happy new year

— я, конечно, дико извинюсь, но мне кто-нибудь объяснит, что делает наш домовладелец? девочка-подросток вопрошает, глядя в окно на то, как мужчина, завёрнутый во всевозможную тёплую одежду, орудует топором по растущей рядом ёлке. — психоз, — констатирует конспиролог, присоединяясь к наблюдению, — самый, что ни на есть натуральный. — ну что вы, какой же это психоз, — хирург качает головой, смотря на картину через чужое плечо, — это ещё не психоз. вот если бы он пошёл это дерево грызть, или, допустим, вышел на улицу голым, это был бы психоз. — этой ночью марс вошёл в созвездие овна, — сообщает предсказательница, тоже подходя к окну, перетасовывая карты в руке, — вы не заметили внезапного желания сделать что-нибудь новое, что-то рисковое? вот это прямое проявление. теперь перед окном собралась половина обитателей дома. отсутствуют только сам домовладелец, являющийся звездой шоу, иностранец, всё равно неспособный присоединиться к обсуждению, и двое мужчин, засевших в гостиной, не выражавших никакого интереса к происходящему. — что они там опять устроили… — высокий тянет с раздражением и усталостью. — не знаю, — парень, сидящий в одной майке, обмахивающий себя какой-то тетрадкой отвечает, — видел только, как домовладелец с утра искал топор. я думал у него с ружьём что-то сталось, теперь начнёт по-старинке орудовать. — бред, — он басит, устало откидываясь назад, — слушай, мне на тебя смотреть больно. может хоть кофту накинешь? мне и в свитере холодно. — ты это пошутил сейчас так? — второй переводит на него истеричный взгляд, — я бы и до гола разделся, была бы возможность. высокий пожимает плечами. нет так нет, его дело предложить. ну помрёт это незадачливое существо от пневмонии, ему-то что. тем временем, у оконных наблюдателей новый акт развлекательной программы. ёлка всё-таки сдалась под натиском человека, и теперь этот человек пытается её, по видимому, транспортировать. взваливает ствол себе на плечо и тащит, как батрак корабль, дерево к дому. в дверь дерево пролезает, только потеряв значительное количество иголок, теперь украшавших порог. справившись с этой задачей, он наконец замечает свою аудиторию. сначала его лицо выражает удивление, потом раздражение. потом он глубоко вздыхает, качая головой и объявляет: — общедомное собрание через полчаса в кабинете. всем остальным тоже передайте. и удаляется в названную комнату. вскоре оттуда слышится звук сколачивания досок. жильцы удивлены, раньше такого никогда не было. владелец с ними и по отдельности никогда особо не общался, а тут целое собрание. — ладно, — беспризорница жмёт плечами, — всё равно делать больше нечего. остальные, руководствуясь той же логикой, покорно собираются. все, кроме одного. — так, — домовладелец осматривает всех присутствующих, — а этот где? в майке. — а он подметает, — информирует высокий. — … что подметает? — ёлку. будто в подтверждение его слов, из коридора слышится шарканье метлы, а потом в проходе показывается фигура, сгорбившись, сметающая рассыпавшиеся иголки в совочек. — сюда иди, горничная незадавшаяся, — окликает девочка, маша рукой. майка вздрагивает от голоса, переводит взгляд на собравшихся и краснеет в лице. неловко отставляет метлу с совком к стене и проходит в комнату. пару секунд мнётся, перед тем как сесть рядом с высоким мужчиной, который специально показательно отсел подальше от всех прочих на диване. — значит так, — домовладелец вздыхает, будто сейчас собирается объявить что-то страшное, — сегодня тридцатое декабря. большинство молчит. некоторые согласно кивают. календарь все видели. но, по-видимому, это не та реакция, которую он ожидал увидеть. поэтому продолжает. — а завтра тридцать первое. то же самое. считать в доме тоже все умели. в этот раз он выдерживает более длинную паузу, надеясь, что кто-нибудь в этом сонном царстве проснётся. но, снова встречаясь с абсолютным непониманием, объясняет. — то есть, новый год. и мы будем его отмечать. комната наполняется перешёптываниями и тихими «точно». домовладелец вздыхает с облегчением. он уж было думал, придётся их всех перестрелять. — да кому это надо? — девочка первой подаёт голос, — не сегодня так завтра всё равно насмерть замёрзнем, теперь ещё и отмечать это? — а кто только что жаловался, что ей скучно? — спрашивает хирург с хитрым прищуром. — i'm sorry… what’s going on? — робко подаёт голос иностранец. — праздник будет. пра-здник. не понимаешь? как это по-вашему… пати! — ему пытаются объяснить на ломаном английском и языке жестов. иностранец, кажется, приободряется, с энтузиазмом кивая. — маразм, — вздыхает высокий, откидываясь назад. — почему? — майка вопрошает, переведя на него удивлённый взгляд. ему казалось, люди любят такие вещи. — да блять… вот тебе оно надо? — и, не дожидаясь ответа, продолжает, — вот и мне нет. сейчас есть дела поважнее. — это… какие? вопрос ставит в тупик. он не находится с ответом и молчит, делая вид, что не расслышал. учитывая то, как тихо тот говорил, это было не так сложно. — поэтому, — домовладелец продолжает с нажимом, — сегодня мы занимаемся подготовкой. украшаем дом, запаковываем подарки, наряжаем ёлку. ёлку я уже принёс. — простите, но а откуда же мы возьмём те же самые подарки? — его вполне логично спрашивает хирург. — отсюда, — мужчина поднимает увесистого вида пакет, — я уже разложил всё по коробкам. осталось только обернуть в бумагу. а украшения я сейчас принесу, где-то в кладовке должны быть. пойдёмте как раз со мной, поможете. от возложенной на них ответственности никто не в восторге. но перечить человеку с ружьём, который может в любой момент выкинуть тебя из дома прямо в метель, никто не решается. девочке с иностранцем отдают коробки, обёрточную бумагу и скотч. хирургу и предсказательнице достаётся декорация остального дома. конспиролог предлагает помочь составить плейлист новогодней музыки, записав подходящие композиции с радио на свой диктофон. майка добровольно вызывается провести предновогоднюю уборку. на роль высокого остаётся, собственно, сама ёлка, чему он крайне недоволен, но аргумент домовладельца железен — он единственный, кто может достать до самого верха дерева. в двух деревянных коробках находятся шарики из цветного стекла и фигурки дедов морозов и снегурочек. в большом пыльном пакете — плешивая мишура. высокий, со страдальческим вздохом принимается за работу. крючки на игрушках маленькие и ему решительно неудобно с ними работать. о том, какого ему придётся, когда дело дойдёт до нижних ярусов ёлки, он старается не думать. в своём раздражении он даже не замечает тихо вошедшую фигуру. майка на него тоже особого внимания не обращает, проходясь мокрой тряпкой по горизонтальным поверхностям в комнате. потом оборачивается, замечая уже проделанную работу. закусывает губу. он не хотел ничего говорить, но занудство, которое, как ему говорили, родилось вперёд него, побеждает. — сначала мишуру надо, — он тихо сообщает в чужую спину. высокий оборачивается, поднимая бровь. — чего? — ты сейчас игрушки повесишь, а мишуру потом не получится красиво обернуть. половину снимать придётся. повисает молчание. он и так недоволен тем, что на него взвалили работу, на которую он не соглашался, а тут его, понимаете ли, ещё и критикуют. — сам делай, раз такой умный. майка качает головой, поспешно возвращаясь к своей изначальной задаче. только от этого второму не легче, потому что теперь он и сам сомневается в своих действиях. — … я ж её просто поверх накину, — говорит неуверенно, ни к кому не обращаясь. — тогда игрушки будет плохо видно, — майка отвечает, занятый столиком около дивана. — да и похуй? — не знаю… так дела не делаются… ещё с первого дня его появления, высокий начал замечать за соседом по комнате множество вещей, которые его раздражали. тихий голос, в который постоянно приходилось вслушиваться, чтобы разобрать хоть что-то. его обсессию на чистоте и порядке, его пассивность. то, как чтобы добиться хоть какой-то эмоции, на него приходилось орать. он замечал вещи, которые его пугали. как то, что он, кажется, вообще не спит. по крайней мере каждый раз, когда мужчина засыпал и просыпался, он видел его в одной и той же позе, сгорбленного, тяжело дышащего. то, что несмотря на постоянный холод даже в доме, от соседа постоянно исходило какое-то ненормальное количество тепла, будто он сидел рядом не с человеком, а с печкой. пустой, печальный взгляд, всегда в пол, даже тогда, когда с ним заговаривали. из мыслей его вырывает звук шуршания мишуры, когда майка аккуратно достаёт её из пакета, осматривая на целостность. потом подходит ближе, бок обжигает его теплота. — у тебя своих дел нет? — наблюдает за тем, как он наклоняется, пихая конец мишуры между нижними ветками. — я беру перерыв. — в перерыв положено отдыхать. — ну да. а я трачу его на помощь тебе. потому что если я этого не сделаю, выйдет не ёлка, а посмешище. высокий фыркает. тянет сказать что-нибудь колкое и обидное. но предварительно он смотрит на дверь, убеждаясь, что она закрыта, а в комнате они по-прежнему одни. — а ты сам-то помнишь, как ёлка должна выглядеть? руки застывают в движении, как и всё тело. он вслушивается в чужие слова, прикидывая, какая реакция тут будет уместна. перебрав пару тройку возможных ответов лишь прикрывает глаза, выдыхая то ли раздражённо, то ли просто устало. — ты ещё на весь дом об этом покричи. а лучше сам мне голову снеси. — ты опять с этим дерьмом. — каким это? — не знаю… какие-то твои странные суицидальные тенденции. ещё одна вещь, которая не понятно, пугает или раздражает. какое-то время они проводят в молчании, слышно только шелест веток. майка доходит до середины дерева и вручает второму остаток мишуры. — дальше сам. мне высоко. но вместо того, чтобы удалиться и дальше заниматься своим делом, он подцепляет расписной шарик, аккуратно разгибает крючок и вешает на ёлку. высокий не возражает, покорно кружа вокруг дерева. оно медленно, но верно, становится наряднее. в один момент его добровольный помощник снова подаёт голос: — а за этим... была какая-то идея? — и жестикулирует ближе к верхушке ёлки. — … какая идея? — ну. ты четыре красных шарика повесил рядом. и двух снегурок. — и что? — он совсем не понимает. — ну… чередовать надо, — а он не понимает его непонимания. — это правило какое-то? майка медлит с ответом. правила, как такового, не было, способы справления праздников в целом регламентировались редко. но это ведь, казалось бы, здравый смысл. — не прям правило… просто это же даже выглядит некрасиво. что одинаковые игрушки рядом. сам не видишь что-ли? — не вижу, — он огрызается. ему всё ещё не хочется этим заниматься, особенно когда говорят под руку, — никто, блять, не видит. это ты тут один такой уникум. майка вздрагивает от резких слов, и от этого высокому почему-то совестливо. в любом случае, он оказался прав и игрушки пришлось снимать, так что когда он вешает их обратно, покорно чередует красное с золотым и узорчатым. второй занимается тем же, ему наклоняться легче, он и так всегда ходит ссутулившись. руки у высокого замерзают, поэтому он как-то без задней мысли кладёт ладони на чужую спину, осматривая плоды их совместной работы. у него действительно есть печка. только не та, которую ты покупаешь в магазине, а своя, родная, залёгшая под грудиной. непроглядная темнота, об которую можно обжечься, если потрогать напрямую. === — вот, смотри, — он говорит, чуть не плача, задирая край одежды, — я не знаю откуда это, не знаю, что с этим делать… оно только жжётся, постоянно, это больно… так… больно. ты можешь… помочь мне? высокий, разбуженным истерикой этого существа пять минут назад, просыпается окончательно. — ты… нормальный вообще? что я, по-твоему, должен с этим сделать? на него смотрят с непониманием и удивлением. — я не человек. — да я, уже, блять, понял. — тогда… почему не убить меня? — потому что нахуй иди с такими просьбами. я сильно похож на убийцу? — тебе не противно? не страшно жить со мной в одном доме? — а должно быть? — я могу убить тебя. — ну так и убил бы, а не хуйнёй этой занимался. майка косится в неверии. потом протягивает руку и ощутимо щипает высокого. потом сам себя. — это что за представление? — показать тебе, что ты не спишь. и самому убедиться в том же. — ясно дело я не сплю. поднял меня тут посреди ночи, — он ворчит, ложась обратно на диван, — а вам типа сон не нужен? — нам? — гостям. то есть, он всё-таки всё понял. майке кажется, что над ним шутят. очень жестоко шутят. — не знаю… может, другим нужен. мне нет. у меня не получается. — так вот чего ты как пришибленный ходишь. от недосыпа и не такие мысли в голову полезут. хочется на него наорать. сказать, что он ничего не понимает, и вообще не имеет права вести себя так, будто что-то о нём знает. но вместо этого он только молчит. что говорить в такой ситуации? он готовился сегодня умереть. он на это надеялся. потом тяжело вздыхает. и, сев ближе, ложится, проталкивая своё тело между телом чужим и спинкой дивана. — э… ты чего это делаешь? — ну… ты же жалуешься, что тебе холодно. === — ладно… вроде закончили, — высокий сообщает, убирая руки, отходит, чтобы посмотреть на результат издалека. — а звезда? — какая нахуй звезда? майка поднимает пакет из под мишуры, достаёт с его дна ещё одну маленькую коробочку. в ней находится пластиковая полая звезда, покрашенная под золото. он вручает её второму. — я не достану. высокий тяжело вздыхает, забирая предмет и закрепляя его на верхушке. потом они оба, стоя под деревом, осматривают результаты своих стараний. — красиво, — тихо, но искренне выдыхает майка. он выглядит почти довольным, — только она криво встала. и правда. ветка под весом наклонилась слегка влево. высокий уже не ждёт указаний и сам правит её куда надо. — нет… теперь она в другую сторону косит. и ко мне ближе. — куда ближе? — ну вперёд ветку наклони. и ещё в бок. да в другой бок! блять, в право. да это лево, алкошня! — так! я тебе сейчас табурет принесу, сам будешь делать. высокий резко разворачивается, случайно сбивая одну из игрушек рукой. шарик летит вниз и по полу рассыпается тысяча осколков. выругивается и рефлекторно делает шаг назад, натыкаясь на острое стекло ногой. — ну ебаный в рот! майка обеспокоенно вздыхает, прикидывая, что можно с этим сделать. — так. стой на месте. сейчас принесу веник. он аккуратно отходит ближе к стене, там, где поменьше риска, по краю выходит из комнаты. высокий недовольно морщится, но слушается, тихо ругаясь себе под нос. стоит неподвижно, чувствуя, как ранка начала саднить. скоро майка возвращается, вооруженный веником и совком. быстро сметает осколки, несколько раз пройдясь по полу, для верности. потом отставляет их к стене. — так. сядь. я посмотрю, что у тебя там. высокий покорно хромает к дивану, садясь и вытягивая ногу. майка садится на пол, аккуратно беря чужую ступню, оценивая ущерб. осколков оказывается больше одного и вытаскивать их пальцами без ногтей неудобно, но он старается. высокий краснеет в лице, но сидит тихо, принимая помощь. потом замечает, что майка почему-то медлит, а дыхание его становится уж слишком шумным. он тоже раскраснелся. только не от смущения. из ранок, свободных от стекла, медленно капает кровь, стекая вниз к его пальцам. рот наполняется слюной, в уши как будто напихали вату. он старается не делать резких движений, не выдать своё волнение, но пальцы подрагивают, когда он осторожно ощупывает кожу рядом с ранкой. — эй… — высокий осторожно зовёт, — ты там нормально? майка вздрагивает, переводя затуманенный взгляд на лицо мужчины. он выглядит так, будто сейчас набросится на него и не в том смысле, в котором хотелось бы. — я… да, извини. я сейчас… принесу перекись. — ты себя нормально чувствуешь? — он выглядит почти испуганным, подрагивает в голосе. майка медленно встает и делает несколько неуверенных шагов назад. всё внутри клокочет, он сжимает зубы, стараясь подавить не самое подходящее сейчас желание. — просто… просто… — он пытается найтись с ответом, но не получается. поэтому он просто уходит, надо думать, за обещанной перекисью. === праздник у них получается настолько хорошим, насколько возможно с таким уровнем подготовки и в таких условиях. музыка через диктофон, подключенный к проигрывателю, играет с ощутимым фоновым шумом. подарки завёрнуты кривовато, а внутри коробок находятся одинаковые неподписанные открытки и сладости. но настроение всё это людям всё равно поднимает, кому-то больше, чем другому. высокий мужчина не участвует в диалогах, занятый алкоголем, который домовладелец щедро пожертвовал на стол из глубин кухонных шкафов. — ты чего…? — шепчет майка, когда мужчина сам садится рядом с ним. — холодно, — он отвечает с пьяной усмешкой, хотя холода в таком состоянии он не чувствует. — я не… — но он не успевает возразить, перед тем, как его бесстыдно сгребает пара длинных рук. майка беспомощно гаркает, когда его спина прижимается к чужой груди, а ладони человека ложатся ему на живот. остальные жители дома этой сцены тактично не замечают.