Чрезмерная опека

Василий Андреевич Жуковский считал себя не просто наставником наследника престола, но ещё и духовным отцом, нянькой и непрошеным телохранителем от всех жизненных невзгод его отца, императора. Эта роль, которую он сам для себя выбрал, достигала порой абсурдных масштабов. — Ваше Величество, вы покушали? — раздавался заботливый голос Жуковского, едва Николай Павлович делал паузу в размышлениях над государственными бумагами. —Василий Андреевич, я не «кушаю», я ем. И я только что позавтракал у вас на глазах. Вы сами подали мне тарелку овсянки и поправили салфетку. —Овсянка — дело несерьёзное! Мне Аннушка на кухне сказала, что вы вчера пропустили полдник! Это же катастрофа для пищеварения! Я велел подать вам бутерброд с икрой и стакан горячего молока с мёдом. Николай сжал перо так, что костяная ручка треснула. —Молоко с мёдом? Мне тридцать лет, я император Всероссийский, а вы пытаетесь меня поить, как младенца, молоком с мёдом! Жуковский вздохнул с той пронзительной, ранимой грустью, которая всегда заставляла Николая чувствовать себя неловко. —Я действую из лучших побуждений, Ваше Величество. Ваше здоровье — это здоровье всей России. Я не могу допустить, чтобы вы простудились, проголодались или… порвали подкладку в мундире. Я уже позвал портного. Николай откинулся на спинку кресла, чувствуя, как гнев утихает, уступая место знакомому чувству вины и неловкой нежности. Этот человек с его вечными «кушаньями» и подкладками искренне переживал За него. Ругаться дальше было невозможно. —Ладно, Василий Андреевич… Бутерброд… я съем. Жуковский просиял. Но всему есть предел. Наступил день, когда чаша терпения переполнилась до краев. Жуковский, войдя в кабинет без стука, застал Николая, пытающегося достать книгу с верхней полки. —Николай Павлович! Осторожно! Вы упадёте! — взвизгнул Василий Андреевич и, подбежав, схватил императора за талию, дабы «подстраховать». Это был последний соломинка. Николай резко обернулся, его глаза метали молнии, а лицо исказилось от раздражения. —Василий Андреевич! Это переходит все границы! Немедленно уберите руки! —Но, Ваше Величество… —Нет! Молчите! — грохнул Николай кулаком по столу. — Я — император! Слышите? Я не маленький мальчик, которого нужно нянчить! Я мужчина! Взрослый, полноценный мужчина! А вы смотрите на меня, как на своего воспитанника-недотепу, который и шагу ступить не может без указания! Жуковский отступил на шаг, его лицо вытянулось. —Я просто забочусь о вас. Как всегда... из лучших… —…побуждений, да знаю я! — Николай фыркнул и сделал шаг вперёд. Его осанка внезапно изменилась, в ней появилась хищная, доминирующая энергия, которую Жуковский никогда прежде не видел. — Вы видите во мне ребёнка, Василий? Ребёнка? Он подошёл так близко, что их лица оказались в сантиметре друг от друга. Жуковский попятился, но наткнулся на край письменного стола и замер. —Н-Николай Павлович, — пробормотал он. Но император уже не слушал. Он резко, почти грубо, притянул Жуковского к себе и накрыл его губы поцелуем. Это был не нежный, воспитательный поцелуй. Он был властным и требовательным - поцелуй мужчины, доказывающего своё превосходство. Жуковский издал подавленный звук, его руки беспомощно взметнулись и затем схватились за плечи Николая, чтобы не упасть. Он попытался отстраниться, но тело не слушалось. По спине пробежала судорога, в висках застучало. — Вот так, — шептал Николай, отрываясь на секунду, его дыхание было горячим и неровным. — Всё ещё ребёнок, Василий? Всё ещё ваш несмышлёный воспитанник? —Ваше Величество… это... неприлично… — выдохнул Жуковский, но его пальцы не отпускали бархат мундира. —Замолчите, — приказал Николай низким, хриплым шёпотом, и его губы снова нашли его, в то время как руки скользнули вниз, сжимая упругие ягодицы через тонкое сукно штанов. Жуковский застонал, сладострастно и испуганно. Весь его мир — правила, приличия, заботы — рушились под напором этой грубой, животной страсти. Николай, не разрывая поцелуя, стал стаскивать с него сюртук. —Всю жизнь ты меня укутывал, Василий, — он с силой стянул ткань с плеч, и пуговицы, звякнув, покатились по паркету. — Сейчас моя очередь. Он разорвал тонкую ткань рубашки, и его ладони, шершавые от постоянного держания поводьев и шпаги, прикоснулись к горячей, тонкой коже. Жуковский вздрогнул всем телом, его губы расплылись в странной, потерянной улыбке сквозь стоны. —Ник-колай… — он запрокинул голову, обнажая уязвимую линию горла, по которой тут же прошёлся влажный, жадный рот императора. — Молчи, — снова приказал Николай, лаская его грудь, проводя большими пальцами по тёмным соскам, которые тут же набухли и затвердели. — Ты всегда слишком много говорил. Слишком много учил. А сейчас… просто чувствуй. Он опустился на колени, его сильные руки аккуратно развели тонкие ноги Жуковского. Тот ахнул, пытаясь прикрыться, но Николай поймал его запястье и прижал к столешнице. —Я сказал — чувствуй. Его губы и язык нашли свою цель между горячих ягодиц, и Жуковский закричал — громко и стыдливо, но это был крик чистейшего, неконтролируемого наслаждения. Всё его тело изогнулось, предательски отвечая на ласки. Он чувствовал, как по его внутренней поверхности бедра бегут мурашки, как сжимается низ живота, как кровь густеет и пульсирует в висках и в паху. — Ну что, наставник? — Николай поднял голову, его глаза горели торжествующим огнём. Он встал и, не сводя с Жуковского влажного, тёмного взгляда, стал расстёгивать свой собственный мундир. — Всё ещё думаешь, что мне нужно молоко с мёдом? Он вошёл в него резко, в хорошо смазанное и разработанное отверстие, заполняя собой всё пространство, вытесняя воздух, мысли, стыд. Жуковский вскрикнул от первоначальной боли, но вскоре она уже смешалась с невероятным блаженство. Его ногти впились Николаю в спину. Стол скрипел и подпрыгивал, с него падали бумаги, перья, папки с государственными документами. — Вот кто я? — сквозь зубы, с каждым мощным толчком, спрашивал Николай, его дыхание было горячим и влажным у самого ушка Жуковского. —Им… император… — стонал Василий, и его тело вздрагивало в такт движениям. —А ты? Кто ты сейчас? Моя нянька? —Нет!.. Нет!… Твой… Твой… Он не смог договорить. Волна яркого оргазма накрыла его с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он кончил, содрогаясь и плача, его семя горячими каплями забрызгало живот императора и его собственный. Николай, видя его полную потерю контроля, издал низкий, победный рык и, сделав ещё несколько глубоких, властных толчков, излился внутрь, прижимая его к себе так сильно, что, казалось, сломает рёбра. Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием. Они стояли, прислонившись к разгромленному столу, оба липкие, растрёпанные, пахнущие сексом и влажной кожей. Николай медленно выпрямился и посмотрел на Жуковского. Тот выглядел совершенно разбитым, его лицо было залито румянцем, волосы прилипли ко лбу, а в уголках глаз блестели слёзы. — Ну что, Василий? — тихо спросил император, проводя большим пальцем по его мокрой щеке. — Предложишь мне теперь бутерброд с икрой? Жуковский, к своему собственному удивлению, рассмеялся. Слабым, счастливым, немного истеричным смехом. —Думаю, вашему Величеству сейчас нужен не бутерброд, — он всхлипнул и вытер лицо оборванным рукавом рубашки. — А, пожалуй, хорошая баня и… ну, вы понимаете. Николай ухмыльнулся, его суровые черты лица смягчились. —Вот видишь, Василий, ты не воспитатель. Ты — мой развратный старый поэт. И впервые за много лет, целуя его в губы уже мягко и нежно, Николай Павлович почувствовал, что, наконец, вырос в глазах Василия Андреевича. Хоть и весьма своеобразным способом.