Долгий путь поисков правды

Госпо́дь ца́рствуяй ве́ки и на век, и еще́, егда́ вни́де конь фарао́нов с колесни́цами и вса́дники в мо́ре. И наведе́ на ня Госпо́дь во́ду морску́ю: сы́нове же Изра́илевы проидо́ша су́шею посреде́ мо́ря. Сла́ва, и ны́не… Руки, сжатые в кулаках, слегка подрагивают от возвышенной песни. С длинных подергивающихся ресниц едва-едва падают маленькие слезинки. Дыхание, которое уже должно было давно сбиться, ритмично выдает следующие строки: Сла́ва Тебе́, Бо́же наш, сла́ва Тебе́. Зако́ну пи́сану па́ки, песнь Моисе́ова. Песнь заканчивается, а следом за ней скоро начинается новая. Близится закат, нежные лучи солнца уже омывают море-океан. Кажется, даже в воздухе повисла легкая духота, но гогочащим птицам это не мешало. Они уже собрались на берегу в ожидании служащих церкви, которые ежедневно приносили им остатки хлеба. Недолго они могли еще наслаждаться спокойствием. Прошла только неделя с последнего нашествия, церковь только восстанавливалась после предыдущего ограбления. Но пока Господь дарует мир, остров пользуется этой возможностью.  Юноша выходит из храма с корзинкой хлебных крошек и огрызков, оставшихся после завтрака и обеда. На его лице нет ни тени улыбки, но душевно он был счастлив находиться у моря, наблюдать за закатом и кормить птиц после служения. Хотя бы с ними он чувствовал себя спокойнее, нежели с людьми, а в церкви он всегда жмурился во время песнопений. Но даже голоса, если они не сливаются воедино, начинают ему мешать. Он мотает головой, отгоняя мысли о заканчивающемся дне, и разбрасывает по земле куски хлеба.  Волосы, всегда послушно убранные набок, от морского ветра развеваются вокруг лица. Эзоп их аккуратно, но с ноткой раздражительности убирает обратно за ухо и продолжает кормить птиц. Неслышимо вздохнув, он трогает дно корзинки. Хлеб кончился, а значит, ему и оставаться больше незачем. Он бросает безучастный взгляд на водную гладь, вновь задается вопросом: «А что же здесь такого завораживающего?» — и удаляется в церковь. Пока рядом ходят монахини и играют на песке дети, он старается заглушить их громкие голоса, эхом отдающиеся в голове. Слишком шумно. Нужно поскорее вернуться.  Но даже в церкви ему не было спокойно. Стоит ему только вернуться с вечерней прогулки, как Отец, ждавший его у престола, бросает хмурый взгляд. Спустя столько лет попыток очистить душу собственного сына все его попытки оказались тщетны. И словно из года в год демоны в нем бушуют все сильнее. Отец указывает взглядом на место Эзопа для покаяния. Какие же грехи ему нужно искупить? За кого и почему? Сколько бы раз он ни задавался этими вопросами, свыше ответа на них не следовало.  Первые десять минут он вслух читает молитву. Через полчаса голос начинает подрагивать от усталости, накопленной за весь день. Спустя час ссадины на коленях напоминают о себе.  И только по прошествии полутора часов юноша может подняться и вновь под обреченный вид Отца уйти к себе.  Ему не заслужить прощения.  Солнце к тому моменту, пока он пройдет все ступени к своей комнате, совсем зайдет за горизонт. Но приближающееся лето радовало более продолжительными днями. Эзоп открывает дверь и почти сразу падает рядом с кроватью. Колени снова отдаются болью, и он едва переползает на твердую постель, кутаясь в одеяло. Он сразу же проваливается в сон, измученный этим днем. И измученный заранее всеми последующими днями его слишком одинообразной жизни. Но в голове продолжают крутиться строки песен: Благослове́н Бог наш всегда́, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в, Святы́й Бо́же, Святы́й Кре́пкий, Святы́й Безсме́ртный, поми́луй нас. … Го́споди, си́лою Твое́ю возвесели́тся царь и о спасе́нии Твое́м возра́дуется зело́… Во время пения он замечает новую фигуру. Эзоп помнил повадки каждого человека, что жили на этом острове и приходили в церковь, но этот только лишь пришел, опоздав, и сразу же углубился в слушание молитвы. Кажется, он даже пел ее сам по себе, благоговейно закрыв глаза. Черная шапочка, черный наряд. В таком здесь мало кто ходит. Юноша был заитригован так, что почти не пел сам. В его голове звучал чужой голос — голос незнакомца. Словно в нем и есть его спасение. Не может ведь это быть сном?  После полудня, когда песнопение наконец завершилось, а Эзоп, весь измученный интересом, вышел к незнакомцу, тот мог лишь ответить ему жестами. Едва-едва они обменялись именами друг с другом, но затем их прервал Отец.   — Сын Божий, вижу тебя впервые. Откуда ты?  В ответ юноша похлопал глазами и, показав на себя, произнес:  —Геральд! — Ах, так ты ничего не понимаешь. Но ты знаешь песни, да? Gie mou, apó poú eisai? — Eímai apó ti Galatía! — воодушевленно ответил ему Геральд и мягко улыбнулся.  — Ага, из Галлии значит. Kalós orísate sto Ágio Nísi.  — Efcharistó, Ágie Páter, — поблагодарил за приветствие и склонился слегка, все так же улыбаясь, очень довольный тем, что кто-то его понимает.  — Я тебе говорил учить языки! — с упреком взглянул на своего сына Отец и отлучился. Но Эзоп все же в тайне от него занимался языками по своей воле, только лишь не знал, на каком стоит говорить с гостем.  — Éla mazi mou, Nkérald.