я здесь

у юнги погнутые от небрежной носки очки, синяки под глазами каждый размером с приличную такую черную дыру и такие же глаза, бледная, не свойственная корейцу кожа, строешие мягкие волосы, удивительным образом не выжженные оксидом, а красиво осветленные, сутулая спина, неправильная осанка. юнги всегда болеет, поэтому всякий раз, находясь рядом с ним, можно услышать это проклятое шмыганье носом, которое его самого жутко раздражает, но до сосудосуживающих он никогда не добирается, забывая о них так же, как и об обезболивающих (голова хронически адски болит, но он привык это игнорировать). юнги много думает по ночам, у него забиты заметки в телефоне, а первые попавшиеся под руку страницы тетрадей и блокнотов исписаны его спутанным потоком сознания (все это обречено быть порванным и заткнутым в ящик стола). юнги может питаться исключительно сладостями — сумка и многострадальный ящик стола переполнены пустыми обертками от конфет и пирожных. он яростный противник сладкого кофе, а потому в нем всегда двойная (а то и четверная) доза горячего, до ожога пищевода, американо. юнги до трясучки замерзает в тепле, но на холоде даже не дрожит, друзья в шутку зовут его снегурочкой. юнги боится есть. по утрам он брезгливо ковыряет вилкой свой завтрак, обед отдает голодному однокласснику, а ужин в кругу семьи пропускает, ссылаясь на то, что уже ел. он и вправду ел, а точнее, давился тем, что уже абсолютно не лезет. намджун другой. у намджуна прекрасное зрение, медовая, на несколько тонов темнее, чем у юнги, кожа. у него всегда ровная осанка и широкие плечи, сильные руки и ноги, из-за чего за ним вполне реально спрятаться. он всегда кажется на голову выше, чем есть на самом деле. намджун не болеет. его иммунитет, кажется, способен справиться с любой заразой, а потому на больничный он последний раз выходил пару лет назад. на двоих с юнги он делит жуткие головные боли, но, в отличие от последнего, он хотя бы умеет пользоваться обезболивающими. намджун всегда теплый, почти горячий. он как печка-буржуйка, ему тепло в три градуса по цельсию и он способен спокойно выбраться из дома в футболке в десять. у него всегда теплые руки, на которые ему не нужно активно дуть и которые не приходится прятать под одежду, чтобы отогреть. намджун не понимает, как можно питаться одними сладостями. его пища — простая, сытная, он ест ее с аппетитом, не задумываясь. его кофе — это просто кофе, без крайностей, ни горький до ожога, ни приторный. связаны. вечер бархатным мраком окутывает комнату, проникает в каждую клетку холодом. юнги, привычно скрюченный в клубок, сидит в постели, поджав к себе ледяные ноги, прячется в бесформенном мешковатом тяжелом свитере. холодно до ломоты в суставах. намджун появляется в комнате беззвучно, похожий на тень с тяжелым одеялом в руках. он бесшумной кошачьей походкой идет к постели и опускает голову на, кажется, немного потерявшегося в собственной голове, юнги, молча, без лишних движений, накрывает его одеялом так, как укутывают драгоценности. — слишком много думаешь, — не упрек. констатация. мин молчит, только сильнее зажимается и укладывает лохматую голову на поджатые колени. край одеяла приподнимается, и нам устраивается рядом, спиной к изголовью. без лишних слов, но ощутимо. медленно, будто боясь спугнуть мгновение, юнги опускает голову на чужие колени. тяжелая горячая ладонь ложится на взъерошенные волосы, пальцы начинают медленно расчесывать непослушные пряди, разглаживая спутанные мысли вместе с ними. такие прикосновения всегда напоминали юнги морские прилив и отлив, уносящие боль. — у тебя ледяные уши, — замечает намджун, и его большой палец нежно ведет по краю ушной раковины. юнги издает нечто среднее между вздохом и стоном, прижимаясь щекой к теплой ткани его брюк. здесь, в этом коконе из одеяла и тишины, под размеренное касание его руки, не было места насморку, головной боли или страху. был только покой, тяжелый и сладкий, как мед. он не видит, как уголки губ нама подрагивают в едва уловимой улыбке. не слышит, как его сердце стучит ровно в такт этим прикосновениям. но он чувствует. чувствует, как границы его разбитого мира понемногу скрепляются этим молчаливым, прочным теплом. как будто намджун просто ждет, когда же, наконец, этот вечно замерзающий человек позволит ему согреть его по-настоящему. юнги перестает дрожать от длинных пальцев в своих волосах. эти пальцы, обычно такие точные и собранные в делах, теперь были нежны и терпеливы. «я здесь». мин, уткнувшись лицом в мягкую ткань брюк чувствует, как по щекам у него скатываются две горячие слезы. не от боли, только лишь от того, что нам разрешает быть слабым и не требует подвигов. он разрешает быть собой — тревожным и больным, таким, каким юнги является. намджун чувствует влагу сквозь материал, но виду не подает. только ладонь в волосах становится еще нежнее, еще бережнее. большой палец ведет по виску, смахивая несуществующую прядь, и задерживается там, где пульсирует тонкая венка. — всё. юнги медленно переворачивается на спину, не отрывая головы от его колен. слегка опухшие и уставшие глаза находят взгляд кима, спокойный и ясный, без брезгливости и сожаления. — спать, — мягко командует намджун, и его пальцы на секунду прикрывают веки мина, дав тому почувствовать благословенную темноту и покой. под рукой нама в его волосах, под тяжестью теплого одеяла наступает мир. раз. легкое, как дуновение, тепло губ намджуна на виске. два. прикосновение губ там, где сходятся бровь и переносица, в ямочке, всегда хранившей напряжение. три. нос к носу, губы к губам и одна большая нежность на двоих. — спи, юнги, — в самые губы шепчет, не прекращая перебирать волосы. — я здесь.