Steel & Shadow

Тартар был царством эха. Каждый удар клинка, каждый крик проклятой души, каждый их шаг отскакивал от огромных, геометрически правильных стен из обсидиана и возвращался к ним, постоянное напоминание об их жестоком продвижении. Но после того как они зачистили последнюю предкамеру перед цитаделью Кроноса, эхо, что осталось, было эхом их собственных сбившихся дыханий и громоподобного стука их сердец. Они были одни. Последний бронированный страж лежал грудой искореженного металла и развеивающегося пепла. Перед ними возвышался мост из чистого, застывшего света, ведущий к порталу, что пульсировал нечестивой силой. Конец пути. Немезида прислонила свой Стигийский клинок к стене и сама прислонилась рядом, адреналин битвы разом схлынул, оставив после себя лишь глубокую, до мозга костей, усталость. Она посмотрела на Мелиною. Принцесса тяжело опиралась на свой Лунный топор, пот блестел на ее бледном лбу, ее плечи были опущены от напряжения. Она была великолепна. Она была самой свирепой воительницей, что Немезида видела за последние столетия. И она была на грани срыва. — Стой, — сказала Немезида, ее хриплый от напряжения голос прозвучал в тишине. Мелиноя подняла голову, и замешательство затуманило ее разноцветные глаза. Она уже начала делать шаг к мосту света. — Мы должны идти, Нем. Он прямо там. — И он будет там через час, — возразила Немезида. Она выпрямилась, игнорируя протест своего все еще заживающего плеча. — А вот ты — нет. Атаковать его в таком состоянии — не храбрость, а самоубийство. Нам нужно отдохнуть. Это был приказ, но лишенный ее обычной надменности. Это было прагматичное суждение полевого командира, обеспокоенного своим самым ценным солдатом. И именно эта нехватка снисхождения заставила Мелиною остановиться. Она прислушалась, и ее собственное тело кричало ей о правоте слов Немезиды. Они нашли небольшую служебную нишу рядом с ареной, вероятно, используемую древними стражами. Это было не более чем пустая каменная коробка, но она была безопасной. Это было убежище. Пока Мелиноя снимала свои латные перчатки и разминала ноющие руки, Немезида анализировала ее с новой, критической напряженностью. То, как она двигалась, то, как тяжелый топор выводил ее из равновесия после каждого удара, то, как бронированные стражи смогли поглотить ее атаки. Ярость и грубая сила были впечатляющими, но против Кроноса этого будет недостаточно. Немезида заговорила, ее тон был деловым, как будто они были на тактическом брифинге. — Твоя броня, — сказала она без обиняков, — слишком тяжелая. Пластины из обсидиана прочные, да, но они лишают тебя твоего главного преимущества. Мелиноя удивленно подняла взгляд. — И топор, — продолжила Немезида, как будто ей было физически больно это признавать, — это оружие мясника. Мощное, но медленное. Это осадный таран. Против Кроноса, против самого Времени, тебе не нужен таран. Тебе нужен стилет. Тебе нужна скорость. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Это не была критика; это был анализ. — Когда мы будем сражаться с ним, ему нужна будет цель. Одна большая, громкая и бронированная цель, которая будет поглощать его внимание и его самые сильные атаки. — Она ударила себя в грудь здоровой рукой. — Это буду я. Я буду сталью. Твоя роль… твоя роль — быть тенью. Безмолвной смертью на его периферии. Слова проникли глубоко. Мелиноя уставилась на нее, ее глаза были широко раскрыты. Это был не первый раз, когда они сражались вместе, но это был первый раз, когда Немезида говорила об этом как о настоящей команде. Она создавала стратегию, которая не основывалась на ее собственном превосходстве в силе, а зависела полностью, фундаментально, от способностей Мелинои. Она обращалась с ней не просто как с равной, а как с незаменимым активом. — Я предлагаю смену тактики, — заключила Немезида. — Переоденься в свою самую легкую броню. Ту, что дает тебе свободу движений. И твое оружие… — она запнулась, — твои дурацкие блуждающие огоньки. Теневые факелы. Они позволяют наносить магический урон на расстоянии. Они удержат тебя вне его непосредственной досягаемости, позволяя тебе изматывать его, пока я буду его занимать. Медленная улыбка расползлась по лицу Мелинои, искренняя, полная тепла, которое заставило Немезиду почувствовать себя странно уязвимой. — Так, — тихо сказала Мелиноя, — ты наконец признаешь, что я хороша в магии. Старая Немезида ответила бы саркастической насмешкой. Новая Немезида просто кивнула, ее лицо было совершенно серьезным. — Я доверяю твоей магии больше, чем доверяю грубой силе этого топора против такого врага, как он. Это признание было более интимным, чем их поцелуй. Это был акт чистой, воинской веры. Мелиноя почувствовала себя польщенной, увиденной, в такой степени, что у нее перехватило дыхание. Она встала и подошла к своему снаряжению, ее разум уже принимал логику плана. Топор был ее яростью. Но факелы были ее душой. Немезида была права. — Я согласна, — сказала она. И это слово скрепило их новый договор. Союз на поле боя теперь превращался в настоящее партнерство, выкованное на доверии и взаимном уважении в преддверии их последней битвы. Сам процесс переодевания был близостью, к которой они обе оказались не готовы. В холодной, тесной тишине каменной ниши, шелест одежды, звон брошенной брони и звук их тихого дыхания усиливались, наполняя маленькое пространство тяжелым, электрическим напряжением. Мелиноя отвернулась, давая Немезиде иллюзию уединения, и начала расстегивать тяжелые обсидиановые пластины. Ее руки работали ловко, но ее разум был в смятении. «Я доверяю твоей магии больше, чем доверяю грубой силе этого топора». Слова эхом отдавались в ее голове, подтверждение настолько глубокое, что у нее закружилась голова. Впервые она была не просто ученицей, принцессой, заменой «настоящего» воина. Она была ключевой частью плана. Ей доверяли. Когда последняя тяжелая деталь с грохотом упала на пол, она осталась в своей простой нижней тунике, тонком слое льна, который мало что скрывал из поджарой, жилистой силы ее тела, теперь испещренного свежими синяками и порезами от ее путешествия по Тартару. Она потянулась за более легкой кожаной броней, но засомневалась. Немезида тоже начала разоружаться, хотя и с большей неохотой. Ее выражение лица было маской стоической сосредоточенности, как будто она обезвреживала бомбу, а не просто раздевалась. Она видела новую уверенность в Мелиное, то, как она держалась прямее, то, как в ее глазах горел новый огонь, и это делало с ней что-то странное. Эта компетентная, уверенная в себе богиня была воином, которого она требовала, равной, которой она жаждала. И это было бесконечно страшнее, чем неуверенная в себе девушка, которую она травила. Потому что эта версия… эта версия имела силу по-настоящему сломить ее. Мелиноя наконец повернулась, теперь уже одетая в легкую, облегающую кожаную сбрую. И она увидела, что Немезида замерла на месте. Богиня возмездия сняла свою кирасу и наплечники, чтобы обработать свою коллекцию свежих ран. Она стояла полураздетая в полумраке, ее великолепный торс был обнажен, кожа блестела от тонкого слоя пота. Резкие белые линии ее старых шрамов пересекали мощные мышцы ее живота и плеч. Она меньше походила на богиню, и больше — на классическую статую воина, захватывающую дух в своем неприкрытом, физическом совершенстве. Но ее лицо было пейзажем смятения. Она смотрела не на свои раны. Она смотрела на Мелиною, и ее золотые глаза были широко раскрыты от болезненной уязвимости, от которой у Мелинои перехватило дыхание. Вид полуобнаженной принцессы, залитой жутким светом Тартара, свирепой и хрупкой одновременно, казалось, окончательно разрушил последние остатки ее железного контроля. Напряжение в нише стало густым, тяжелым, почти невыносимым. Немезида быстро отвела взгляд, повернувшись спиной, ее широкие плечи застыли от стыда. — Я… сбежала, — сказала она, и слова были рваным шепотом, вырванным из ее горла. — После поцелуя. На арене. — Ей не нужно было уточнять. Это было единственное, что существовало между ними уже несколько дней. — Это было недостойно богини возмездия. Мелиноя стояла неподвижно, ее сердце отбивало тяжелый, болезненный ритм. Она ничего не сказала, давая Немезиде пространство, которое ей отчаянно было нужно, чтобы сказать то, что должно было быть сказано. Немезида сделала дрожащий вдох. — Это не… это не то, к чему я привыкла. Чувства. Они… неэффективны. Нелогичны. — Она сжала здоровую руку в кулак, костяшки побелели. — Вся моя жизнь была о ясности. О цели. Виновные и невиновные. Правильно и неправильно. Просто. Чисто. Она наконец снова повернулась к ней лицом, и мучения в ее золотых глазах разрывали сердце. — А потом… ты. Ты появилась. Ты, со своими извинениями и своей нелепой лягушкой, и своим отказом сломаться, как бы сильно я ни давила. Ты была осложнением, которое я не могла решить. Уравнением, которое я не могла сбалансировать. — Ее голос опустился еще ниже, став отчаянным, личным признанием, предназначенным только для холодных камней Тартара и женщины, стоявшей перед ней. — Ты забралась мне под броню, Мел, — прошептала она, и это имя, ее имя, само по себе было признанием. — И я больше не хочу… не могу тебя оттуда выгнать. Последовавшая тишина была абсолютной. Мелиноя ощутила эти слова как физическое прикосновение, теплая рука, сжавшая ее ноющее сердце. Это было все, на что она втайне, отчаянно надеялась, и это было в тысячу раз больнее и прекраснее, чем она могла себе представить. Это не было поэтическим признанием от поклонника вроде Мороса. Это был зазубренный, кровоточащий кусок правды, вырванный из души воина, ценившего силу превыше всего, признающегося в единственной слабости, которую она не могла победить. Она медленно сократила расстояние между ними, остановившись всего в нескольких дюймах. Она чувствовала жар, исходящий от кожи Немезиды, чувствовала острый, металлический привкус ее ихора и уникальный, грозовой запах, принадлежавший только ей. — А я… — начала Мелиноя, ее собственный голос тихим эхом разнесся в маленьком пространстве, — я представляла, каково это будет. Твои руки на мне. — Она подняла взгляд, ее взор проследил за мощной линией челюсти Немезиды, изгибом ее губ. — Я представляла, как твои золотые глаза плавят меня, когда ты смотришь… вот так… Дыхание Немезиды сбилось. Она слушала, завороженная, все ее тело застыло, пока тихие слова Мелинои рисовали картины, которые были зеркальным отражением тайных, постыдных фантазий, мучивших ее по ночам. Мелиноя увидела борьбу в ее глазах, войну между желанием и целой жизнью самоотречения. Она увидела голод и возрадовалась своей новообретенной силе его вызывать. Она была наковальней, терпящей удары молота. Теперь она станет огнем. Она протянула руку, ее прохладные, призрачные пальцы обвели край острой скулы Немезиды. Немезида вздрогнула, но не отстранилась. — Поцелуй меня, Нем, — сказала Мелиноя. Это не было просьбой. Это был мягкий, неоспоримый приказ. — По-настоящему, на этот раз. Разум Немезиды отключился. Мягкий, неоспоримый приказ — «Поцелуй меня, Нем.» — обошел каждый рациональный довод, каждый инстинкт самосохранения, которым она обладала. Это не было просьбой, которую можно было бы обдумать; это была фундаментальная истина вселенной, такая же абсолютная, как гравитация. Ее губы должны были оказаться на губах Мелинои. Все в ее долгой, жестокой, одинокой жизни каким-то образом вело к этому единственному, ужасающему, неизбежному моменту. Она рванулась вперед, преодолевая последний дюйм между ними. Ее здоровая рука обвила талию Мелинои, без усилий оторвав ее от земли и прижав к своему полуобнаженному телу. Ее рот нашел рот Мелинои, и на этот раз не было ни колебаний, ни шока, ни жестокой ярости. Был только голод. Это был поцелуй сокрушительной честности. Все секреты, вся ревность, все неохотное восхищение и свирепая, собственническая потребность, что бурлили внутри нее, вылились в него. Она целовала ее не как соперницу, а как изголодавшаяся женщина, которой наконец-то подали пир. Ее губы были мягкими, требовательными, на вкус как нектар, озон и слабый, медный привкус собственной крови Мелинои от какого-то маленького, незамеченного пореза. Мелиноя ахнула в поцелуй, и этот звук был чистым, неподдельным триумфом и капитуляцией. Вот оно. Та самая сырая, необузданная сила, которую она подначивала, тот шторм, который она так отчаянно хотела высвободить. Она обвила руками шею Немезиды, ее пальцы запутались в густых, шелковистых прядях ее темных волос, притягивая ее ближе, глубже. Стена за спиной принцессы была холодной и твердой, разительный контраст с обжигающим жаром тела Немезиды, прижатого к ней. Рука Немезиды бродила, очерчивая изгиб ее спины, впадину ее талии, округлость ее бедра, ее прикосновение было одновременно и лаской, и актом клеймения. Каждая точка соприкосновения была электрическим разрядом. Прохладный металл оставшегося наруча Немезиды на ее голой руке. Грубая кожа ее туники о более мягкую ткань туники Мелинои. Соприкосновение их тел, идеальное, отчаянное слияние. — Ты даже не представляешь, — прохрипела Немезида ей в губы, ее голос был густым и тяжелым, — что ты со мной делаешь. — Покажи мне, — выдохнула в ответ Мелиноя, и это было одновременно вызовом и приглашением. Немезида приняла его. Она углубила поцелуй, ее язык проследил по линии губ Мелинои, ища и получая доступ. Это превратилось в лихорадочную, отчаянную дуэль, в акт обладания. Она исследовала теплую, сладкую полость рта Мелинои с собственнической настоятельностью, словно пытаясь нанести на карту каждый дюйм этой новой, пьянящей территории. Мелиноя ответила на ее страсть своей собственной. Она не была пассивной участницей. Она отвечала на поцелуй со свирепым, игривым голодом. Это была ее победа, и она упивалась ею. Она обожала эту ошеломляющую разницу в их размерах, то, как фигура Немезиды полностью окутывала ее, заставляя чувствовать себя одновременно защищенной и волнующе маленькой. Ее руки начали свое собственное исследование. Она провела своей призрачной рукой, прохладной и бесплотной, по боку Немезиды, чувствуя, как железные мышцы ее живота сокращаются под призрачным прикосновением. Другая ее рука скользнула вниз, пальцы очерчивали замысловатый ландшафт шрамов на спине Немезиды, каждый из которых был свидетельством воительницы, которой она восхищалась. Немезида застонала, низким, гортанным звуком, который провибрировал сквозь все тело Мелинои. Осторожный воин внутри нее, тот, что боялся причинить боль этому меньшему, более хрупкому существу, проигрывал битву. Восторженный, бесстрашный ответ Мелинои раздувал пламя его желания в настоящий адский огонь. Принцесса была сделана не из стекла. Она была сделана из пламени. С рыком Немезида разорвала поцелуй и уткнулась лицом в изгиб шеи Мелинои. Она вдыхала ее аромат — лунные цветы и магия — и это был самый опьяняющий аромат, который она когда-либо знала. Ее губы начали прокладывать обжигающий путь по бледной, чувствительной коже, покусывая и пробуя, ее зубы скользили по пульсу, что дико бился прямо под поверхностью. — Нем, — выдохнула Мелиноя, ее голова откинулась на холодный камень, пальцы сильнее сжались в волосах Немезиды. Ощущение того, что ей овладевают, что ей поклоняются, было ошеломляющим. Немезида снова подняла ее, будто она ничего не весила, и пронесла несколько шагов к груде брошенных плащей, которые они превратили в импровизированную постель. Она опустила ее осторожно, что разительно контрастировало со свирепостью ее поцелуев. На мгновение она нависла над ней, богиня теней и серебра, ее золотые глаза горели эмоцией настолько сильной, что смотреть на это было почти больно. — Ты уверена? — прошептала Немезида, давая ей последний шанс отступить. Это был кодекс воина, последний бастион ее чести. В ответ Мелиноя просто протянула руки и потянула ее вниз. То, что последовало, не было нежным. Это не был трепетный акт любви. Это было первобытное, отчаянное столкновение двух душ, которые изголодались по связи, о которой не знали, как попросить. Это была битва, которая велась руками, ртами и телами, состязание, кто сможет доставить и получить больше удовольствия, кто первым сломает самообладание другого. Немезида пыталась быть осторожной, сдерживать свою силу, но Мелиноя не позволяла. Она подначивала ее, дразнила, ее руки и ноги обвивали Немезиду, притягивая ближе, требуя большего. Она упивалась ее мощью, шепча похвалы силе ее рук, ширине ее плеч, огрубевшей текстуре ее ладоней на своей коже. — Не сдерживайся, Нем, — выдохнула она, ее голос стал хриплым. — Я хочу тебя всю. И этого было достаточно. Немезида отпустила себя. Она высвободила всю свою долго подавляемую страсть, ее движения стали уверенными, мощными, собственническими. Это было ошеломляюще. Это было идеально. Они двигались вместе в лихорадочном, совершенном ритме, две половинки одного клинка, наконец, ставшие целым, и тишина Тартара наполнилась их сбивчивым дыханием и тихими, сорванными стонами. В том темном, скрытом уголке ада, в окружении призраков их врагов, они создали свою собственную вселенную, построенную на желании и жестокой, прекрасной честности плоти. С тихим, властным рыком, Немезида вновь обхватила талию Мелинои. Мускулы на ее плече и спине играли под тонкой кожей, когда она одной сильной рукой приподняла принцессу, оторвав от импровизированного ложа и прижав к своей груди. Мелиноя ахнула от неожиданности и восторга, ее тело мгновенно откликнулось, ноги инстинктивно обвили бедра Немезиды, впиваясь пятками в ее мощные мышцы, чтобы притянуться еще ближе. Она чувствовала себя невесомой, как пушинка, в этих всепоглощающих объятиях, и это головокружительное ощущение полного доверия и физического превосходства другой заставляло ее сердце бешено колотиться. Она была ее пленницей, ее добычей, и ничто никогда не чувствовалось так освобождающе. Их взгляды встретились. В золотых глазах Немезиды плясали демоны голода и обожания. Она видела свое отражение в них — растрепанную, пьяную от желания, полностью отдавшуюся. Ладонь Немезиды, грубая и горячая, закрыла ей рот, приглушая готовый сорваться стон. Это не было жестокостью — это был самый интимный жест, какой она могла представить. Тишина, на которую их обрекали стены Тартара, стала их союзником. Мелиноя почувствовала ее дыхание на своей коже, услышала собственные приглушенные звуки, вибрирующие в этой сокрушительной ладони, и это свело ее с ума. Затем Немезида двинулась. Ее свободная рука проникла в Мелиною. Один мощный, уверенный толчок, который заставил маленькую богиню выгнуться в ее руках, ее глаза закатились под веками. Это было сокрушительное, заполняющее все ее существо чувство. Ее собственные пальцы впились в мощные плечи Немезиды, ногти оставляли золотые царапины на безупречной коже, отмечая ее как свою. А затем, в ответ на новый, властный толчок, она впилась зубами в ее ладонь, не в силах сдержать дикий порыв. Не чтобы причинить боль, а чтобы заявить о себе, отметить свою собственную силу в этом пожирающем их обеих огне. Немезида только глубже застонала, и ее стон прозвучал как высшая форма одобрения. Ее движения стали еще более целеустремленными, еще более властными. Она держала ее, двигалась в ней и смотрела на нее, и в этом взгляде была вся вселенная. Каждый мускул в теле Мелинои был напряжен до предела, а затем расплавлен волнами нарастающего удовольствия. Она была плавильным тиглем, а Немезида — и огнем, и кузнецом, выковывавшим ее заново. Мелиноя пыталась что-то сказать, выдохнуть ее имя, но из-за ладони получалось лишь сдавленное, похожее на мольбу мычание. Слезы блаженства выступили на ее глазах. Она была полностью во власти этой женщины, этого шторма, и это было именно тем, чего она жаждала. Ее бедра сами встречали каждый жест Немезиды, ее тело трепетало, приближаясь к краю. Немезида видела это. Видела, как темнеют ее глаза, как ее тело начинает содрогаться в ее руках. Она наклонилась ближе, ее губы коснулись уха Мелинои, и она прошептала, ее голос был хриплым от напряжения и страсти: — Смотри на меня. Я хочу видеть это. И Мелиноя не могла оторвать от нее взгляда. Когда пик накрыл ее, это было похоже на разрыв заклятия, на взрыв лунного света в темноте Тартара. Ее тело затряслось в немом крике, ее пальцы судорожно сжались на плечах Немезиды, а ее приглушенный стон пробился сквозь пальцы, сжимавшие ее рот. Она падала, и ее падение длилось вечность. Через ее бьющееся в конвульсиях тело, Немезида осторожно опустила ее обратно на плащи. Ее собственная грудь тяжело вздымалась, ее лицо было залито торжеством и нежностью. Она медленно убрала свою ладонь ото рта Мелинои, но не для того, чтобы уйти. Она последовала за ней вниз, покрывая ее тело своим, и нашла ее губы в долгом, глубоком, восстанавливающем дыхание поцелуе, вбирая в себя вкус ее страсти. Они лежали так, сплетенные в клубок конечностей, их тяжелое дыхание постепенно выравнивалось, смешиваясь в такт. Никто не говорил ни слова. Слова были бы осквернением этой совершенной, выстраданной тишины. Немезида прижала лоб ко лбу Мелинои, и в этом жесте было больше близости, чем во всем, что было до этого. Они были разбиты и собраны заново. Исчезли принцесса и богиня возмездия. Остались только Мел и Нем — две раны, нашедшие друг в друге единственную возможную повязку.

***

Немезида проснулась медленно, выныривая из самого глубокого и спокойного сна, какой у нее был за последние столетия. Впервые за долгие годы ей не снились битвы, не снилась кровь или падение ее родного дома. Ей не снилось ничего. Была лишь теплая, бархатная тьма, такая же уютная, как объятия ее матери Никты, когда она была еще ребенком. Первое, что она осознала, — это тяжесть. Приятная, сонная тяжесть тела Мелинои, свернувшейся калачиком рядом с ней, ее голова покоилась на плече Немезиды, а одна нога была бесцеремонно перекинута через ее бедро. Второе — это тепло. Жар, исходящий от тела принцессы, смешивался с ее собственным, создавая кокон уюта в холодной, каменной камере Тартара. Третьим было кваканье. Тихое, вопросительное кваканье прямо у ее лица. Немезида медленно открыла глаза. В тусклом, призрачном свете, проникающем в их убежище, она увидела Фриноса. Лягушка сидела на ее груди, совсем рядом с лицом, и смотрела на нее своими большими, немигающими глазами, склонив голову набок. Он снова тихо квакнул, словно спрашивая, все ли в порядке. Старая Немезида с раздражением смахнула бы его. Но эта новая Немезида, та, что проснулась после ночи откровений, просто смотрела на него. В уголке ее губ дрогнула слабая, сонная улыбка. — Ш-ш-ш, ты ее разбудишь, — прошептала она, и звук ее собственного голоса, тихого и нежного, удивил ее саму. Она медленно, очень осторожно, чтобы не потревожить Мелиною, протянула здоровую руку и лениво провела одним пальцем по гладкой, прохладной спинке Фриноса. Лягушка, казалось, удовлетворенно заурчала и прикрыла глаза. В этот момент Немезида почувствовала движение. Мелиноя шевельнулась, что-то пробормотала во сне и прижалась еще ближе. Немезида замерла, ее сердце пропустило удар. Она смотрела на спящую принцессу, на ее безмятежное, умиротворенное лицо. Длинные ресницы отбрасывали темные тени на ее щеки. Светлые волосы были растрепаны, и одна прядь упала ей на лоб. Без доспехов, без оружия, без маски воина она выглядела невероятно юной и уязвимой. И отчаянно прекрасной. «Моя», — мысль была незваной, собственнической, но теперь она не пугала. Она ощущалась… правильной. Естественной, как дыхание. Она позволила себе еще несколько мгновений этого украденного покоя. Она вдыхала запах волос Мелинои, чувствовала ее тепло, слушала ее ровное дыхание. Это было самое близкое к миру, что она когда-либо знала. Но мир — это роскошь, которую они не могли себе позволить. Не здесь. Не сейчас. С большой неохотой Немезида осторожно начала высвобождаться. Мелиноя недовольно замычала во сне, но не проснулась. Немезида встала, стараясь двигаться бесшумно. Ее тело ныло, но это была приятная боль, боль в мышцах после хорошей тренировки, а не острая агония от ран. Она подобрала свою одежду и начала неторопливо одеваться. Когда она обернулась, то увидела, что Мелиноя уже стоит на ногах. Она была одета в свой новый, легкий кожаный доспех, с Теневыми факелами, прикрепленными к бедрам. Она не смотрела на Немезиду. Она стояла у входа в нишу, глядя на светящийся мост вдали, ее лицо было серьезным и сосредоточенным. Готовая к бою. Между ними на мгновение повисла неловкая тишина утра после. — Хм, — протянула Немезида, чтобы нарушить ее. Она потянулась, выгибая спину, и ее мышцы приятно хрустнули. Она чувствовала себя отдохнувшей. Сильной. Опустошенной в самом лучшем смысле этого слова. Улыбка, ленивая и довольная, как у сытой кошки, растянула ее губы. — А Одиссей был прав. Голова совершенно ясная. Она сказала это, чтобы разрядить обстановку, чтобы вернуть их к легкой, игривой динамике. Но, подняв глаза на Мелиною, она увидела на ее лице то, чего не ожидала. На долю секунды по лицу принцессы промелькнула тень. Тень глубокого, острого беспокойства. Это было мимолетное выражение, тут же скрытое за маской решимости, но Немезида его увидела. Она видела, как Мелиноя сжала кулаки, как на мгновение ее плечи напряглись. И она поняла. Она боится. Боится, что Немезида сейчас снова скажет те слова: «Это ничего не значит. Это просто сброс напряжения». Она боится, что все это было лишь физической разрядкой перед смертью. Что Немезида снова сбежит, снова оттолкнет ее, оставив одну. И еще одного такого побега она не выдержит. Сердце Немезиды сжалось от укола вины и неожиданной нежности. Она пересекла комнату и встала рядом с Мелиноей, их плечи почти соприкасались. — Эй, — тихо сказала она. Мелиноя наконец повернулась к ней, в ее глазах была затаенная тревога. Немезида не стала говорить громких слов. Она не умела. Вместо этого она просто протянула свою здоровую руку и осторожно взяла призрачную руку Мелинои. Она переплела свои сильные, огрубевшие пальцы с ее тонкими, полупрозрачными зелеными пальцами. Хватка была крепкой. Уверенной. Это было безмолвное обещание. Я здесь. Я не уйду. Мелиноя посмотрела на их сцепленные руки, а затем — в золотые глаза Немезиды. Беспокойство в ее взгляде медленно растаяло, сменившись дрожащим облегчением и робкой, но яркой улыбкой. Они стояли так, держась за руки, в полной тишине, на пороге последней битвы. Наконец Немезида неохотно отпустила ее руку. «Пора». Они вышли из своего убежища и ступили на мост света. В первой же стычке с патрулем стражей их новая тактика показала свое блестящее превосходство. Немезида была несокрушимым щитом и молотом, принимая на себя удары и проламывая ряды врагов. А Мелиноя… Мелиноя была призрачным огнем. Освобожденная от тяжести доспехов, она двигалась с невероятной скоростью, ее Теневые факелы оставляли за собой дуги зеленого пламени, поражая врагов на расстоянии, ослабляя их, добивая тех, кого отбрасывала Немезида. Они были идеальной командой. Силой, с которой нужно было считаться. Впереди, в конце моста, пульсировал портал, ведущий в самое сердце цитадели Кроноса. Финальный рубеж. И на этот раз они встретят его вместе.