную тишину. Он не спрашивал — он угадывал, ловя её неуверенный, вопросительный взгляд.       Валя сделала шаг вперёд. Пространство между ними сократилось до расстояния вздоха. Он почувствовал лёгкость её прикосновения — сначала ладони легли ему на плечи, будто проверяя, реально ли он стоит здесь, а затем поднялись выше. Кончики пальцев коснулись его щёк, скользнули к вискам, задержались там, будто пытаясь нащупать ритм его мыслей. — Ты не такой, как другие парни в нашем лагере, Вик.       Её слова повисли в воздухе. Внутри у него что-то ёкнуло — старый, знакомый укол тревоги. «Не такой». В его голове тут же всплыли обрывки чужих шуток, косых взглядов: «ботаник», «слабак», «живёт в своём мире». Он замер, стараясь не выдать дрожью мышц на лице тот холодок, что пробежал по позвоночнику. Но он продолжал смотреть на неё, в эти зелёные, сейчас такие ясные и сосредоточенные глаза.       Он слушал. Внимательно, забывая дышать, следя за каждой тенью на её лице, за каждым движением губ.       Она молчала, смущённо опустив взгляд на пуговицу его рубашки, а потом снова подняла его.       Запнулась, будто внезапно разучившись говорить. Слова, такие простые и такие сложные, застряли в горле. Это колебание, эта хрупкая пауза были для Виктора прекраснее любой уверенной речи. Потому что они были искренними.       И тогда она сделала ещё один, решающий шаг. Не в пространстве комнаты. Между ними. В её глазах, таких близких теперь, он увидел не вопрос, а тихое, твёрдое решение.       Виктор почувствовал, как мир вокруг теряет чёткие границы. Все звуки отступили, превратившись в белый шум. Всё его существо сфокусировалось на точке соприкосновения её ладоней с его кожей, на её дыхании, смешивающемся с его собственным.       Он инстинктивно склонил голову.       Слова были лишними.       Сзади, из тёмного коридора, ведущего в группы средних классов, донёсся сдавленный смешок. Знакомый. Девичий. Её.       Фил вскочил, как от удара током. Кровь ударила в виски. Он замер, вслушиваясь. А потом осторожно, не отдавая отчёт своим же действиям, поплелся, словно во сне, на этот звук. Ноги были ватными, каждый шаг давался с нечеловеческим усилием.       Одна из дверей в коридоре была прикрыта. Щель, съедающая полоску света. Он прильнул к ней, затаив дыхание. Как животное, выслеживающее добычу. От этого осознания в горле поднялась тошнотворная волна стыда. Он прятался. Подглядывал. Снова.       В груди рождается уродливым сорняком странное чувство дежавю. В голову бьют навязчивые мысли, сковывая движения. .       Грудь Вэлл вполную прилегала к груди Виктора, чьи ладони обвивались вокруг её талии так крепко, будто отпустив, он потеряет её навсегда. Словно она могла раствориться, осесть подобно пеплу, улететь, превратившись в насекомое. В бабочку.       Девушка же оставила одну ладонь у основании шеи партнёра, а вторую положила на его щёку, приглаживая большим пальцем скулу.       И воображение, верный союзник боли, подменило картинку. Рыжие волосы вместо тёмных. Голубые глаза вместо зелёных. Пышная фигура Марины вместо долговязой Валентины. Илья. Илья целует Марину. Илья смотрит на неё так, как никогда не смотрел на него. С желанием. С отдачей.       Фил отпрянул от щели, будто его ударили по лицу. Он не мог оторвать взгляда от грязного пола под ногами. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Он должен был радоваться за Вика. Ликовать. А вместо этого грудь разъедала чёрная пустота, заполняемая лишь одной едкой мыслью: как же просто, когда ты любишь того, кого положено. Когда мир тебя не называет больным ублюдком за саму мысль об иной любви.       Дверь за его спиной с лёгким стуком захлопнулась, вероятно, потревожив пару внутри. Фил отшатнулся к окну, выставив вперёд дрожащие руки. Ладони подрагивали мелкой, неконтролируемой дрожью. — Чёрт, — вырвалось у него хриплым шёпотом. Он накрыл лицо руками, вдавив пальцы в закрытые веки, пока не вспыхнули искры. — Чёрт, чёрт, чёрт...       Нужно было заглушить это. Выключить мозг. Сейчас же.       Взгляд, блуждающий в отчаянии, упал на окно. За стеклом, вдалеке, над крышами тёмных домов, висел бледный, почти прозрачный шлейф дыма. Кто-то разжёг костёр. Или курил.       Сигарета. Яд, завёрнутый в бумагу. У него был шанс раздобыть его у двоих: у Виктора, который сейчас был недоступен, или у....       Сеня.       Она. Она могла вытащить его. Снова.       Он оттолкнулся от стены и ринулся обратно в зал. Лица мелькали, как в калейдоскопе – размытые, безразличные, чужие. Все до одного. Ему нужно было найти только одно. Одно знакомое лицо с разноцветными глазами. *+: ｡. ｡

▄︻デ══━一

₊˚⊹ ࿔

      Увидеть дом Марины было... странно. Все эти дни, в уголках сознания, где прятались его страхи и робкие надежды, Илья рисовал её обитель как нечто неземное. Остров из света, парящий над грязью этого давно забытого самим Богом мира, окутанный тишиной, какой бывает в старых храмах, где пылинки танцуют в луче из-под купола. Место, где жила сама Доброта, нетронутая, ясная и наивная, как первый луч солнца после долгой пурги.       Реальность нанесла сокрушительный удар — приятный и парализующий одновременно. Обычный одноэтажный дом с потемневшей от времени обшивкой, уютно притулившийся меж таких же соседских строений. Краска слезала лохмотьями, обнажая серый кирпич. Однако его всё-таки окружал живой барьер — плотные заросли кустарников, грядки с поблёкшей, но упрямой зеленью, деревянная арка, опутанная хмелем. Это был отнюдь не небесный замок. Уголок, отвоеванный у забвения и тщательно оберегаемый. И этот контраст между вымыслом и явью вызвал в Илье тот самый детский, щемящий диссонанс — осознание, подобное тому, что у твоей мамы есть собственная мама.       Переступить порог этого двора было равносильно шагу в православную церковь, когда ты - мусульманин. Он чувствовал себя незваным гостем. Он, чья кожа и одежда пропитаны смрадом внешнего мира — кровью и грязью сточных вод и дорог, шёл сюда, ведь его позвали. Сюда. Его. Каждый звук, который он издавал — шорох подошв по гравию, скрип калитки — казался ему оглушительным кощунством. Раздеваясь в крохотной прихожей, где пахло резиной и сушёной мятой, он ловил себя на мысли: пути к отступлению больше нет. Дверь за его спиной была уже не выходом. Это была точно такая же стена, но лишь со сладкой иллюзией выбора.       И тут, как вспышка фонаря в кромешной тьме, в голове, среди гущи тревог зародилась новая, немыслимая мысль. Тихая, но такая настойчивая. «А что, если… не бежать? Что, если эта дверь — не ловушка, а граница в новую жизнь?» Она была опасной в своей простоте и ослепительной привлекательности. Эта мысль была сладким ядом, и он спешил выплюнуть её, пока не отравился надеждой. — Не волнуйся, — голос Марины вернул его в коридор, залитый мягким светом из кухни. — Родители дома. Они… они хорошие. Я вас познакомлю.       Дом встретил его не просто теплом, какое вызвало бы любое другое помещение, нет. Запах старого дерева, воска для полов и чего-то сладковатого, пряного — корицы или гвоздик — здесь жили. Это был чей-то дом. Дом Марины. Воздух был тихим и устоявшимся. Таким, что хотелось дышать полной грудью. На стенах — выцветшие фотографии в рамках, на подоконнике — горшки с геранью, чьи красные соцветия горели, как крошечные маяки. — Мама раньше была кондитером, а папа — пекарем, — начала Марина, словно прочитав его немой вопрос о происхождении этого уюта. Она остановилась, глядя куда-то в сторону кухни, и её лицо озарила тёплая, чуть грустная улыбка. — Папа каждый день приходил к ней в кондитерскую. И каждый раз у него находился повод — то день рождения коллеги, то удачная сделка… Любой предлог, чтобы купить у неё коробочку трюфелей и улыбнуться. Он был таким неуклюжим в своих уловках.       Она подняла глаза к потолку, будто вглядываясь в ту, далёкую и невозвратную реальность. — Мама поняла это сразу. Но сделала вид, что верит. Потом просто протянула ему бумажку со своим номером. Сказала: «Чтобы в следующий раз не придумывать историю. Просто позвоните, я испеку торт заранее». Им… им очень повезло, — голос её дрогнул, стал тише. — Они закрывали смену вдвоём в ту самую ночь, когда всё началось. Вместе. Им не пришлось искать друг друга в аду.       Илья кивнул, чувствуя, как в горле встаёт ком. Его собственная история не знала таких светлых прелюдий. Его родители нашли друг друга не среди ароматов ванили и шоколада, а в гуще страха, в кромешной тьме подвалов, скрепив союз не любовью, а животной необходимостью выжить. Их история была не романом, а кратким, жестоким отчётом, оборванным слишком рано. Он потупил взгляд, чтобы скрыть внезапную влагу на глазах.       Марина стремительно метнулась вперёд, едва завидев в дверном проёме кухни широкую спину. Её босые пятки мягко застучали по паркету. Она впорхнула в комнату и обвила мужчину за талию, уткнувшись лицом в его футболку. — Привет, папуль! — Привет, солнышко, — раздался низкий голос, полный такой безмятежной нежности, что у Ильи свело живот. Мужчина — настоящий медведь в человеческом облике, с руками, привыкшими месить тесто, — повернулся и ладонью, размером с лопату, нежно погладил дочь по волосам.       Илья замер у порога, превратившись в статую. Его пальцы судорожно сжали шов на джинсах. Вера в то, что его терпят здесь, испарялась с каждой секундой, становясь тоньше паутины, холоднее утреннего ветра. Он ждал взгляда — оценивающего, подозрительного, враждебного. Ждал, когда маска гостеприимства упадёт.       Мужчина поднял глаза на гостя. Тёмные, глубоко посаженные глаза под нависшими бровями изучали его не спеша, внимательно. В них не было ни злобы, ни страха — лишь спокойное, человеческое любопытство. Нахмурившись, он, казалось, принюхивался к атмосфере, которую принёс с собой этот худой, испуганный юноша. — Ты… Илья, да?       Илья сглотнул. Звук собственного горла показался ему неприлично громким. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       Мужчина медленно, будто обдумывая каждое движение, выпрямился. И тут его лицо изменилось. Морщины у глаз разгладились, углы губ поползли вверх, открывая добродушную, широкую улыбку, которая преобразила всё его суровое лицо. — Что ж… Добро пожаловать в «Энвелл», — произнёс он, и его голос зазвучал по-новому — тёплым, бархатным баритоном, в котором звенела неподдельная искренность. — Рад, что ты с нашей Маринкой подружился.       От этого немыслимого принятия в Илье что-то надломилось. Где-то в глубине, на подкорке, выросшей в казарме «Воронов», тут же отозвался контрастный образ: такие же здоровяки в засаленных тельняшках, с татуировками на сбитых кулаках, давящие гоготом, ломающие кости «салагам» забавы ради или для поддержания «порядка». Люди, для которых доброта была слабостью, а улыбка — лишь оскалом перед ударом. Этот же человек… он был иным. Мирным. И в этом заключалась самая пугающая загадка. Притворство? Игра для дочери? Или… такое бывает на самом деле? Илья затерялся в лабиринте собственного недоверия, не зная, какому из голосов в голове верить. — Спасибо, — промямлил он наконец, и это слово вырвалось глухо, будто пробивая слой льда в его гортани.       Он не заметил, как Марина, скользнув от отца, оказалась рядом. Пальцы мягко обвили его предплечье, и тут же висок её уперся в его плечо. — Папуль, — её голос прозвучал чуть капризно, по-детски умоляюще. — Можно, Илья у нас… ванну примет? Боюсь, Сергей Иванович...Черных… ну…       Отец взглянул на дочь, потом перевёл взгляд на Илью. В его глазах мелькнуло понимание — не просто согласие на просьбу, а глубокое, печальное понимание всего, что стояло за этими словами: клеймо «чужака», настороженность людей, страх в глазах этого парня. — Конечно, дочуль, — просто сказал он, отряхивая ладони о фартук. — Сейчас всё подготовлю. Вода как раз нагрелась.       Он развернулся и зашагал вглубь дома, и Илья был уверен: пол под его ногами задрожал. Парень проводил его взглядом, и в тот миг, когда широкая спина в дверном проёме на мгновение заслонила свет, в его сознании всплыл другой силуэт. Чужой, зловещий: кожаная куртка с выцветшей нашивкой неизвестного ему клуба, плечи, вздымающиеся от грубого хохота, запах табака и пота. Фантом прошлого, вставший на пути к теплу. Сердце Ильи рванулось в дикую, бешеную пляску, ударяя о рёбра, будто пытаясь вырваться наружу. Он сжал губы до побеления, заставив себя опустить глаза, уставиться в трещинку на полу. Не здесь. Это не здесь. — Всё будет хорошо, Илюш, — прошептала Марина, и её дыхание коснулось его щеки.       А потом он почувствовал это... Мягкость её губ на своей щеке. Миг, растянувшийся в вечность. Илья зажмурился, вжимаясь в это прикосновение. Внутри него, в самой глубине, где вечно бушевала метель страха, наступила тишина. Внезапная и оглушительная.       Он сделал глубокий, дрожащий вдох, а потом медленный, очень осторожный выдох. Воздух в лёгких больше не горел. Он был просто воздухом. Тёплым. Домашним.       Всё будет хорошо. Всё хорошо. Всё...       Он скользнул в ванну, а мир сузился до белизны фарфора под ним. Вода обжигающей волной накатилась на бедра, живот, грудь, заставив перехватить дыхание. Илья замер, позволив этому болезненному теплу проникнуть до самых костей, сковывавших его с утра. По всей коже, в местах, где асфальт и когти веток оставили свои сине-багровые автографы, зашипело. Он втянул воздух сквозь стиснутые зубы — резкий, свистящий звук, нарушивший долгожданную тишину.       Постепенно, с каждой секундой, тело начало сдаваться. Напряжение свинцовой тяжестью медленно рассасывалось, уступая место усталости. Это было странное чувство — не просто чистота, а импровизация неприступного кокона. Здесь, в этой прямоугольной белой клетке, наполненной паром, не было взглядов, ожиданий, прошлого. Только пар, обжигающий легкие, прерываемый мерным стуком капели из недозакрученного крана, и тепло, обволакивающее, забытым чувством безопасности.       Илья медленно открыл глаза. Вода, сделавшаяся чуть мутной, была ему по грудь. Он посмотрел вниз, на свое тело: бледное, почти прозрачное в этой влажности, усыпанное россыпью медных веснушек. Они казались теперь не пятнышками, а тенями, отброшенными на мрамор хрустальным светом. Кожа под водой постепенно розовела Оживала. Он сосредоточился на дыхании: вдох — грудная клетка приподнималась, слегка нарушая зеркальную гладь, выдох — вода ласково обнимала ее снова. Ритм становился ровнее, глубже. Сердце, еще недавно колотившееся где-то в горле, теперь отстукивало свой размеренный марш. И Илья с радостью считал эти удары.       Пальцы сами потянулись к векам. Кожа там сморщилась от влаги, стала чужой, бугристой. Он представил червей, копошащихся в сырой земле, и резко отдернул руку. Гадство.       Взгляд снова упал на воду, пытаясь поймать цельное отражение. Проступили черты, которые он ненавидел. Мягкий овал щек, делающий его более женственным. Губы, которые называли чувственными. Эти глаза — янтарные, теплые, «как мед». Ложь. Это были глаза жертвы, пустые и настороженные. Он ненавидел свой взгляд. Ненавидел волосы — рыжие, мягкие, пушистые локоны, за которые так удобно было хвататься. Он машинально накрутил одну прядь на палец, и знакомое движение вызвало не успокоение, а приступ тошноты. Это был жест покорности, девичий, слабый. Не его.       И тогда, поддавшись внезапному, слепому порыву — не желания очиститься, а желания стереть — он зажмурился, набрал в легкие остатки воздуха и с силой погрузил лицо в воду.       Тишина. Давящая, барабанящая в висках.        Воспоминания нахлынули не словами или их обрывками. Ощущения. Игла. Лопатки. Боль. Грубые прикосновения, оставлявшие синяки на этой самой бледной коже. Фарфорой. Конечно. Фарфоровой ведь фарфор легко разбить. Запах пота, табака. Соленый привкус на губах, и хотелось бы верить, что это вода, но реальность была куда отвратительнее. Он представлял, как вода заполняет рот, горло, легкие, смывая всё это. Как она вымывает изнутри ту грязь, что въелась глубже, чем любые пятна. Пятна окровавленной бесчеловечности.       Легкие взорвались огненной болью, требуя воздуха. Животный ужас, неопровержимый и столь же древний, сжал диафрагму. Илья дернулся, вынырнул с хриплым всхлипом, отчаянно хватая ртом липкий, насыщенный паром воздух. Слабость. Опять эта проклятая слабость, это тело, отказывающееся подчиняться его воле даже в таком малом — в желании исчезнуть. Он закашлялся, и каждый спазм отдавался болью в груди. — Илюш, всё хорошо?       Голос Марины за дверью прозвучал как удар хлыста по сырой коже. Он вздрогнул, инстинктивно съежившись, хотя дверь была заперта.       Что же ты наделал? Хотел её слез, да? Какой же ты эгоист, Илья. Эгоист. Только о себе ты и думаешь. — Да! — его собственный голос сорвался. Он сглотнул, пытаясь выдавить нормальный тон: «Да. Я в порядке». Звучало так же лживо, как и в первый раз.       Руки дрожали, когда он потянулся к куску мыла. Касаться себя было пыткой. Каждое движение мочалки по коже — не очищение, а инспекция. Вот шрам от пореза, вот след от веревки на запястье, вот место, где синяк уже сошел, оставив лишь призрачную желтизну. Он тер, пока кожа не закраснела и не загорелась, пытаясь стереть не грязь, а память. Он хотел содрать с себя этот верхний слой, обнажить что-то новое, нетронутое, свое.       Пальцы нашли ямку у основания горла — ту самую, хрупкую впадинку. Он надавил. Не сильно, но достаточно, чтобы перехватило дыхание. Острая, живая боль.       ...Живая. Значит, жив. В этом был смысл: пока ему больно, пока это тело может чувствовать что-то, что он сам ему причиняет, оно еще хотя бы частично принадлежит ему. А не им.       Выходить было страшнее, чем погружаться. Подняться — значит снова увидеть себя целиком в зеркале, затуманенном паром. Вода, уже холодная, отступала с тела ручьями, оставляя поля мурашек.       Когда он был совсем ребёнком, мама говорила: "Если тебе страшно, то просто закрой глаза. И страх исчезнет". Но Илья не мог закрыть глаза. Ведь тогда вместо капель на теле появится то, о чем нельзя говорить. О чем нельзя даже думать.       Черная футболка, которую дал Фил, поглотила его. Ткань была грубоватой, пахла пылью и... Филом. Ее мешковатость была подобно панцирю: скрывала линии плеч, очертания торса, делала его бесформенным. Невидимым.       Илья застыл на пороге, будто ему предстояло перешагнуть границу ада и рая. Его прошлое пахло порохом, оставляя под языком привкус железа. Крови. Здесь воздух был другим – сладковатым, пропитанным ароматом засохших лепестков и старой бумаги: книги в белом шкафу, который под тяжестью времени покосился в сторону окна.       Розовые стены шептали о мире, где не было места грибницам, стонам зараженных и взрывам. Они были испещрены следами исчезнувшей нормальности: яркие постеры с полустёртыми лицами музыкантов, трещины, заклеенные детскими наклейками в виде звёзд и единорогов, фантастический хаос из фотографий, приколотых словно бабочки к пробковой доске. Снимки с полароида, лежащего на том же белоснежном комоде, запечатлели улыбки, гримасы, объятия – целый музей простых человеческих радостей, от которых у Ильи свело желудок. Он видел подобное только на развалинах, среди груд мусора. Изображения, порванные и давно потерявшие всякий смысл. Смотреть на людей в них - всё равно что заглядывать в глаза мертвецу.       Шершавые половицы Марины издали тихий, жалобный скрип. Она, не оглядываясь, направилась к кровати-великану из светлого дерева, чьи резные столбики упирались почти в потолок. Когда она опустилась на край, массивная конструкция ахнула, приняв её вес. Его взгляд утонул в бирюзовых простынях, вздыбившимся мягкими волнами. Цвет был настолько ядовито-нежным, таким вызывающе чистым, что казался насмешкой. Такой цвет не должен был выжить. Он был как забытая мелодия из радиоприёмника – красивой, и от этого же чертовски жуткой.       Марина повернулась к нему. Губы изогнулись в дружелюбной улыбке. — Садись, — её голос был ласковым. Ладонь издавала приглушённые, уютные хлопки кожи об одеяло.       Илья кивнул и сделал осторожный шаг вперёд, какой делает охотник, не желающий спугнуть жертву. Казалось, его босые ступни оставляют на светлом полу невидимые грязные следы. И их же невидимая линия стремилась прямо из Вороньего Гнезда. Он поднял взгляд, желая отвлечься.       Игрушки. Их было целое племя. Плюшевые медведи с потёртыми носами и стеклянными пуговицами-глазами смотрели на него с молчаливым укором, будто спрашивая: «Что ты здесь забыл?». Посеревшие кролики, когда-то белоснежные, прижимались друг к другу, словно пытаясь защитить хозяйку от вторжения чужака. Взгляд Илья скользнул выше, к потолку, где искусственная лоза с пыльными листьями плела свой незатейливый узор. Это была декорация к пьесе, в которой у него не было роли. — У тебя здесь... просто невероятно, — голос сорвался у него с губ, хрипловатый от непривычки говорить комплименты. Он сглотнул, пытаясь придать словам твёрдость. — Красиво.       Марина засияла. Илья осторожно опустился рядом. Пружины матраса мягко прогнулись, приблизив его бок к её бедру. Слишком близко. Невыносимо близко. В его мире так близко подпускали только для удара или чтобы украсть последний паёк.       Мизинец Марины коснулся его собственного, лежащего на коленях в мёртвой, скованной позе. Лёгкое, вопросительное прикосновение. Илья не дёрнулся. Он замер, чувствуя, как по этой точке контакта растекается волна странного, забытого тепла, которое он чувствовал всякий раз, когда Марина была рядом... И он, даже если бы захотел, не мог бы дать определения этому чувству. Она обвила его палец своими – осторожно, будто боялась спугнуть. — Спасибо. Мне... помогали, — её голос вернул его в комнату. — Алина, Сеня... Кира говорит, что всё это хлам.. Что... в нашем мире нет места глупостям. Но я думаю, — она замолчала, и её пальцы чуть сжали его. — Я думаю, мы должны не выживать, а жить. Иначе зачем всё это?       Илья молча кивнул. Внутри него бушевала буря. Его логика, выкованная в казармах, кричала: «Она наивна! Она не выживет!». Но что-то другое, маленькое и давно похороненное под ударами самых родных людей, тихо шептало: «А что, если она права?». Он не нашёл слов для этого спора, поэтому просто повернул голову к окну, за которым царила привычная, понятная тьма. Единственное что было понятно ему сейчас       Но в комнате было светло и тихо. И в этой тишине, впервые за долгие, долгие годы, он почувствовал не просто передышку между боями. Это ощущение... Ощущение дома накрыло его тёплым одеялом. Воздух больше не резал лёгкие лезвием тревоги. Жестокая, беспощадная зима внутри него, казалось, отступила на один шаг, уступая место хрупкому, немыслимому проблеску весны.       Его щеки коснулось что-то мягкое. Её пальцы. Они не требовали, не угрожали. Они просто касались, исследуя линию скулы, едва заметный шрам у виска. Илья позволил голове повернуться навстречу, и мир сузился до двух точек: её голубых глаз, цвета незабудок. В них не было ни жалости, ни страха, только тихое, сосредоточенное внимание. — Всё хорошо. Ты в безопасности.       И он улыбнулся. Это было непроизвольно. Уголки губ сами дрогнули, отвечая на свет в её взгляде. Его рука поднялась, накрыла её ладонь, прижатую к его щеке. Кожа на коже. Простое, немыслимое чудо. — Да... Всё хорошо.       Взгляды их сплелись, создавая невидимый узел. Тиканье часов на комоде вдруг стало оглушительно громким, отмеряя последние секунды старой жизни.       И тогда расстояние между ними исчезло. Их губы встретились.       Для Ильи мир перевернулся. Это не было похоже ни на что из его опыта. Это была не атака, не захват, не проявление власти. Это была нежность – чистая и оглушительная. Она обволакивала его, как тёплый туман, растворяя в себе осколки льда, веками копившиеся в груди. Вкус её губ был сладким, с лёгкой горчинкой чая, а запах – смесью мыла, полевых трав и чего-то неуловимого, сугубо её. Он почувствовал аромат спелой малины, тёплой на солнце, и дикого мёда – аромат жизни, которой он никогда не знал.       Марина отвечала ему той же медлительной, изучающей лаской. Её ладонь скользнула с его щеки на плечо, задержалась там, ощупывая напряжённую мышцу, а затем поползла вверх, к шее, вновь к лицу, будто она слепой и пытается запомнить его черты. Потом она обняла его – крепко, по-детски, зарываясь лицом в его шею.       Илья стоял на месте, парализованный. Его руки висели плетьми. Куда их деть? Обнять в ответ? Это казалось слишком смелым, для такого труса как он. Положить на её спину? Он боялся, что его грубые, изуродованные пальцы испортят тонкую ткань её пижамы, опошлят её святой образ.       Их равновесие нарушилось, и они, не разрывая объятий, мягко рухнули на бирюзовое море простыней. Матрас принял их с новым тихим вздохом. Марина лежала рядом, её лицо было так близко, что он мог сосчитать каждую ресницу. Она улыбалась – широко, беззаботно, и в уголках её глаз собрались лучики мелких морщинок. Илья невольно повторил её улыбку, а затем коснулся своих губ кончиками пальцев, будто проверяя: реально ли это? На них ещё горело эхо её поцелуя.       И тут, как удар током, в голову ворвался чужой образ. Навязчивый, яркий... запретный.       Фил. Какими были бы его поцелуи? Не такими осторожными. Нет. В воображении Ильи они были другими – требовательными, стремительными, с вкусом яблока и... ветра.      Определённо. Он представил жёсткую хватку на своей талии, давление другого тела, настойчивость языка... По спине побежали мурашки, смешанные с приступом жгучего стыда.       Нет. Прекрати. Это – болезнь. Грех.       Фил – друг. Спаситель. А он, Илья, лежит здесь, с девушкой, и его мысли предательски убегают в сторону. Он отвернулся от призрачного образа, всем существом уцепившись за реальность.       Реальность была здесь. Она лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на него лучистыми глазами. Это тепло было осязаемым, чистым, спасительным. Он был мотыльком, который после бесконечной ночи наконец увидел свет и летел на него, разбиваясь о невидимое стекло собственных страхов. — Останешься? — её вопрос прозвучал тихо, но в нём не было неуверенности. Только предложение. Приглашение.       Илья заглянул в её глаза и увидел в них небо. Безоблачное, летнее. Он сам не узнал свой голос, когда ответил. — Если разрешишь останусь.       Он лежал на спине, его простая футболка (не его, никогда не его) была мягкой на ощупь. Его руки лежали на груди, пальцы сплетены, будто в молитве. Молитве кому? Богам, в которых он перестал верить? Этому дому? Этой девушке? — Разрешу, — промурчала она, и в этом слове открылась целая вселенная.       Она, гибкая и бесшумная, придвинулась, как кошка, ищущая тепла, и устроила голову у него на плече. Пряди её волос, пахнущие ягодой, рассыпались по его груди, щекоча кожу. Этот вес – лёгкий, доверчивый – был самым невероятным грузом, который ему доводилось нести. — Спокойной ночи, Илюш, — её шёпот растворился в темноте.       Он закрыл глаза, чувствуя, как её дыхание выравнивается, синхронизируясь с медленным стуком его собственного сердца. — Спокойной, Марина, — выдохнул он в тишину.       Марина. Имя, ставшее синонимом света в кромешной тьме, тихой гавани в бесконечном шторме. Она была мягкостью в мире, состоящем из острых углов и жёстких решений. И в эту секунду, в этой розовой комнате, заваленной ненужными чудесами, Илья Муромов позволил себе в это поверить. *+: ｡. ｡

▄︻デ══━一

₊˚⊹ ࿔

      Холодный металл зажигалки впился в пальцы, а вспыхнувшее пламя на миг осветило их лица — Сенино, с закрытыми веками, и Фила, застывшего в ожидании. Два фильтра сошлись в оранжевой точке. Сухой треск, сладковатый запах палёной бумаги — и огонёк, жалко трепеща, побежал по краю, обугливая табак. Сеня втянула в себя дым. Долго, с особым наслаждением, будто чувствовала как яд отравляет легкие. Фил завореженно наблюдал.       В детстве, глядя на такие же тонкие струйки из маминых губ, он был уверен, что именно так, тихо и загадочно, рождаются облака на небе. Наивная детская вера, рассыпавшаяся годами, сейчас отозвалась пульсацией в висках.       Он протянул руку. Повторить. Сделать этот жест своим, присвоить себе её спокойствие. Хотя бы крупицу. Этого бы хватило. Папироса коснулась губ — шершавая, но в тоже время и чуть влажная. Вдох. Он не мог ожидать этой волны жгучего пепла, впивающегося в слизистую, этого внезапного, дикого спазма в груди. Лёгкие, привыкшие к чистому, морозному воздуху, взбунтовались. Спазм вырвался наружу не кашлем, а рвотой — тело сотрясалось, из глаз брызнули слёзы, а мир на секунду поплыл в кисловатой мути. Из его рта вырвалось не облако, а жалкий, рваный клочьями дым.       И она смеялась. И этот смех не был злорадным: скорее знакомым до боли. Звонким и беззлобным, от которого всегда теплело внутри. Сейчас он резал слух. Фил, отплёвываясь, посмотрел на папиросу, словно на предателя, а потом — на её пальцы. Тонкие, прочные, с потёртыми суставами и следами старых ссадин. — И вправду… Дрянь, — хрипло выдавил он, и слова повисли в морозном воздухе, смешавшись с паром от дыхания. — Та ещё, — согласилась Арс, и её голос звучал как констатация простого факта. Она запрокинула голову, обнажив бледную линию горла, и выпустила дым. Не просто клубком — длинной, идеальной змейкой, которая поползла вверх, медленно и грациозно, растворяясь в серой хмари неба, в дальних родственниках-облаках.       Фил неосознанно поднял подбородок, провожая её взглядом. Странное зрелище — эта ядовитая красота, рождённая здесь, на грязных ступеньках, и устремлённая туда, в бесконечность. — Почему ты решил вернуться?       Её вопрос прозвучал неожиданно, вклинившись в его немое созерцание. Фил пожал плечами, чувствуя, как движение отдаётся тупой болью в висках. Снова. Он уставился на тлеющий кончик, на то, как крошечные искры-звёзды осыпаются вниз, умирая на влажном, тёмном асфальте. — Не знаю, — это была правда. Самая горькая её часть. — Я ведь знал, что скорее всего увижу их вместе. Знал и всё равно пошёл. Чертов мазохист.       Сеня поджала губы — привычный жест, от которого на нижней проступали засохшие трещинки, следы постоянного, нервного кусания. Она была худшим из возможных советчиков в делах сердечных. Романтика для неё была чужим языком, любовные терзания — непонятной роскошью. Фил когда-то думал так же. А теперь он сидел здесь, отравленный чувством, которое не знал, куда деть, забитый в угол собственной натурой, которая вдруг оказалась ему враждебна.       Тишина между ними не была неловкой. Сеня пошевелилась, придвинулась ближе, и твёрдый висок упёрся в его ключицу. Точка давления, якорь, плывующий без корабля. — Выпьем?       Фил закрыл глаза на секунду. Он видел завтрашнюю головную боль, тошноту, стыд. Но позади, в огнях школы, маячили другие призраки — смех Марины, растерянная улыбка Ильи, их сплетённые пальцы. Любая боль была лучше этой картинки. — Пойдём.       Она поднялась первой, отряхнулась и протянула ему руку. Ладонь в потертой перчатке, знакомые шрамы на костяшках. На его губах, горьких от табака, дрогнуло подобие улыбки. Их ладони встретились с сухим, громким хлопком, и он позволил ей вытянуть себя на ноги, ощутив, как мир качнулся. Этот момент — хлопок, её цепкая хватка, решимость в её глазах — стал той самой последней песчинкой, что перевесила чашу здравого смысла. Отныне правил хаос.       Самогон не был напитком. Это был химический эксперемент по выжиганию сознания. Первая рюмка обожгла пищевод жидким огнём, вторая ударила в голову тяжёлым молотом, а с третьей началось великое смещение реальностей. Звуки отдавались эхом в черепной коробке — музыка превратилась в гулкий рёв, смех в визг, голоса в нечленораздельное бормотание. Фигуры людей потеряли чёткость, расплылись в калейдоскопе цветных пятен. Они все казались теперь куклами, жалкими и суетливыми, разыгрывающими непонятную пьесу на краю гибели всего мира. Какой в этом смысл? Какая разница?       Когда счёт выпитому потерялся где-то между пятой и десятой стопкой, им начала править чистая, нефильтрованная эмоция. Жгучая, как тот самый дым. Он увидел девушку — смутные рыжие пряди (и рыжие ли?), бледную кожу, знакомый силуэт. Мозг, отравленный алкоголем и ревностью, выдал нужную картинку: Илья. Логика отключилась. Остался только порыв, слепой и яростный.       Он прижал её к прохладной стене, обитой каким-то потёртым материалом, и нашёл её губы. Поцелуй был не нежностью, а битвой, попыткой стереть, перекрыть, заклеймить. И она отвечала — с такой же отчаянной жадностью, будто в его поцелуе таился не кислород, а само спасение, последний глоток воздуха перед потопом. Мир сузился. До точки соприкосновения. Губы. И рваное дыхание.       Потом появился он — тень, голос, чужое лицо, вставшее между ними. Слов не было. Было движение — резкое, размашистое. Кулак встретился с чем-то твёрдым, и боль, острая. Нет, яркая, пронзила руку до локтя. Но это была хорошая боль. Она была реальной, понятной, очищающей. Вкус крови заполнил рот. Соль, привкус чего-то железного, будто во рту оказалась монета. Она текла из его носа, размазывалась по губам, смешиваясь со вкусом чужой помады и выпивки. Он не понимал. Чья это кровь? Неважно.       Где-то рядом металась Сеня. Он слышал её хриплый крик, видел, как чья-то рука отшвырнула её, и как она, как кошка, тут же бросилась обратно. Они дрались вместе, спина к спине, в этом адском, пьяном круговороте. Или это ему только показалось? Может, приснилось? Воспоминания уже плыли, как дым от той папиросы. И так же рвались на клочья. На облака.       Дорога до её дома была путешествием по лабиринту. Холодный воздух бил в лицо, отрезвляя на секунды, только чтобы снова погрузить в пучину тошноты. Они шатались, опираясь друг на друга, их смех был хриплым, надрывным, рождённым не в груди, а где-то в самой глубине пьяного, воспалённого мозга. Он был далёк от радости.       Тётка Сени, разбуженная их грохотом, призраком появилась в дверях. Её ворчание доносилось сквозь вату в ушах, звучало как отдалённый шум прибоя. Потом свет погас, и они рухнули в кровать — ту самую, на которой спали ещё детьми, когда мир был проще, а монстры где-то за стенами крепости под названием "Энвелл".       Теперь он не был тем Филей. Он был Филом. Просто Филом. Взрослым, с разбитым лицом и разбитым сердцем. Переплетённые тела, запах пота, крови и табака. Невозможно было понять, где заканчивалась его нога и начиналась её рука, чья куртка впивалась в бок, чьи волосы лезли в рот. Мирный, тяжёлый храп Сени смешался с его собственным прерывистым дыханием.       Фил уткнулся лицом во что-то мягкое — то ли её волосы, то ли подушку. Он уже не чувствовал границ, не понимал, где он, а где не он. Но сквозь алкогольный туман, сквозь боль и стыд пробивалось одно ясное, неоспоримое ощущение: он не один. В этом хаосе, в этом падении, рядом была она. И в эту секунду, лишённая всякого смысла и достоинства, эта мысль была единственным, что имело хоть какую-то ценность. *+: ｡. ｡

▄︻デ══━一

₊˚⊹ ࿔

      Ладонь медленно сползла по стеклу бутылки, оставляя за собой мутный, прерывистый след. Привкус безысходности лезвием пристал к горлу. Острая кислота щекотала, и, должно быть, из-за этого глаза стали более влажными. привкус, похожий на окисленную сталь — привкус бесперспективности. Резкий выдох, и новая порция жидкости опалила пищевод.       Со стороны, из темноты, выполз звук. Не песня — ее скелет. Кончики пальцев пленника, изъеденные холодом и привыкшие к боли, нащупали на грифе знакомые лады. Из-под них поплыла мелодия — некрасивая, сбивающаяся, но невероятно живая. Она была похожа на неровное дыхание. Артём играл. Гитара была его последним окном наружу, и он выламывал раму, по ноте за нотой. — Здесь воздух… — он искал слова, но нужно, при всей его образованности, так и не нашлось — …он другой. Менее...мёртвый?       Он попытался скривить губы в подобие улыбки, но лицо, истощённое неделями неволи, отказалось подчиняться. Получилась жалкая гримаса, обнажившая слишком много — бессилие, растерянность, детскую, неистребимую потребность в одобрении.       Кира не оборачивалась. Она растворилась в тёмных провалах улочек, будто в той черноте можно было разглядеть ответ. Плечи, обычно такие прямые и собранные, сейчас были слегка ссутулены под невидимой тяжестью. Тот самый синяк на голени пульсировал тупой болью — напоминание о сегодняшнем спарринге, где она с особым, яростным усердием пыталась выбить из памяти чужие, безжизненные глаза. Безрезультатно. — Скучаешь?       Пальцы на струнах дрогнули, зацепив фальшивую ноту. Звук, похожий на тихий стон, тут же потонул в возобновившемся потоке. — Куда там, — губы пропустили горький смешок. Его глаза, в которых лишь недавно искрились юношеские решительность и отвага, плавала усталость, — Скучать — это когда позади есть хоть что-то. А у меня… только впереди. Вернее, нет. Только «сейчас». Вечное «сейчас», где я слушаю, как с потолка капает вода. Кап, кап, кап. С утра до вечера. В качестве развлечения различаю, где чьи это шаги — твои, Вика, или того охранника, который ненавидит меня за то, что выжил я, а не Николай. Я научился различать. — Он замолчал, вбирая воздух, будто перед прыжком. — Я не прошу о прощении. Не о жалости. Я… я прошу о времени. Не о количестве. О качестве. Чтобы оно текло. Хоть как-то. Не стояло. Чтобы утро отличалось от вечера не только по температуре. Чтобы было «зачем» открывать глаза. Пусть этим «зачем» будет чистка картошки или таскание дров. Да что угодно. Просто дайте ему быть. Мне... Быть.       В его словах не было пафоса, только голая истина. Он говорил не как пленный, оправдывающийся, а как учёный, констатирующий крах эксперимента под названием «Артём Мещеряков». И эта тихая констатация жгла сильнее любой истерики.       Кира резко, почти с яростью, развернулась к нему, спиной прижавшись к холодным перилам. Скрещенные на груди руки были не позой уверенности, а попыткой сдержать дрожь — не от холода, а от внутреннего противоречия, которое разъедало её изнутри. — Ну извини за неудобства, — прошипела она, и сарказм в её голосе прозвучал устало, выдохшись, как и всё в эту ночь. — Радуйся, что тебя не вздёрнули на воротах для устрашения или не пустили на удобрения. Цени гуманность.       Он лишь покачал головой, и цепь на его запястье издала короткий, печальный звон — не грозный, а скорее, констатирующий. — Я не о милосердии. Я о шансе. О крошечной возможности перестать быть балластом. Стать… чем-то полезным. Пусть даже пугалом на огороде. — Его пальцы вывели вдруг чистую, печальную последовательность аккордов. Простую, как детская считалка. — Ты смотришь на меня и видишь врага в форме. А я… я просто парень, который родился в там, где родился. Для меня весь этот мир, — он кивнул в сторону, за перила, в тёплый мрак, где светились окна домов, — был сказкой. Злой и страшной сказкой. Я не знаю, как пахнет мокрая хвоя. Не знаю, как шумит настоящий ветер в листве, а не в вентиляции. Я знаю вес автомата, запах дезинфекции и звук сирены тревоги. И знаю, что за стенами карантинной зоны — смерть. Вот и вся моя биография.       Он замолк, и в тишине зазвучала только гитара, да лёгкий шелест листьев. Его искренность висела между ними, мерно покачиваясь, словно музыка ветра. Кира ненавидела это. Она умела видеть ложь — в бегающем взгляде, в дрожащих руках, в слишком громких словах. Здесь же была пугающая простота. От неё не было щита.       Зачем? — пронеслось в голове, острый, как лезвие, укор. Пришла ведь просто выполнить долг. Бросить ему пайку, как собаке, толкнуть ногой, чтобы не подходил близко, и уйти. Чётко. Безэмоционально. Так, как учил Ларсен. Так, как диктовал холодный рассудок.       Но вместо этого её пальцы сами нашли кандалы. Цепь отцепилась от кольца в стене с глухим щелчком, прозвучавшим в тишине подвала оглушительно. Она не сказала ни слова, просто кивнула в сторону лестницы. Что ею двигало? Не жалость. Жалости в ней выжгли давно. Остатки алкоголя, делающие мир расплывчатым и менее острым? Или гулкая, давящая пустота, которая воцарилась в её комнате после того, как стихли последние звуки праздника? Эта пустота оказалась звонче любого шума.       Он был расходным материалом. Еда, вода, время охранники — драгоценные ресурсы, утекающие в чёрную дыру его существования. Это было нерационально. Глупо. Опасно. Нужно было его ликвидировать или превратить в актив. В инструмент.       Чтобы разбить тягостную тишину, она бросила первое, что пришло на ум. — Вик. Он приходил? — Приходил, — Артём кивнул, и в его голосе впервые появился отзвук чего-то, кроме усталости. Лёгкое оживление. — Объяснил… про характеристики, расы. Я заполнил лист. Он сказал… что у меня получилось хорошо.       «Получилось хорошо». Слова её брата, всегда такого сдержанного, отозвались в ней странным уколом. Вик, который ненавидел насилие, который собирал разбитые радиоприёмники и верил, что даже сломанную вещь можно починить, увидел в этом солдате что-то, чего не видела она.       Музыка лилась теперь ровнее, обретая призрачную мелодичность. Она обволакивала, проникала сквозь броню её недоверия, находила трещины в бетоне её уверенности. Кира смотрела не на него, а на свои руки, лежащие на перилах. На ссадины на костяшках. Она сделала последний, самый большой глоток из бутылки, выдыхая в ночное небо. Решение созрело не в голове, а где-то глубже, в том самом месте, где жила усталость от постоянной войны — и с заражёнными, и с людьми, и с самой собой. — Ладно, — выдохнула она тихо, наконец опустив взгляд и встретившись с его глазами. В них была не надежда — это было слишком сильное слово. Скорее, тень возможности, крошечная искра в кромешной тьме его отчаяния. Встречать этот взгляд было больно, но отводить глаза сейчас значило бы признать свой страх. Страх перед этой простой, чудовищной человечностью. — Я… поговорю с Ларсеном.       Она не сказала «освобожу», не пообещала «доверия». Всего лишь обозначила возможность перехода из категории «проблема» в категорию «ресурс». Но в сырой, пропитанной тоской ночи эти сухие, деловые слова прозвучали для Артёма как тихий, далёкий хор. Палец дрогнул на струне, извлекая чистый, высокий звук, который повис в воздухе и медленно растаял, унося с собой часть тяжести, копившейся неделями. Он улыбнулся. И в этих глазах было только благодарности, что Кира впервые первая отвела взгляд. *+: ｡. ｡

▄︻デ══━一

₊˚⊹ ࿔

      Луч солнца проворно обогнул пространство чужой комнаты, метко упав прямиком на веко, под которым скрывались голубые глаза. Фил вздрогнул, но не проснулся — не хотел просыпать — лишь глубже уткнулся лицом в подушку, втягивая запах старого белья и собственных волос. Его рука, затерявшаяся в простынях, судорожно сжала ткань.       Рядом, в море смятых одеял, раскинулась Арсения. Спала на спине, одна рука закинута за голову, открывая бледную кожу подмышки, испещрённую тонкими, едва заметными шрамами, а второй прижимала к себе одну из мягких игрушек. Из полуоткрытых губ вырывался тихий свистящий звук.       Фил, всё ещё во власти похмельного сна, перевернулся, ища прохлады. Его нога, выброшенная из‑под одеяла, со всего размаху угодила Сене в бок. Мычание, полное невыразимой угрозы, вырвалось у спящей девушки в ответ на вторжение.       В следующее мгновение мир для Фила перевернулся. Буквально.       Он не успел понять, что случилось — лишь почувствовал, как опора уходит из‑под спины, а потолок стремительно меняется на вид пыльных половиц. Удар о деревянный пол отозвался глухим эхом во всём теле и звоном в пустой голове.       Грохот разбудил и Арсению. Она просто медленно, с театральной обречённостью приподняла веки. Глаза разных оттенков уставились на трещину в потолке, по которой ползла серебристая паутина, пытаясь сфокусироваться. — Жив?       С пола, донёсся стон. Затем — шорох, и на уровне матрасса показалась растрёпанная светлая макушка Фила. Сел, прислонившись к стенке, а после и вовсе упал головой на простыни, подобно вымытой на берег медузе. Под глазами, на фоне мертвенно-бледной кожи, синели огромные синяки. — К сожалению, — проскрипел он и тут же сглотнул, будто это слово было осколком стекла.       Арсения вновь прикрыла глаза, отпустив долгий, выразительный выдох. Очевидно было одно: сон уже кончился.       ...А новый день только начался. *+: ｡. ｡

▄︻デ══━一

₊˚⊹ ࿔

      Воздух ломился в лёгкие с тошнотворным привкусом гари, пыли и прочего, что заставляло веснушчатый нос поморщится в несвойственной ему брезгливости.       Медленно, будто проверяя каждый сломанный механизм внутри себя, он поднёс ладонь к груди. Ребра под тонкой тканью выцветшего свитера образовали собой клетку, где упрямо билось его сердце. Тук. Тук. Тук. Как молоток по шляпке старого гвоздя в тишине пустующей квартиры, каких здесь было много.       Даже слишком много.       Это был ритм его жизни.. Он ещё мог бы заснуть, нырнуть обратно в чёрную, безмысленную пустоту, где не было ничего. Где он был хотя бы в относительной безопасности. Но мир уже не отпускал. Начался новый день. Значит нужно идти дальше.       Со стороны дивана донесся шорох, а потом — холодное, влажное прикосновение к обнажённому запястью. Сперва просто точка, потом настойчивое давление. Он не открывал глаз, и лишь уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки. — Что, приятель, — голос, просквоженный сном, прозвучал незнакомо. — проголодался?       Всё же разлепил веки. Свет, пробивавшийся сквозь заколоченные досками витрины, был жидким и серым, как вода в сточной канаве. Он разрезал пыльную мглу магазина косыми полосами, в которых медленно кружились миллионы пылинок — крошечные звёзды в мёртвой галактике этого места.       Парень сел, позволив спине с негромким хрустом упереться в облупленную стенку. Диван под ним был скелетом прежнего уюта: обивка порвана, пружины выпирали наружу, как рёбра дохлого животного. Из этого разрыва торчал жёлтый, заплесневелый поролон.       Рядом, положив узкую морду ему на колени, лежал Волк. Чехословацкий влчак. Не пёс — тень, воплотившаяся в шерсть и мускулы. Ребра проступали под короткой, серо-стальной шкурой, но в каждом сухожилии, в остром взгляде тёмных глаз чувствовались сила и преданность. Он вилял хвостом. Смотрел. И ждал. — Ладно, погоди, — парень потянулся к рюкзаку, валявшемуся на полу. Застёжка, покрытая блеклым пластиком, щёлкнула с таким громким звуком в тишине, что он на мгновение замер, прислушиваясь. Ответа не было. Только вечное завывание ветра в разбитых воздуховодах.       Внутри пахло старостью, металлом и... надеждой, упакованной в гермопакеты. Надежды почти не осталось. Еды тоже.       Пальцы нащупали в глубине свёрток, завёрнутый в промасленную ткань. Остатки вчерашнего зайца — костистое, тёмное мясо. Он швырнул кусок на пол.       Волк не бросился. Он плавно, почти бесшумно сошёл с дивана и принялся есть. Комнату окутало жадное чавканье и скрежет зубов по кости.       Пора было выдвигаться. Парень поднялся, и каждый сустав отозвался коротким щелчком, каким отзывается дерево в костре. Прошли они немало, но он чувствовал, что был уже близко. Надел рюкзак, привычным движением встряхнув плечами, распределив знакомую тяжесть. Потом потянулся к столу, импровизированному из ящиков.       На грубой деревяшке лежали его верные друзья. Пистолет — чёрный, потёртый, с содранной на рукояти краской. Холод металла был успокаивающе знакомым. Он щёлкнул затвором, вытащил магазин. Полупустой. Золотистые патроны тускло блеснули в пыльном свете. Он вставил его обратно до характерного, твёрдого щелчка.       Рядом лежал лук. Не заводской, а собранный, склеенный, выточенный им самим из того, что было. Дерево тёмного ясеня, тетива из синтетического волокна, добытого бог знает где. Он провёл пальцами по его изгибу, почувствовал лёгкую вибрацию — будто лук дышал в ответ. Взял его, снял со струны одну из стрел. Древко было идеально прямым, оперение аккуратным. Боевой наконечник, выточенный из старого напильника, приветственное блеснул ему в ответ.       Он закрыл глаза, отключив зрение, чтобы обострить слух. Магазин был склепом тишины, но за его стенами... там жил другой мир.       Донеслось. Сперва отдалённо, словно эхо из глубокого колодца: протяжный, влажный стон. Потом ещё один, ближе. Не человеческий, но и не животный. Это был звук разлагающейся плоти, выдыхающей боль. Потом — скрежет, похожий на ломающееся дерево. Щелчок. Ещё один.       Разум, отточенный ещё в казармах мгновенно сложил пазл. Не бегун. Не тот, что носится сломя голову. Это была медленная, неуклюжая поступь. Ступень. Пауза. Ступень. Щелчок. Щелкун. Их так и называли. Один. Возможно, два. Не толпа. Шанс есть.       Открыл глаза. Взгляд был чистым, острым, как тот самый наконечник стрелы. Вся усталость, всё сопротивление утра слетели с него, как шелуха. Осталась только простая, ясная цель: пройти, выжить, добраться до следующего здания.       Он перекинул ремень лука через плечо, пистолет заткнул за пояс, у самого ребра — чтобы рука сама нашла его в случае беды. Посмотрел на Волка. Тот уже закончил с едой, стоял у двери, уши острыми конусами направлены вперёд, в напряжённой готовности.       Ни слова не было сказано. Просто короткий, едва заметный кивок. Диалог между ними давно велся на языке взглядов и инстинктов.       Юноша подошёл к запасному выходу. Приложил ухо к прохудившейся металлической двери. Тишина с той стороны. Он отодвинул баррикаду, стараясь не скрипеть ржавым железом. — Идём.