Самый лучший подарок

Деревню оставили недавно — расположенная далеко от дороги, окруженная лесом, наверное, она не сразу привлекла внимание марионеток, созданных с помощью запретной техники Вэйци Чжэньлун — но уходили жители явно в спешке, почти не взяв ничего ценного. Куда они пошли и удалось ли им сбежать от того, что их так напугало, Сюэ Мэн не знал, но очень сомневался: мало кому удавалось теперь спастись. Куда делись все эти люди, они пока так и не узнали. Когда-то оживленные города превращались в опустевшие руины, рисовые поля высыхали, а огороды зарастали сорной травой. Казалось, этот мир разрушался и умирал, становился все более пустым. Много лет Сюэ Мэн верил, будто все худшее, что в его жизни могло произойти, уже случилось — и с каждой новой потерей убеждался, как он ошибался. Часть духовных школ еще держалась, но их тоже становилось все меньше: с мертвым императором договориться было невозможно. Сюэ Мэн видел, как тот умирал, слишком хорошо помнил, как рассыпалось прахом тело Учителя, покоившееся среди цветов в Павильоне Алого Лотоса — и у него не было причин сомневаться в словах Мо Вэйюя, в одиночестве сидевшего в тронном зале Дворца Ушань на пике Сышэн, когда-то бывшем им обоим домом. Вернувшийся потом был еще меньше Мо Вэйюем, чем тот, которого Сюэ Мэн знал. «Марионетка. Он тоже чья-то марионетка, Цзымин,» — сказал ему тогда младший Мэй Ханьсюэ, смотря на него непривычно серьезным и холодным, как у старшего брата, взглядом. Время, когда он верил, что учитель жив, и собирался его освободить, уже казалось Сюэ Мэну простым и понятным. Что делать с происходившим теперь, они не знали, будто слепые, искали того, кто теперь управлял Мо Вэйюем, пытались узнать, что случилось с жителями опустевших городов. В любом случае, возвращаться им было некуда: став ожившим мертвецом, Мо Вэйюй первым делом разрушил дворец Тасюэ — но оставил в живых их троих, словно даже после смерти Учитель защищал их. Сюэ Мэн старался не думать об этом хотя бы сегодня, не портить хорошую ясную ночь с луной и слишком яркими звездами. Но даже сидя рядом с обоими Мэй Ханьсюэ у бамбуковой рощи на окраине опустевшей деревни и слушая тихие мелодичные звуки кунхоу под осторожными касаниями пальцев, он то и дело думал о том, что произошло всего полгода назад. — У нас сегодня день рождения. Ты же выпьешь с нами? — спросил старший Мэй Ханьсюэ, когда младший закончил играть. — Ты же всегда говорил, что не пьешь! — возмутился Сюэ Мэн. — Я и догадываться начал, что вас двое, потому что не сходилось. — Надо же, ты запомнил, — тут же встрял младший. — Ты ведь был таким пьяным тогда. — Не настолько! — Поверь мне, именно настолько. Это было забавно. — Значит, плохо вы притворялись одним человеком, я даже пьяный догадался. Стоило понять, что их двое, и различать их оказалось легко, настолько непохожими во многом они были. — Далеко не сразу. — Мэй Ханьсюэ уже расставлял на траве чаши, слишком красивые для таких мест, разливал прозрачное вино из бурдюка, не дожидаясь согласия. — Ну и не заставлять же брату себя пить только из-за того, что мне нравится вино? Старший Мэй Ханьсюэ потянулся за своей чашей. — Все-таки будешь пить? — Буду. Невеселое время, в которое они жили, меняло их обоих: младший реже заигрывал с женщинами, улыбался не так открыто, старший становился менее категоричным в своих принципах. Возможно, когда-нибудь и правда сойдут за одного человека, и Сюэ Мэн уже не сможет их различить. — Бери, — неожиданно ласково предложил ему старший Мэй Ханьсюэ. — Я же потом начну дичь творить… — Так в том и смысл: выпить, расслабиться, творить дичь. — В глазах младшего искрилось веселье, будто он рассчитывал на интересное развлечение. Зря: Сюэ Мэн тоже менялся и уже не напивался так быстро. — Так вы будете еще долго припоминать. — Не будем. Сюэ Мэн совсем ему не верил. Но какая разница? Рассказать им об этом все равно было некому. Он взял чашу, выпил залпом: хорошее вино теперь было не найти, в лучшем случае посредственное, как это. Прежде он даже пробовать бы не стал, но сейчас сложно было оставаться разборчивым в таких вещах. Крепкое вино обожгло горло, жарким шаром опустилось в желудок. Стоило поставить чашу, как она снова оказалось полной. — За вас, — сообщил Сюэ Мэн обоим Мэй Ханьсюэ, поднимая чашу. — Без вас жить было бы совсем тошно. Старший молча кивнул, младший сдавленно фыркнул, пряча улыбку в ладони. — Без тебя тоже, — сообщил он, когда наконец беззвучно отсмеялся. Вино все еще действовало на него слишком быстро: далеко до учителя и отца… Тепло расходилось по телу, немного кружилась голова. Сюэ Мэн знал, что не так пьян, но мир уже становится красивее и уютнее, слегка плыл перед глазами. Мэй Ханьсюэ смотрели на него подозрительно заинтересованно, даже старший, который обычно всегда вел себя гораздо благопристойнее младшего брата, рука которого давно уже лежала на талии Сюэ Мэна. Вино развязывало язык и стирало неловкость, Сюэ Мэна это полностью устраивало. — Могли бы и просто спросить, к чему эти хитрости, — сказал он, когда пальцы якобы случайно забрались под пояс. — Как будто я не понимаю, чего вы добиваетесь. Я же не маленький. — О, и ты согласен? — Да. — Сюэ Мэн пожал плечами и не стал сопротивляться, когда ловкие руки уже в открытую принялись развязывать его пояс. — Это нам подарок на день рождения? — голос младшего Мэй Ханьсюэ зазвучал ниже, от него по спине пробегали мурашки. Наверное, именно так он разговаривал с женщинами, соблазняя их, и Сюэ Мэн все лучше понимал, почему это действовало. — Очень щедро, Цзымин. Ответить он не успел: на талию легли руки старшего брата, подтянули ближе, ко рту прижались губы — на удивление мягкие, Сюэ Мэн был уверен, что они у него тверже. Да и не рассчитывал, что тот умеет целоваться, раз, в отличие от брата, всегда сторонился женщин. Но он ошибся: как и многое другое, целовался он тоже хорошо. Конечно, подарком это не было. Сюэ Мэну просто хотелось тепла, а ближе Мэй Ханьсюэ у него теперь никого не было. На самом деле, им стоило разделить ложе еще давно. Шершавые от струн и меча пальцы огладили член, и Сюэ Мэн только тогда заметил, что успел возбудиться. И почти сразу вместо пальцев по члену горячо и влажно прошелся язык, заставляя дернуться всем телом от неожиданности и непривычно острого удовольствия. Сюэ Мэн всегда был уверен, что у него светлая кожа, но в сравнении с руками братьев Мэй на его животе и бедрах она казалось почти смуглой. — Тише, Цзымин, — произнес возле уха голос, такой же низкий и завораживающий, как у брата. — Я же должен попробовать наш подарок? — подтвердил младший, сидя на коленях перед ним. Его светлые волосы растрепались, во взгляде к веселью все больше примешивалось желание, и почему-то Сюэ Мэну это нравилось. Мэй Ханьсюэ снова наклонился над его пахом, лаская языком и губами, и Сюэ Мэн все глубже тонул в удовольствии, все меньше вспоминал о заброшенной деревне, погибших и потерянных людях. Чужие ласки отвлекали от забот и печалей лучше, чем вино, и он немного жалел о том, что не знал об этом раньше. Отдаться чужим рукам и не беспокоиться было так просто и хорошо, и Сюэ Мэн не возражал, что его направляли и придерживали, не стал возмущаться, когда в нем оказались чьи-то пальцы — возможно, обоих, — и ощущения от них были поначалу не так приятны, как прикосновения и поцелуи. Он только удивленно выдохнул, увидев, какого размера член у младшего Мэй Ханьсюэ и догадываясь, что твердое и горячее, прижимавшееся к нему сейчас сзади, было не меньше. Сюэ Мэн сомневался, что такое в него поместится, но старался не напрягаться, чтобы не сделать сомнительное еще более невозможным. — Старшие все получают первыми. — Мэй Ханьсюэ вдруг оказался совсем рядом, смотрел в упор внимательными серо-зелеными глазами. — Такая несправедливость. Сказал — и тут же поцеловал, не давая ответить. Он целовался совсем не так, как брат: ловкий язык ласкал и дразнил, заставлял отвечать и не думать о том, что происходит сейчас с его телом. Они действовали слишком слаженно, и Сюэ Мэн впервые задумался, как избегавший женщин старший Мэй Ханьсюэ научился целоваться и откуда узнал, когда толкнуться в мужское тело глубже, а когда замедлиться, давая притерпеться. Руки младшего брата снова гладили и сжимали его член, чуть щекотно царапали острыми ногтями живот и грудь, и Сюэ Мэн сам себе казался переполненным ощущениями, будто кувшин с водой — и боялся расплескать эту новую нежность к ним обоим, ляпнуть что-то лишнее и неуместное. Там, где прежде тянуло и жгло, теперь пульсировало от становившегося все сильнее удовольствия, поджималось от нетерпеливого желания поскорее добраться до конца. Член, входивший в него теперь гораздо легче и свободнее, вдруг вышел, цепкие пальцы сжались на талии, пересаживая на другие бедра, и в него толкнулся уже другой член — как будто и правда такой же. — Мы делимся друг с другом, — сказал старший Мэй Ханьсюэ, продолжая горячей тяжестью прижиматься к его спине. — Так ведь справедливее? — Намного, — согласился младший. Они двигались, и Сюэ Мэну приходилось двигаться вместе с ними, все меньше понимая, кто из них берет его сейчас, чьи руки касаются чувствительной кожи, чей голос говорит с ним, рассказывая, какой он красивый и как с ним хорошо. Сюэ Мэн глухо застонал, вжимаясь лбом в твердое плечо, вдыхая запах чужого тела. — Не сдерживайся, — предложил ему чей-то голос. — Здесь все равно никого нет, нас некому услышать. — И сейчас напоминание о заброшенности мира вокруг не отозвалось болью и тоской, только облегчением. Сюэ Мэн стонал и всхлипывал, а под конец — кричал, не сдерживая рвущегося наружу удовольствия, которое, наконец, переполнило его, пролилось, оставляя на миг в темноте и безмолвии. Звезды сегодня были яркими и крупными. Лежа на смятой траве между двумя Мэй Ханьсюэ и уже не пытаясь разобраться, какой из них где, Сюэ Мэн чувствовал почти верил в то, что все еще может наладится. — Это был отличный подарок, — сообщил один из Мэй Ханьсюэ. — Лучший, — согласился второй. Собственный голос звучал так, будто Сюэ Мэн разучился говорить и теперь пытался вспомнить, как это делается. — С днем рождения, — сказал он, чувствуя себя одновременно глупым и очень счастливым.