Чудов-вище

      Сатору хочет проклясть собственное эго. Чёртова ирония: он хотел доказать, что ничего не боится, а теперь в ужасе перед лицом болота.       Его потряхивает от ночного холода, а вода — стылая, такая мутная и зелёная — вьётся вокруг ног. Топкая почва обхватывает ступни. Сатору зашёл так далеко, что стоит в воде выше пояса.       Вначале своего пути он шёл по твёрдой почве, а после, чтобы пройти к следующему островку, встал в воду. Складка меж бровей углублялась шаг за шагом. Он пытался вернуться обратно — поворачивал назад, но лишь заходил глубже. Вот и сейчас грязная тина омывает его ребра.       — Ква-а-а, — среди шорохов: стрёкота насекомых, цоканья комаров, раздаётся громкое кваканье. Лягушачье, но слишком громкое для обычной лягушки. Неестественное. Жуткое.       Сатору ведёт сутулыми от тревоги плечами и рисует фонариком линию — освещает местность. Луч жёлтого света прыгает по мшистым кочкам, зарослям травы и редким скрученным деревьям. Юноша прижимает свет к груди, больно впиваясь пластиком в кости, когда слышит за спиной шорох, напоминающий сухой треск дерева.       Он судорожно оглядывается, разрывая пустоту лучом света. Позади никого нет — то же тёмное, неприветливое болото. Оно живёт своей жизнью: то и дело по местности разносятся плески, вода колышется, и что-то невесомое, напоминающее ткань, касается его лодыжки.       Сатору вздрагивает и резко делает шаг вперёд. Отчаяние уже дышит в спину, и юноша гонит от себя пессимистичные мысли. Утром его пропажу точно заметят и пойдут искать.       Юноша ни разу не слышал, чтобы здесь кого-нибудь находили.       Скользкая ряска липнет к белой толстовке, пока он продирается сквозь гладь живого ковра. Листья кувшинок задевают бока; он расталкивает руками осоку, царапая острыми краями пальцы. Задыхаясь от усталости и изматывающей зыбкости, он вздыхает тяжёлый, спёртый воздух. И с каждым вдохом что-то липкое оседает в лёгких; он пропускает внутрь себя гнилой смрад болота. Запах смерти и разложения.       Сатору бежит от невидимой угрозы, уже не понимая — он слышит инородные шорохи позади или сам их издаёт. Все сливается в пучину страха. Каждое движение даётся с трудом, ноги вязнут, и когда при очередном шаге он чувствует вместо илистого дна трясину, то срывается на крик — писк испуганной птицы, попавшей в клетку, зверька, угодившего в капкан. Ещё немного — и болото поглотит его, сожрёт с косточками, не оставив ни следа. Ему же говорили: здесь пропадают люди.       Сердце с ненормальной скоростью перекачивает кровь, а по вискам струйками стекает пот. Юношу охватывает животный страх, нечто первобытное и всеобъемлющее.       — Ну давай же, — кряхтит он, с усилием напрягая ногу и пытаясь её высвободить.       С громким чмоканьем жадная трясина отдаёт ступню. Сатору по инерции отшатывается назад и замирает на месте, пытаясь прийти в себя, унять бешено бьющееся сердце и успокоить разум, для которого каждый шаг сулит новую угрозу. Ему страшно идти дальше и страшно стоять на месте.       Сжимая в костлявых пальцах фонарик, Сатору трёт лицо и пытается смахнуть непрошеные слезы. И зачем он только пошёл сюда…       Вчера, в душном кабинете психологии, Сукуна насмехался, что Годжо всего боится. Видите ли, если он не хочет ночью идти с ними в катакомбы под универом — то ссыкло. А Сатору не ссыкло, поэтому в ответ на нечестное обзывательство выкрикнул:       — Да я ничего не боюсь!       — Ничего? А слабо в храме на болоте ночь провести? Говорят, там пропадают люди!       К сожалению, у Годжо эго размером с земной шар, и, чтобы утереть нос одногруппникам, он готов пойти ночью на болото.       Да, его всегда манил заброшенный храм на отшибе, но умереть здесь? Лишь от одной мысли об этом холодные мурашки бегут по спине, а в горле першит.       Позади снова раздаётся шуршание, а шум насекомых отчего-то стихает. Гладь воды идёт крупными кругами, и Сатору втягивает ноздрями запах чего-то смолистого и травяного.       Оглядывая качающуюся на лёгких волнах ряску, юноша сглатывает.       — Я ничего не боюсь, — срывающимся шёпотом твердит он себе. — Ничего не боюсь…       Медленно оборачивается и резко втыкает луч света в траву. Перед юношей — высокая и острая по краям, как бумага для принтера, осака. На пальцах Сатору уже множество её следов — мелких порезов.       — Ну вот, там никого нет, — облегчённо вздыхает юноша.       Что-то вздыхает вслед за ним — обдаёт шею горячим дыханием. Смолистый, тяжёлый аромат забивается в нос.       Волосы на теле встают дыбом, ком застревает в горле, и Сатору застывает в ужасе, боясь даже шевельнуться.       А потом что-то касается позвоночника — что-то твёрдое и острое. От шейных позвонков до лопаток, медленно, прикосновение движется вниз.       Из пересохшего рта против воли вырывается облачко пара, а с ним — нечто сиплое и до смерти испуганное.       Иголочка тем временем спускается ниже, к пояснице, и цепляется за твёрдый ремень. Короткая заминка — и точка движется к копчику.       — К-кто ты? — голос не подчиняется, выходит слабым и еле слышным — таким жалким.       Ответом ему служит низкий, неразборчивый хрип, похожий на хруст ломаемой коры:       — Твоя смерть.       Нечеловеческий, оседающий на голой шее мурашками и влажной плёнкой.       — Не надо, не убивай меня, — сипит Сатору. До головокружения хочется рвануть вперёд, только бы оказаться подальше отсюда, сбежать… Невозможно: под касанием существа тело боится даже двинуться.       Он умрёт в двадцать лет? Ещё хуже — он умрёт девственником?       — Почему? — раздаётся сверху глухой, уже более напоминающий голос звук.       — Ты ведь не хочешь… — Сатору выскребает слова из собственной гортани и плохо соображает, что за бред несёт. — Ты мог убить меня уже давно…       Так тошно от собственной речи, и ещё хуже — от тишины позади.       К его спине прикасаются ещё несколько острых игл. Сатору вздрагивает и давит инстинктивное желание отшатнуться.       — Что привело тебя на болота, мальчик?       — Я пришёл… доказать, что ничего не боюсь, — признается Сатору и сам слышит, как нелепо звучат его слова. Особенно нелепо, когда он сам дрожит, как осиновый лист.       Позади раздаётся шелестящий смех.       — Ты проиграл, — мягко произносит существо у самого уха. — Я чувствую твой страх.       Его пальцы сильнее впиваются в спину, водят, прорезая ткань толстовки, оставляя на коже тонкие царапины.       — Когда меня найдут, люди подумают, что у меня была жаркая ночка накануне, — нервно бубнит себе под нос, ощущая, как страх выливается в новое состояние. Нечто близкое к истерике: вот на глазах уже наворачиваются слезы, а контролировать речь выходит с трудом.       Существо позади вдруг замирает, прекращая исследовать костлявую спину.       — А кто сказал, что тебя найдут? — В его голосе проскальзывают весёлые нотки. Кажется, существо искренне забавляет эта ситуация и полная беспомощность его жертвы. — Нет, мальчик, ты навеки останешься со мной, всеми забытый, в этом глухом болоте.       — Тебе настолько одиноко или я тебе так сильно понравился? — с истерическим смешком вырывается из непослушного рта. Заткнись! Заткнись! Заткнись!       Годжо зажмуривается — несколько слезинок скатываются по щекам, он весь сжимается в комок, готовый, что после таких слов его точно лишат жизни. Но вместо разъярённого рыка слышит лишь приглушённый смех.       — Ах вы, люди… Когда напуганы, бываете такими забавными.       Его пальцы с острыми наконечниками-когтями прокладывают дорожку по ткани до шеи и добираются до скул. Холодные и мокрые, они царапают щеку и гладят по коже.       Юноша издаёт булькающий звук — не то смех, не то всхлип. Тревога до боли сжимает сердце — пока что у него получается заболтать монстра, но что дальше?       — Забавными, пока не начинаете визжать, — вздыхает существо. Его тёмные пальцы — деревянные, шершавые, будто сплетённые из корней, — спускаются ниже. Он укладывает ладонь на шею, трёт по коже в месте, где пульсирует венка.       — Я очень забавный, и я не кричу. Только полные дураки кричат на болоте! — судорожно лепечет Сатору.       Позади снова раздаётся смех. Его собеседник довольно мычит, а Сатору, несмотря на руку на шее, делает новый вдох и облегчённо прикрывает глаза.       — Считаешь, твои жалкие уловки сработают? — елейно, с насмешкой протягивает существо, ощущая, как тело в руках обмякло — расслабилось. Юноша не успевает ничего осознать когда пальцы на шее сжимаются, сдавливая горло. Он пытается вдохнуть с сухим свистящим звуком, но вместо спасительного кислорода в лёгких разливается жгучая боль.       — Стой! Стой! Стой! — сипит Сатору, цепляясь руками за широкие пальцы. Его ногти без разбора скребут по деревянной коже — впустую, не остаётся ни царапины. Воздуха не хватает, и юноша извивается в тисках монолитных пальцев. Перед глазами все плывёт, то ли от нехватки кислорода, то ли от слез, и из сдавленной глотки вырывается отчаянное: — Я не хочу умирать девственником!       Чужая ладонь неожиданно ослабляет хватку, и Сатору, наконец, глотнув воздуха, давится и надсадно кашляет. Горло саднит, а тело бьёт крупная дрожь. Он повисает на руках чудовища, не в силах сдержать громкий всхлип. Он только что чуть не умер! Он реально мог умереть!       Все ещё стоя по пояс в ледяной воде, с лицом, мокрым от слез, на грани жизни и смерти, он так отчаянно хочет послать Сукуну нахуй.       — Не хочешь умирать девственником? — снова подаёт голос существо, и в его интонации скользит откровенная насмешка. — Как трогательно.       Оно снова сдавливает горло — играючи, не прилагая реальных усилий, будто дразнит.       — Мальчик думал, что все успеет, а потом пришёл на болото и встретил свою смерть. Бедный-бедный мальчик, — нараспев, с притворной жалостью, произносит монстр. Его рука то отпускает шею Сатору, то сдавливает, повторяя раз за разом, будто ему нравится наблюдать как вздрагивает юное тело в ожидании, что в любой миг хватка может стать смертельной. Рефлекторно юноша хватается за чужие пальцы, сжимает их, будто может хоть что-то контролировать. Но нет, он прекрасно понимает, что никаких шансов против этого монстра у него нет. Существо просто развлекается, наслаждаясь собственной безнаказанностью.       — Если планируешь надо мной издеваться, то лучше сразу убей, — с трудом шепчет юноша. Сатору не раз говорили, что собственное эго заведёт его в могилу, — видимо, не врали.       — Такой маленький и такой гордый! Когда я был человеком, мне такие нравились… — почти восхищённо выдыхает существо, и прекращает пытку. Сатору не успевает обрадоваться, когда другая рука скользит по рёбрам, опускаясь к животу и ведёт по бёдрам до самых ступней. Юноша порывисто втягивает носом воздух, ощущая себя как на досмотре.       Он считает секунды молчания. Тишина следующая за словами существа плотная и тягучая, колющая неопределённостью.       — Было бы печально, если бы такой забавный мальчик умер, так и не вкусив мирских радостей, — оказываясь у самого уха, наконец говорит монстр и тихо смеётся. От близкого шёпота и горячего дыхания Сатору сглатывает. В чужом голосе проскакивает нечто тревожное, что юноша пока не может расшифровать.       — Повернись. Я хочу на тебя взглянуть.       Существо убирает пальцы, полностью освобождая шею, и делает шаг назад. А ещё, кажется, ждёт, что юноша выполнит приказ самостоятельно.       В горле клокочет подступающая истерика, вырываясь наружу короткими, сдавленными звуками. Когда он скованно оборачивается, мышцы бесконтрольно напрягаются и дёргаются, одна за другой. Сатору как напряжённый нерв, готовый лопнуть в любую секунду.       Разглядывая во мраке ночи плавающий силуэт монстра, юноша осторожно направляет фонарик вниз. Видит раскачивающиеся в воде чёрные волосы и ткань с множеством рваных дыр. Медленно, Сатору поднимает свет выше, озаряя холодной желтизной высокую, неестественно высокую фигуру. Только сейчас он понимает, что на существе — вполне человеческая, хоть и порванная, видоизменённая одежда, явно монашеского происхождения.       Его руки висят вдоль тела, наполовину прикрытые потрёпанным кимоно. И сейчас, когда их можно рассмотреть, это выглядит так, будто его кожа сплелась с корнями дерева. Его когти оказываются острыми деревянными черенками.       Сглатывая, Сатору поднимает взгляд выше — на широкие плечи и струящиеся по ним тёмные пряди, на длинную шею, где кожа, как и на руках, переплетается с деревом, и наконец — на лицо…       Вытянутое, искажённое древесиной — жуткая смесь людского с чем-то демоническим. Вместо век наросты коры, вместо глаз — чёрные бусины, узкие и хищные, с интересом разглядывающие юношу в ответ. Зрелище, от которой Годжо непроизвольно отшатывается и сдавлено вскрикивает.       Мгновенно зажимая рот ладонями, он смотрит в темноту и сам не осознает, когда по щекам начинают бежать солёные дорожки.       Вода под ним окрашивается в салатовый от угодившего туда света. Фонарик медленно тонет, пока юноша тихо всхлипывая, трёт руками глаза. Сатору приказывает себе успокоиться, но тело его не слушается. Вслед за стёртой слезой, течёт новая.       — Прости… я не специально… прости, — хрипло шепчет Сатору. Закрывая лицо руками, он даже не замечает, как его последний источник света ударился о дно рядом с его ногой.       — Что, не по душе мой облик? — недовольно протягивает существо, и Сатору сильнее сжимаясь, с громким всхлипом царапает кожу на щеках.       — Прекрати, прекрати уже плакать! — бубнит он сам себе, надавливая пальцами на веки. Его плечи лихорадочно вздрагивают в такт бесконтрольным рыданиям.       — М-да. И это все, на что я способен, — пугать, — монстр фыркает и приближается к Сатору, нависая сверху. — Когда я был человеком, то реакция была иной…       «А чего оно ожидало? Что мне понравится?» — мелькает в голове. Сатору истерически смеётся и давится, тут же закрывая рот руками.       — Хочешь покажу? — раздаётся у самого уха, оглушая. Сатору весь сжимается, замирая на месте, и чувствует, как шершавые пальцы существа мажут по его нижним векам, будто стирая слезы. Сквозь мутную пелену слёз во мраке еле проглядывается влажный блеск в его глазах, полностью заплывших чернотой. Такие темные-темные, всего в нескольких милиметрах от его собственных глаз. Настолько близко, что у Сатору перехватывает дыхание, и изо рта вырывается испуганный вздох. — Ну же, не дрожи! Разве не за этим ты сюда явился — доказать, что тебе неведом страх?       Неожиданно ласково говорит монстр, по тону, будто заигрывает. Звучит… почти не опасно?       — Покажи, — зачарованно выдыхает Сатору. И даже когда существо отстраняется, то всё равно ощущает фантомный след холодного дерева на своих щеках. Лапы истерики разжимаются сами собой, и юноша остаётся стоять, растерянно вглядываясь в черноту, где только что исчез монстр и шмыгать носом.       Несколько мгновений ничего не происходит, а потом Сатору слышит отвратительный хруст — будто ломаются кости. Звук, от которого по пищеводу поднимается комок вчерашнего ужина. Скрежет, хруст, шелест — и все они сопровождаются тихими стонами существа.       Сатору испытывает непреодолимое желание сбежать. Сейчас, когда ничего не держит на месте, он может развернуться и броситься прочь с этого гнилого болота. Он даже наклоняется, погружаясь под воду с головой, чтобы поднять фонарик.       Грязь, ряска и куски растений опутывают шею и голову юноши. Вынырнув, он трёт глаза и откидывает с лица мокрые пряди волос. Сатору и сам теперь напоминает монстра — грязный, с прилипшими к волосам ошмётками растений и ещё бог знает чего.       Становится совсем холодно и зябко. Перехватывая покрепче фонарик, Сатору почему-то все ещё стоит на месте и только неуверенно направляет свет себе на руку. Глупая, совершенно безумная попытка согреться. Его разум настолько помутился, что он хватается за эту соломинку, прекрасно понимая: каким бы жёлтым, похожим на солнечный свет, тот ни был — он не греет.       Естественно, это не срабатывает, и, обречённо вздыхая, Годжо освещает пространство перед собой. Уже несколько секунд вокруг царит тишина, и его заторможенный разум только сейчас начинает это напрягать.       — Ты где? — осторожно зовёт его Сатору.       Он пропал! Слава богу! Беги!       Но, вопреки всякому здравому смыслу, Сатору не двигается с места, лишь прислушивается и вертит фонариком из стороны в сторону.       — Ну здравствуй, — резко разносится у уха позади от него. Голос слегка изменился, стал чуть выше и неотличим от человеческого. На плечи ложатся пальцы — обычные, тёплые, без когтей и следов дерева. — Я был не уверен, что получится…       Сатору осторожно поворачивает голову и натыкается взглядом на прищуренные в лисьей манере, хитрые глаза, тонкий нос и губы, растянутые в загадочной улыбке. Самый обычный, даже приятный парень — ни намёка на чудовищность.       Молодой человек, на вид ненамного старше его самого, опирается на его плечо подбородком, и с нескрываемым интересом изучает бегущие по лицу Сатору эмоции — преимущественно шок и растерянность. Его пальцы плавно скользят по рукам, поглаживая, и сейчас он больше смахивает на духа-соблазнителя, чем на монстра. Юноша вздрагивает от странной ассоциации и, пристыжённо, отводит взгляд.       — Как тебе такой облик? Ближе к сердцу, а? — ехидно тянет существо, и от неуместного кокетства щеки Сатору заливает румянцем. В таком виде оно и впрямь вызывает совсем иные эмоции.       — Да… — еле слышно выдыхает юноша. Он, вдруг чувствует, что ему становится душно.       — Что, смутил тебя? — елейно пропевает существо, оказываясь ещё ближе: опаляет дыханием ухо, и грудью касается спины, проводя руками от плеч к локтям.       Тёплое дыхание, горячие ладони, жар, который он чувствует даже сквозь мокрую толстовку, — этот разительный контраст с внешних холодом и заставляет его тело бесконтрольно податься назад. Прильнуть к телу монстра, пытаясь вобрать больше этого спасительного тепла. Ему так холодно и страшно, что даже это подобие человека, которое недавно хотело его убить, подойдёт.       — Мальчику холодно, да? — то ли нежно, то ли насмешливо тянет оно и в одно движение разворачивает Сатору к себе, заключая в кольцо рук. Обнимает дрожащего юношу, который от этих фальшивых ласк тает на глазах.       Годжо жмётся ближе, теряя рассудок. Его границы растекаются перед этим объятием, и уже не волнует — это прелюдия для убийства, жалость или что-либо ещё. Не волнует, обнимает его монстр в теле человека или настоящий человек.       — Ты такой забавный, — мурлычит на ухо существо, — ещё миг назад дрожал от страха, а теперь сам тянешься ко мне… Сатору выдыхает что-то нечленораздельное, тыкаясь лицом в чужую шею. От существа пахнет благовониями и чем-то терпким. Приятный запах, но что ещё важнее — отчётливо человеческий. От него по телу пробегает сладкая судорога, и тут же он ощущает чужие руки, вполне недвусмысленно лезущие под толстовку.       — Что ты… — сипит юноша.       — Зови меня Сугуру, — монстр чуть отстраняется, но только, чтобы губами коснуться к порозовевшей щеки Сатору.       От этого жеста юноша вздрагивает и отшатывается. В полумраке, рассмотреть эмоции монстра сложно, но Годжо вполне может прочитать в тёмных, бездонных радужках желание.       — Ты же не желаешь покидать это тело девственником, верно? Я могу с этим помочь, — воркует Сугуру, вновь притягивая юношу к себе. Сила, с которой он это делает, его железная хватка — лучшее напоминанием о том, кто перед ним.       — Я вообще не желаю покидать это тело, — шепчет Сатору и опускает взгляд.       Ничего не изменилось. Перед ним все ещё чудовище.       — Мой милый мальчик, — Сугуру легонько приподнимает подбородок юноши, вынуждая посмотреть на себя. — Ты сумел пробудить во мне интерес — редкий случай… Ради тебя я сменил обличье. Быть может, удастся и выжить.       Сатору не может сдержать ошеломлённого вздоха, полного надежды, — настолько очевидной, что существо фыркает. Глаза Сатору радостно поблёскивают, и Сугуру сближает их лица — заглядывает в лазурные океаны. С наслаждением поглощает чужой взгляд.       — Твои глаза такие красивые… Безумно красивые. Такие… Я бы забрал их себе… — он помешано рассматривает их, будто примеряет, и Сатору издаёт сдавленный, испуганный звук. Гримаса недоумения следующая за его словами вызывает у Сугуру кокетливую улыбку. Он тянется ближе, выдыхая прямо в сухие губы: — Да на твоём лице они смотрятся лучше.       Монстр снова тихо смеётся, а после целует. Захватывает губы юноши, одновременно вжимая его тело в своё. Он не реагирует ни на слабые сопротивления, вскоре переходящие в покорность, ни на попытки Сатору что-то сказать. Бесцеремонно проталкивает язык юноше в рот, изучая этот горячий, влажный мир. Подчиняет его себе, терзает и держит в страхе — Сугуру за долгие годы привык быть монстром.       Сатору в его объятиях, под этим напором, совершенно теряется в водовороте противоречивых ощущений. Страх и тревога, острыми звёздочками, колются под кожей, нашёптывая, что выбора у него нет и не будет. Но по другую сторону — горячие объятия, необычная обстановка, такой настырный поцелуй с невероятно красивым парнем — все это, полностью извращённые, но его желания. И в этой какофонии чувств юноша неумело отвечает на поцелуй, двигает губами и жмётся ближе к Сугуру.       Тот довольно урчит, ощущая реакцию, и спускает руки ниже, сжимая пальцы на ягодицах юноши. Так неожиданно, что он давится воздухом и пытается отстраниться чтобы вздохнуть. Неудачно: в первую же секунду на свободе, чудовище вновь ловит его губы своими, не оставляя и шанса на побег. Подчиняет своей воле, и не отпускает, не отпускает, не отпускает.       — Такой прекрасный… забавный… живой… — шепчет Сугуру, на мгновение отрываясь, чтобы глотнуть воздуха. Словно одержимый, он, не прекращая, вылизывает рот Сатору, а пальцами гуляет по телу — жадно, будто хочет схватить за все сразу. Мнёт кожу, сбивчиво дышит и теряет рассудок от власти над хрупким телом. В его руках юноша, тряпичной куклой, разрешает делать с собой всё, что монстр захочет. Полностью отдаваясь, Сатору чувствует, как эти ласки сладко-постыдно отзываются где-то внизу.       Сугуру разрывает поцелуй первым, смазано отстраняется и несколько секунд неподвижно пялится в пустоту, пытаясь перевести дух и прийти в себя. В его тёмных глазах пляшут опасные огоньки, ещё недавно испугавшие бы Сатору, но сейчас интригующие.       — Держись за меня, человек, — выдыхает он. Сатору, находясь где-то между сном и явью, не сразу понимает смысл сказанного и лишь хмурится, оглядывая сосредоточенное лицо монстра.       Все происходит резко, сливается в мешанину размытых образов и полный хаос ощущений. Сатору чувствует, как его обдувает ветер — холодный, промозглый, заставляющий вцепиться в Сугуру ещё крепче. С нечеловеческой скоростью, они то ли летят, то ли что. Он ничего не понимает, но успевает увидеть мелькающие куски деревьев и почувствовать как хлещет его голые лодыжки высокая трава.       Несколько мгновений и он оказывается на твёрдой почве. Настоящей твёрдой почве! Разум накрывает чистой эйфорией — инстинктивной, заложенной в нём сотни и сотни поколений назад его предками. Сатору никогда не думал, что будет так сильно рад устойчивой почве. Он падает на колени, ощупывая устланную мхом землю, впитывая её устойчивость. Никакой воды, никакой трясины — только земля! Юноша смеётся, истерично благодаря всех богов, за невероятное везение, пока его не вздёргивают обратно на ноги, разворачивая к себе.       — Я привёл тебя в храм, прояви чуть уважения, — нежно говорит Сугуру, но в его голосе проскальзывает стальная нотка — предупреждение.       Годжо быстро кивает, оглядывая, подсвеченную тусклыми огнями, постройку перед ним. Полуразрушенный, неприветливый храм, обросший папоротниками и лианами. Прогнившие, облезлые балки, утратившие былой красный цвет, едва держали полукруглую черепичную крышу. Это место выглядело древним — мох перетёк на каменную лестницу, обвил колонны и каменные постаменты, бесстыдно заползая внутрь. Божественность, окончательно сросшаяся с болотом. В храме ещё угадывались черты былого величия, но дикость и запустение почти поглотило некогда святыню. Заброшенный, покинутый всеми, он вызывал щемящее чувство сожаления о чём-то навсегда утраченном.       — Но зачем мы здесь? — как в тумане произносит он. Именно здесь, по условиям спора, Сатору и должен был провести эту ночь.       Сугуру лишь насмешливо фыркает, и хватает Сатору за руку.       — А ты хотел, чтобы я овладел тобой прямо в трясине? Пошли, это мой дом, — он тянет на себя, и юноша, не сопротивляясь, ещё раз оглядывает очертания храма.       — Ты хочешь сделать это… — взгляд проплывает по каменным столбам с сутрами, — в буддийском храме?       — Это уже давно не святыня, — глухо отвечает монстр и, даже не глядя на юношу, вталкивает его внутрь, с тихим шорохом прикрывая сёдзи. Бумага на решётчатых дверях подгнила, где-то порвалась — выглядела убого и мерзко.       Под светом единственной лампы, тускло горящей в дальнем углу зала, в помещении стояла гнетущая атмосфера. Сатору невольно ёжится и оглядывает внутреннее убранство. Оно сохранилось не лучше, чем внешняя оболочка — полная разруха: щепки и обрывки штор, сквозь щели в полу пробивалась трава, алтарь был разломан, а статуи покрыты паутиной трещин. Меж этого уродства, лишь кое-где проглядывались остатки позолоты. Искусная роспись и некогда яркие фрески были погребены под слоями пыли, грязи и плесени. Всё говорило, нет — кричало о том, насколько давно этот храм пустовал.       И это место, где он собирается лишиться девственности? Не совсем так он это представлял…       Медленно проходя дальше, руки машинально складываются у груди и юноша делает короткий поклон. Он идёт вглубь — к огню, к разбитой статуе Будды. Пребывая в неком трансе, он не слышит ничего — немая нужда зовёт его вперёд. Сатору оказывается у алтаря, широкими глазами скользит по изуродованной статуе и ведёт плечами от противной тяжести внутри. Ему кажется, это место должно выглядеть иначе, а глаза ему лгут.       Опуская взгляд на огонёк, он протягивает руки к фонарю. Жар облизывает ладони, и юноша оказывается ещё ближе.       Только сейчас, ощущая реальное тепло, он понимает, насколько окоченел. Падая на колени, юноша даже не слышит шагов позади. Чужие руки ложатся на плечи неожиданно и Сатору вздрагивает, оборачивая голову.       В жёлтом свете огня он наконец может рассмотреть внешность Сугуру. Монашеское одеяние, часть волос собрана в небрежный пучок, несколько выбившихся прядей спереди, симметричные, почти идеальные черты лица и чарующие тёмные глаза. Он обладал каким-то природным мистическим магнетизмом, от которого захватывало дух.       — Интересуешься буддизмом? — спрашивает он задумчиво, его взгляд скользит сверху вниз, изучая Сатору.       Юноша удивлённо вскидывает брови и качает головой. Заставляет монстра прищурится. Несколько секунд тот буравит его взглядом, а затем опускается на колени, чтобы оказаться на одном уровне. В его тёмных глазах плещется недоверие, а зрачки едва заметно подрагивают. Сейчас Сугуру до боли похож на человека, и в это мгновение сложно поверить, что это тот самый монстр, что пытался его убить, что играл с его жизнью, как с безделушкой.       Существо шумно выдыхает и одним стремительным движением оказывается рядом, двумя руками хватает лицо Сатору и притягивает к своему.       — Эти глаза… — шепчет он и отчаянно впивается в тонкие губы. Жадно целует, поглощая юношу, и пальцами трёт нежную кожу. Одной рукой гладит скулу, а второй скользит на шею, после на плечи. Он наседает, оказываясь сверху, сильнее сдавливает ладонью лицо и толкается глубже в горячий рот. В его действиях сквозит потребность, Сугуру это нужно — переплестись языками, почувствовать трепет живой плоти под пальцами, вдохнуть запах человеческой кожи. Со скул пальцы ползут к волосам, путаясь в мягких, ещё влажных прядях.       — Ты весь… сводишь меня с ума, — судорожно выдыхает он, с трудом отрываясь от сладких губ. Его голос сбивчивый, а взгляд опьянённый, даже какой-то потерянный.       Сатору слабо улыбается и сам тянется за поцелуем. Неуверенно накрывает чужие губы, облизывает у краёв и легонько всасывает. Движение аккуратное — прощупывание границ. Существо перед ним приоткрывает рот, выдыхая тихий-тихий стон, и позволяет продолжать. И тогда юноша целует смелее, раскованнее, его язык проникает глубже — не пытается подавить, изучая. С каким-то детским любопытством Сатору скользит внутри рта Сугуру, играет с его языком, полностью растворяясь в своём маленьком исследовании.       Пальцы Сугуру опускаются на бок юноши, а после настойчиво забираются под толстовку и ощупывая костлявое тело. Ласки длятся недолго — вскоре монстр хватается за ткань и стаскивает её наверх. Он сдёргивает с юноши толстовку резким движением, на мгновение заламывая руки, он освобождает тело от ненужной ткани и отшвыривает её в тень. Ладонями проводит по влажной груди, по коже бежит табун мурашек и волоски встают дыбом.       — Холодно, — сипит Сатору, мелко подрагивая. Одной-единственной лампы недостаточно, чтобы согреться.       — Мальчик любит тепло, как же я мог забыть, — выдыхает Сугуру, отстраняясь. Несколько секунд он осматривает полуголого юношу, а после в его взгляде что-то неуловимо меняется и монстр тянется к лампе.       И в следующие несколько минут юноша с удивлением наблюдает, как Сугуру, поджигая от лампы несколько сухих щепок, мастерит примитивный, но настоящий костёр.       Для него. Для Сатору. Потому что он сказал, что замёрз.       Недоверчиво юноша наблюдает за монстром, но так и не может собрать пазл воедино — что поменялось? Откуда в безжалостном чудовище взялось это внезапное желание позаботиться о нём?       Подобравшись к огню поближе, Сатору блаженно жмурится. Жар от костра колется на обнажённой коже, но юноша не в силах сдвинуться ни на сантиметр. Слишком хорошо и тепло. Словно ледяную статую, его плавит, и, растекаясь, юноша даже забывает, что не один.       Он вспоминает о Сугуру лишь когда чувствует на своём плече прикосновение чужих пальцев, выводящих замысловатые символы и узоры. Сатору приоткрывает глаза и их взгляды встречаются. В чёрных радужках монстра снова колеблется задумчивость.       — Ты желаешь возлечь со мной, мальчик? — его голос удивительно спокоен, он смотрит прямо и, кажется, действительно ждёт ответа.       — У меня вообще-то имя есть, — бубнит юноша, и монстр насмешливо выгибает бровь. Он хмыкает, и лёгкая улыбка трогает уголки его губ.       — И как тебя звать?       — Сатору… — ещё тише выдыхает юноша, ощущая, как по щекам от неловкости разливается краска. Он только что представился существу, которое хотело, а может, и все ещё хочет его убить. Кто знает, что творится в голове у древних болотных монстров.       — Ты желаешь возлечь со мной, Сатору? — повторяет он свой вопрос, и юноша чувствует нотку нетерпения в его голосе. Его уши предательски краснеют, и он думает, что в любой другой ситуации наверняка не смущался бы до такой степени. Сатору — не недотрога, но это существо превращает его в желе, не способное связать и двух слов.       — Переспать? — глупо уточняет Сатору, заставляя монстра раздражённо сжать губы и кивнуть. — А от ответа зависит моя жизнь?       Сугуру буравит юношу напряжённым взглядом и мрачнеет. На его лице мелькает сомнение — а может, он вспоминает, что разговоры по душам — не удел кровожадных монстров. Сатору не понимает, но вдруг чувствует укол прежней тревоги: он слишком расслабился, забыл о перекосе власти и реальное положение вещей.       — Я не хочу владеть тобой насильно. Я чудовище, но не настолько… — наконец негромко произносит существо, и юноша резко поднимает голову. Сугуру смотрит на него в ответ — взглядом задаёт тот же вопрос. Согласен ли Сатору переспать с монстром?       — Да, — слово вылетает так легко, звонко проносится по небольшому помещению, эхом оседая на буддийских статуях, отпечатываясь на стенах, застывая в воздухе. Произнося это, юноша отводит взгляд в сторону огня — наблюдает, как на досках танцуют языки пламени. Костёр полностью разгорелся, заполняя пространство тихим треском. Клубы дыма тянулись вверх — и юноша думает: хорошо, что крыша дырявая и тому есть куда уходить.       — Иди ко мне, маль… Сатору, — раздаётся сбоку и юноша оборачивается на голос. Сугуру уже снял кэсу, оставаясь в кимоно на голый торс и широких штанах.       Сатору неуверенно подползает ближе, позволяя чужим руках обхватить свои голые плечи и притянуть к сердцу. Выпуклая грудная клетка встречается с телом юноши — и обжигает. Разряд тока на мгновение парализует — а после накатывает безумие. Он уже сам льнёт к чужой силе, подставляется под крепкие руки и щекой скользит по ключицам, аккуратно целуя у шеи. Сугуру лихорадочно гладит по спине и в ответ прижимается губами к шее — легонько кусает, посасывая посиневшую после удушья кожу. Он лижет синяки, оставленные им самим, и больше не пытается причинить боль. Наоборот, вырывает из Сатору тихие, прерывистые стоны удовольствия.       Юноша весь тает — раскрасневшийся, пылающий жизнью, он выглядит до невозможности красивым. Такой мягкий и податливый — словно глина, которой Сугуру придаёт форму, слившись с ним в развратном, чавкающем поцелуе. Он не может устоят перед этими сочными, словно спелые плоды губами.       Монстр подминает юношу под себя, укладывая Сатору на какие-то тряпки. В его светлых, чистых глазах — буйство эмоций, самое настоящее исступление. Сугуру пожирает эти эмоции, хватается за каждую, лишь бы не упустить хоть кроху людского. Уже недоступного такому как он.       Сатору под существом ёрзает от возбуждения, от каждого касания и поцелуя кровь стремительно приливает к паху. Он трётся о живот Сугуру, изнывая от недостатка внимания там.       Руки монстра шарят по его телу и наконец приходят к застёжке на штанах. Юноша помогает — судорожно расправляется с ремнём и дрожащими пальцами стягивает джинсы вместе с бельём. Собственный член касается голой кожи существа, и юноша несдержанно стонет, облизывая пересохшие губы.       Движения Сугуру такие же нетерпеливые, как и у него, а во взгляде бушует буря похоти. Он расстёгивает пуговицы на широких плотных штанах, оказываясь без белья. Громко выдыхая, он пролазит пальцами между их телами захватывая член Сатору. Растирает естественную смазку по стволу и слегка сжимает, вырывая из юноши хриплый стон. От прикосновений светлые глаза закатываются, и бёдрами, рефлекторно, он подаётся вперёд, толкаясь Сугуру в руку.       Существо ещё несколько раз проводит по стволу, смакуя каждую эмоцию на лице юноши, а после скользит ниже. Пальцами щекочет яички и спускается в ложбинку. Нежно прикасается ко входу и слегка массирует напряжённую дырочку.       Откуда-то с пола он достаёт небольшую стеклянную бутылочку. Сатору мутным от возбуждения взглядом следит, как монстр отковыривает колпачок, выливая себе на надонь вязкую жидкость.       — А что это?       — Масло — хрипло бросает Сугуру.       — Даже знать не хочу сколько ему ле…— тянет он, пока монстр не затыкает его поцелуем, а пальцами оказывается между ягодиц, размазывая жирную субстанцию по сжатому колечку мышц.       Он толкает сначала один палец, вводит медленно фалангу за фалангой и даже разрывает поцелуй, чтобы вдоволь насладиться выражением лица Сатору. Юноша, чуть прикрыв глаза, прерывисто дышит и облизывает губы — так невинно и соблазнительно, что Сугуру приходится сделать глубокий вдох, чтобы в ту же секунду не наброситься на него.       — Приятно? — хрипло шепчет на ухо, прикусывая хрящик зубами. Языком повторяет изгибы ушной раковины и, добавляя второй палец, полностью берет ухо в рот. Посасывает, вырывая из Сатору беспомощные:       — Да-а, реально, ва-ау…       Внутри юноши, он медленно двигает пальцами, то разводит в стороны, то сгибает, растягивая тугие мышцы. Изучает Сатору изнутри — гладит внутренние стенки и ищет самую уязвимую точку.       — Больше… Прошу… Умоляю, Сугуру, — измождённо сипит юноша, извиваясь от приятной стимуляции.       — Жди, — мягко отвечает Сугуру, целуя его в плечо, и наконец находит нужное место — тело Сатору выгибается дугой, и он несдержанно стонет, так высоко — почти фальцет. Его тело сотрясает мелкая дрожь, а дыхание совсем сбивается.       Существо удовлетворено ухмыляется и вводит третий палец. Наслаждается зрелищем, как юноша под ним извивается, умоляя его взять.       Сатору весь пылает. Удовольствия так много и так катастрофически мало. Юноше нужно больше, он жаждет почувствовать себя заполненным. И чтобы это был именно Сугуру. Этот чёртов монстр, что ещё недавно хотел его убить, — и никто другой! Как в старые добрые, ощутить его внутри себя.       — Теперь можно, — существо вынимает пальцы и сгибает ноги юноши в коленях, стаскивая с голеней штаны и скидывая со ступней кроссовки. Опьянённый, Сатору поднимает на него глаза. Чувствует, как сильные руки укладывают его щиколотки себе на плечи и видит перед собой подтянутое тело Сугуру и его напряжённый член между разведённых бёдер.       Да Сатору готов кончить только от одной этой картины.       Горячие руки на ягодицах притягивают его ближе, и, наконец, он ощущает, как твёрдая, горячая плоть входит в него. Сугуру погружается медленно, аккуратно проталкивая в подготовленное отверстие скользкую от масла головку.       — Как же тесно, — стонет монстр. Стонет и Сатору, сжимая пальцами тряпки под собой. Уже в начале движения он чувствует, как диаметр Сугуру распирает его изнутри. Это одновременно и невообразимое блаженство, и острая боль.       Сугуру слегка раскачивается, толкаясь глубже, пока головка не войдёт целиком. Тело юноши будто пронзает разряд тока, и Сатору не в силах сдержать короткий, высокий вскрик. Девственные стеночки нехотя растягиваются под напором непривычного, слишком большого размера, и он, зажмурившись, тихо хнычит от боли.       — Потерпи, скоро понравится, — монстр оглаживает выпирающие ребра и наклоняется вперёд, прижимая его колени к груди, чтобы дотянуться до покрасневших, влажных губ.       Сугуру целует медленно, нежно, вкушает его рот и ведёт себя совсем не под стать монстру. Большими пальцами он стирает капли влаги в уголках глаз и целует розовые щеки.       — Такой славный мальчик… — шепчет в изогнутые от боли губы.       Юноша делает череду судорожных вдохов, весь дрожит, но через силу пытается расслабиться, позволив Сугуру войти глубже. Любовник в ответ замедляет ритм почти до полной остановки, следит, как тело под ним постепенно привыкает, — дыхание выравнивается, — и лишь тогда возобновляет движение. С каждым толчком он проникает глубже, растягивает кольцо мышц ровно под свой размер и зацеловывает лицо.       — Нравится быть под чудовищем? Когда болотный монстр имеет тебя, а ты хочешь ещё и ещё? — бездумно сыпет пошлостями Сугуру, сминая пальцами плечи юноши. Со шлепком бёдер о бедра входит до самого основания и на мгновение замирает от накатывающей эйфории. Внутри юноши так тесно и так невыносимо хорошо.       — Нравится! — выдыхает Сатору, полностью утопая в ласке. Своими тонкими руками он без стеснения лапает Сугуру в ответ, царапает ноготками его спину и щупает рельефные плечи. А самое наглое — жалобно поскуливает и умоляет трахать его сильнее. Одними словами сносит любой самоконтроль.       Сугуру издаёт глухой рык, срываясь в быстрый, яростный ритм. Как юноша и просил, он толкается глубже, со звонким хлопком загоняя член до упора. Навалившись на Сатору всем весом, монстр сильнее впивается пальцами в его плечи и исполняет отчаянные мольбы. Берет так, как хотел все это время, — грубо, безудержно, не щадя тугую задницу.       Сатору стонет все громче, непроизвольно сжимаясь вокруг раскалённой, пульсирующей плоти. Они словно знакомы сотню лет, существо знает каждую его слабость, входит так, что из глаз сыплются звёздочки. Каждым толчком он касается простаты, трётся о точку удовольствия до хриплых, спасибо сорванному горлу, криков.       И Сатору кажется, что это предел, что лучше быть уже не может, — пока Сугуру не предлагает сменить позу.       Вернее, как предлагает… Без всякого предупреждения, он останавливается и выходит. Ещё мгновение назад внутри взрывались петарды, а сейчас холодная пустота. Юноша хмурится, уже открывая рот, чтобы что-то сказать, когда его одним резким движением переворачивают на живот и вдавливают лицом в пол.       Он оказывает грудью на старых тряпках, а Сугуру своим весом придавливает его бедра к полу. Пальцами монстр ведёт по царапинам, оставленным его когтями.       — Болят? — тихо спрашивает он, получая в ответ раздражённый вздох. Сатору виляет бёдрами, то ли призывая продолжить, то ли пытаясь вылезти из-под него. Сугуру не может сдержать смешка и шлёпает по ягодице, оставляя на коже красный след.       — Какой нетерпеливый!       Когда Сугуру ещё хотел убить этого мальчика, как и всех прочих, случайно забредших на его территорию, он и подумать не мог, до чего же нуждался в тепле человеческого тела. Как жаждал ласки и насколько глубоко утонул в одиночестве.       Приподняв юношу за бедра, он пару мгновений рассматривает открывшийся вид. Колечко мышц все покраснело, раскрылось и по краям влажно поблёскивало в свете огня. Сугуру желает до смерти отыметь эту задницу. Но вопреки возбуждению, прежде чем снова войти, он решает ещё немного помучить юношу. С напускной медленностью монстр мнёт ладонями мягкую кожу и удовлетворённо ухмыляется, едва заслышав недовольное ворчание:       — Если не хочешь входить, я и сам могу прекрасно справиться.       Его руки уже тянутся к сочащемуся влагой члену, но Сугуру перехватывает их прямо в полёте. Сжимает в железной хватке и заламывает позади.       — Отпусти, — сердито мычит юноша и дёргает руками, пытаясь освободиться из захвата.       — Ты закончишь и без них.       Монстр входит одним точным движением, скользит в растянутом проходе, ударяясь в простату. Вырывает из Сатору тонкий, высокий стон.       — Завтра у тебя будет болеть абсолютно все, — шипит Сугуру, ощущая как возбуждение скручивает его мозги в трубочку и оголяет каждый нерв, принося головокружительное удовольствие. — Ещё пожалеешь, что отдал свой первый раз мне.       Сильнее сжимая запястья, до побелевшей кожи, он притягивает юное тело к себе, насаживая на свой член ещё глубже. Больше не сдерживается и отпускает последние крохи контроля — со всей силы вбивается в податливую задницу, пытаясь заполнить не только юношу, но и пустоту в собственном сердце.       Сатору теряет связь с реальностью уже после второго-третьего толчка. Он стонет что-то нечленораздельное, кричит, умоляет — его сознание плывёт, не в силах ничего осмыслить. Сугуру доводит его до грани безумия. В эйфории юноша не помнит ни кто он сам, ни кто его любовник. Он забывает, где находится, и о любых нормах поведения. Полное беспамятство. Мир схлопывается до оглушительных шлепков по коже, напоминающих аплодисменты, до хриплых криков, вырывающихся из его горла, и сладкого, рвущего все мыслимые и немыслимые границы блаженства.       — Я л-люблю тебя, — еле слышно сипит Сатору между толчками. — С-с-суги…       Тело бьётся в конвульсиях, сотрясаемое разрядами удовольствия, заполнившими каждую клеточку тела, — и с громким, развратнейшим стоном из члена брызгает белая жидкость. Без единого касания.       На несколько секунд мир заволакивает плотная эйфорическая дымка — сладкий дурман, а мышцы каменеют и напрягаются.       Шумно дыша, Сугуру дотрахивает окончательно поплывшего Сатору. Вжимает его бедра в себя, упиваясь давлением стенок, пока юноша судорожно сжимается вокруг его члена после оргазма. Ему хватает всего пары грубых фрикций, чтобы излиться прямо в его задницу.       Монстр ещё несколько секунд пытается прийти в себя, ощущая небывалую лёгкость. Он выходит из юноши, любуясь раскрытым колечком мышц и тонкой струйкой его спермы, вытекающей наружу.       Тяжело опускаясь на тряпки рядом с Сатору, он не раздумывая притягивает его тело к себе. Юноша не сопротивляется, кажется, на некоторое время полностью потеряв способность к мысли. Он лишь утыкается носом в ключицы существу и блаженно прикрывает глаза.       Пламя костра согревает их сплёвшиеся в единое целое тела, и Сатору плавает в неге, вдыхая приятный, терпкий аромат монстра — своего первого в жизни любовника.       Существо с поразительной нежностью, едва касаясь, гладит исцарапанную спину, и они застывают в сладком покое. Юноша дремлет, погружаюсь в хаотичное варево сновидений.       Перед глазами — знакомая болотистая местность. Он поднимает голову к серому небу и улыбается, стоит чужим рукам обвиться вокруг его талии.       — Суги, а если нас увидят? — ехидно шепчет он, тем не менее подставляясь под короткие поцелуи в области шеи.       — Кто? Лягушки? — раздаётся ответ, от которого не получается сдержать смешка.       — Тоже ведь живые души… чем не зрители?       Сатору видит короткие фрагменты своей… или чужой жизни, пока из сна не вырывает пронзительный громкий крик. Сатору подрывается с места, глупо моргает и оглядывается, ощущая стальную хватку на запястьях. Сугуру, свернувшийся рядом, сжимает его руки, тяжело дышит и кривит лицо. Юноша замирает поражённый этой картиной — чужой болью.       Следующий вскрик сопровождается судорогой: существо крупно дрожит и издаёт громкие булькающие звуки, прижимая руки к груди. И только сейчас Сатору замечает капли крови на своих запястьях. Что-то совсем не сходится.       Широко раскрыв глаза, юноша смотрит на свои запястья, залитые горячей красной жидкостью, затем и на чужие пальцы, которые, словно палочки, падают к его ногам. Воздух застывает в груди, а затем приходит осознание — с визгом юноша отшатывается от кусочков тела. Его трусит, а изо рта рвётся истерическое хихиканье.       Он отползает, с ужасом наблюдая, как только недавно человеческая фигура растёт и меняется: из кровавых ран на ладонях вырастают деревянные когти.       Существо воет и тянется руками к лицу, пока что ещё человеческому.       — Нет, умоляю! — стонет он, перед новой вспышкой боли. С рёвом, с отчаянным криком он впивается когтями в кожу, раздирая до крови. — Мои глаза! Нет! Нет! Нет!       Застывший от ужаса, юноша хватает ртом воздух, но никак не может надышаться. Чувствует, как его трясёт, как от увиденного в желудке все переворачивается и грозит выбраться наружу, и всё равно не может отвести взгляда. В прошлый раз он слышал, но ничего не видел.       Сугуру разрывается от криков, катается по полу, зажимая лицо, — на месте месива из мяса и крови растёт деревянная кора. Волосы существа удлиняются, а одежда деформируется вслед телу. Монстр все ещё шипит от боли, но теперь, когда преображение лица завершено, он мечет на Сатору помутненный взгляд.       — Это ты виноват! — ревёт чудовище и в несколько движений оказывается над юношей. Его глаза-бусины впиваются в побелевшее от страха лицо, губы кривятся от злости, и кажется ещё мгновение, и существо вцепится в его тело, разорвёт на части.       Глаза юноши распахиваются, он замирает и только скользит в пол обезумевшим взглядом.       Сугуру прав.       Из горла раздаётся тихое сипение, а время замедляется — Сатору видит тень поднятой когтистой лапы и готовится к удару. Он закрывает глаза, но вместо свиста рассекаемого воздуха слышит новый крик боли — булькающий и такой страшный. Чувствует, как на голые колени льётся что-то тёплое и липкое, а существо хрипит.       Приоткрывая глаза, юноша срывается на всхлип: монстр хватается за горло, пытаясь зажать глубокую рану, но тщетно — кровь хлещет во все стороны, стекая на по деревянным пальцам на ноги Сатору.       — Ненавижу вас… всех вас, людей! — хрипит он, роняя лицо на колени юноши. Давится собственной кровью и отчаянно пережимает искалеченное горло. — Уничтожить! Стереть из круговорота перерождений…       Пачкаясь в алой жидкости, он сипит проклятия, пока деревянная лоза оплетает шею, закрывая рану.       Горячие слезы стекают по щекам Сатору, солью капая на тёмные волосы. Внутри все мешается воедино — и страх, и жалость, и гнев, и любовь. Ватными руками юноша дотягивается до головы существа — невесомо касается и гладит, будто такая жалкая ласка способна что-то изменить.       Но вопреки ожиданиям, существо делает короткий вдох и подтягивается выше, обхватывает Сатору длинными руками, заключая в кокон. Испачканным в свежей крови лицом трётся о бедро юноши и сипло, поверженно шепчет:       — Я убью тебя, слышишь, человек? Обязательно убью!       Сатору в ответ прижимает ладони к голове монстра, наклоняется, укладывая лицо поверх, и щекой упирается в затылок. Он гладит его, водит по длинным волосам в болезненном приступе нежности.       — Слышу, — шепчет прямо в ухо и, прикрывая глаза, тихо плачет.       — Все это — ваше деяние: храм пал, я стал чудовищем, а моя душа заточена в этих болотах и нет ни единого шанса попасть в нирвану. Все из-за вас, — шепчет он, под конец фразы окончательно теряя голос.       — Что здесь произошло? — едва слышно спрашивает Сатору. Монстр рефлекторно напрягается, стискивая спину юноши в тисках до сиплого стона. Из крохотных ран выползают струйки крови, а существо резко вздрагивает и разжимает пальцы.       — Прос… — он не договаривает, но Сатору и так все понимает — снова гладит по его голове и шмыгает носом.       — Давным-давно, — глухо начинает он, — раздел земли, борьба за власть… Даже сюда, сквозь болота, дошла человеческая жадность. Раскрыла передо мной вашу истинную природу…       Он сардонически хмыкает и, двигаясь, выскальзывает из прикосновения — поднимает чёрные, полные застоялой злобы глаза. Болотные — хранящие в себе эту боль десятилетиями.       — Люди слабы. Продажны. Готовы предать карму, принципы, веру — ради выгоды, ради спасения собственной шкуры. Это не то чему нас учили… Но никто этого не видел, никто кроме меня. Мои братья-монахи лишь твердили, что любое изменение нужно принять и смириться. Даже… сказал, что так будет лучше… Они все предали нашу веру, предали меня… Раскрыли мой замысел врагу.       Сугуру отводит взгляд и со свистом втягивает воздух сквозь зубы.       — Я умирал медленно и мучительно… Слепой, истекающий кровью, часами бродил по болотам, пока враг милосердно не перерезал мне горло… Даже не монах…       Сатору сглатывает, издавая тонкий скулёж, и привлекает этим внимание чёрных глаз. Его мрачный взгляд безразлично скользит по юноше, пока тот с ужасом гипнотизирует переплетённую лозами шею. Горячая кровь, застывающая на ногах, ощущается словно раскалённая смола. От картин перед глазами… от смутных воспоминаний… начинает кружиться голова. Сатору бросается вперёд — обнимает существо так резко и неожиданно, что то замирает.       — Это так ужасно… так несправедливо. Мне так жаль, — выдыхает юноша, размазывая слезы по шее существа, на стыке коры и кожи. Внутренности болезненно сжимаются, и ненормальное чувство вины захлёстывает с головой — это он все рассказал. — Суги… Я…       Позволяя себя обнимать, в этой ласке монстр будто теряет последние силы и клонит голову на плечо юноши. Он прижимается к ладоням Сатору и закрывает глаза. С каждой секундой дышать становится тяжелее, будто что-то внутри лёгких распирает и выдавливает воздух наружу.       — Столько оправданий… Я отнял множество жизней: и виновных, и невинных. Когда я стал этим, то убил их всех: и тех, кого ненавидел, и тех, кого любил. Никаких исключений. Я годами топил людей в болотах, ведомый лишь собственным гневом. Справедливость ли это?       Он судорожно вздыхает и, отрывая юношеское тело от себя, соприкасается лбами — заглядывает в светлые глаза.       — Мальчик… Сатору, убей меня.       — Что? — непонимающе выдыхает он, а монстр ласково перехватывает его руки, опускает взгляд и сплетает свою широкую ладонь с его — такой маленькой и хрупкой.       — Я слишком давно на болоте… Больше так не может продолжаться. Освободи мою душу. Ты ведь поможешь положить конец моим страданиям?       — Я не… — сипит юноша, смотрит на Сугуру огромными глазами, будто правда не понимает, как сильно он устал.       — Вонзи ритуальный нож в моё сердце. Соверши то, чего я не в силах, — настойчиво шепчет монстр прямо в губы. Он уже пытался покончить с собой в далеком-далеком прошлом — все безрезультатно.       — Нет! — повышает голос Сатору, пытаясь отстраниться, вырваться, и дёргает руками. — Я не буду тебя убивать!       Сугуру хмурится, сжимая запястья юноши и пачкая когти в крови, и продолжает, уже отчаянней:       — Сатору, сделай это ради меня! Нет — ради других людей, ради тех кто случайно забрёл в мои владения и не заслуживал смерти. Избавь мир от чудовища!       Юноша судорожно мотает головой и весь извивается — сопротивляется то ли касаниям, то ли самой этой просьбе. Он отказывается, отказывается помочь — и это его называют жестоким? Слышен скрежет зубов — Сугуру сжимает челюсти от бессильной ярости. Если не сейчас — то уже никогда. Рассвет уже близок.       — Откажешься — и я убью тебя. У тебя нет выбора, — натужно шипит монстр. И, глядя в распахнувшиеся после его слов голубые глаза, опрокидывает юношу на пол. Вырывает из Сатору глухой стон.       Он не даёт юноше и секунды на то, чтобы прийти в себя, — скалится и подносит острие когтя к тонкой кожи под глазом.       — Но перед тем, я заберу твои глаза, вырву их и сохраню как трофей… Вспомни, кто стоит перед тобой, и убей меня!       В светлых глазах юноши мелькает ужас, его дыхание сбивается, и неуверенно он сипит:       — Ты не сделаешь этого…       Сатору прав, но не знает об этом наверняка. Поэтому, плотоядно улыбаясь, Сугуру клонит голову на бок.       — Хочешь испытать судьбу? — сладко протягивает он, наклоняясь к чужому лицу. Влажным языком касается верхней губы и ведёт мокрую дорожку вверх, по щеке. Он останавливается у нижнего века, сильнее вдавливая в пол брыкающееся тело, и медленно, изображая наслаждение, обводит вокруг глаза. Ощущает на языке соль и стылое презрение к самому себе.       — Хорошо! — судорожно восклицает юноша, — Я убью тебя, хорошо!       Сугуру отстраняется. Он слышит его тяжёлое дыхание и видит потерянный взгляд Сатору, который тот резко отводит, едва их глаза встречаются. Грязный успех не приносит ни радости, ни покоя — но убеждает в правильности задуманного. Всем будет лучше, если его не станет.       Монстр преподносит юноше нож. Старый, покрытый гравировками, которые почти съела коррозия. Он вкладывает его в слабую руку и сжимает чужими пальцами. Затем взгляд его устремляется наверх, в просвет между поломанными балками и черепицей, где видно светающее небо.       — Сделай это — и мы оба обретём свободу, — шепчет существо. Его рука по-прежнему сжимает ладонь юноши, направляя её к своей груди. К сердцу, переполненному ненавистью, что смешалась с болотом и превратила обычного человека в чудовище.       Сугуру делает глубокий вдох, оглядывает старый храм и пытается уловить все шорохи вокруг: и скрежет старой конструкции под гнётом ветра, и крики птиц, и урчание болота.       Юношу мелко трясёт. Кажется, стоит существу отпустить чужую руку, как его пальцы тут же разожмутся и кинжал выскользнет в свободное падение.       — Сатору, начинай.       Он вздрагивает, будто пробуждаясь ото сна, и поднимает затуманенный взгляд — смотрит то на кинжал, то на существо перед ним. Как будто не верит, что это происходит. Приставив остриё к грубой коже, с его губ срывается непонятный булькающий звук. Рука ходит ходуном, кончик впивается в кожу и прорезает — по груди монстра бежит ручеёк крови. Он режет дальше, так слабо — недостаточно. Опускает голову, и в этот момент выглядит совсем юным, таким маленьким и слабым. Сатору не может проткнуть даже мышцы, не то что прорваться сквозь ребра. Дрожа, он сжимает рукоять так, что костяшки пальцев белеют.       Секунда-другая. Бессильно, он опускает руку, за ней и сам оседает на пол и глухо шепчет:       — Я не буду тебя убивать.       — Что?! — рычит монстр, грубо вздёргивая юношу на ноги. Сравнивает их лица и заглядывает в глаза. Сталкивается с сопротивлением и, неожиданно, очень злым взглядом.       — Что слышал! Я помню, что ты чудовище, но я — нет! — выкрикивает Сатору, опаляет чистой, праведной яростью.       Изумлённо, существо отшатывается — бросает тонкое тело, и надрывно дышит, хватаясь за рану на груди — лишь царапина. Возвышается над белесым гостем, но чувствует себя так, будто это на него смотрят свысока. Комок гордости застывший под ним и готовый к самой страшной участи. Готовый перетерпеть любые зверства ради своих принципов. От этого вида внутри все сгорает заживо.       — Неужели это… ты… — едва слышно сипит он и, не договаривая, срывается на оглушительный, больше напоминающий испуганный, чем злой крик: — Убирайся! Оставь меня! И не смей больше возвращаться!       Сугуру разворачивается в направлении выхода, не чувствуя внутри хоть какой-то опоры внутри. Он оказывается на свежем воздухе и, покачиваясь, ступает на каменную лестницу, проходит мимо прямоугольных камней с высеченными постулатами — всех тех, что он нарушил уже бессчётное число раз. Сугуру совершил столько зла и будто в насмешку остался жить в храме — но это не спасёт его почерневшую душу.       Это место — небольшой клочок твёрдый земли, увязший по бокам болотом, — все пропитано чужой кровью. Не святая земля — а кладбище. Голова к голове, кость к кости — настоящий островок смерти. Когда-то Сугуру хотел утопить в крови все болото — сегодня может лишь молить о прощении.       Где-то на краю твёрдой почвы, куда он и направляется, был им убит последний монах. Монстр не помнит имён, не помнит лиц, но светлые глаза, а в них смесь презрения и непокорности, он запомнил навсегда.       — Последнее желание? — надменно протягивает Сугуру.       — Какая честь, — сдавленно смеётся бывший возлюбленный. Ни тени мольбы — и это одновременно восхищает и ужасно бесит. — Прошу, сделай это быстро.       — Предатели такого не заслуживают, но в отличие от тебя… я человек добрый.       — Ты не человек. Ты чудов…       Взмах когтей — и кровавые брызги летят во все стороны, с тихим плеском ударяются о гладь воды, пока тельце молодого монаха хрипит и кренится в сторону.       — Вище… — выдыхает он за мгновение до смерти. Струйка крови стекает по его губе, а взгляд стекленеет навсегда.       Старинные воспоминанию жгутся где-то в травмированной грудине. Сугуру опускается на землю у самой воды, принимая позу лотоса — единственная неискоренимая привычка из прошлого. Он просидит здесь до самого рассвета.       Небо окрашивается в сиреневые тона. У горизонта загорается всполохами малинового, когда позади раздаются неуверенные шаги. Он даже не оборачивается.       — Почему ты все ещё здесь? — монстр пытается говорить угрожающе, но голос выходит хриплым и сухим, будто он держит во рту песок. Шуршание мха затихает — это юноша останавливается.       — Я не уйду, — громко разносится по округе. В его голосе — гремучая смесь решимости и отчаяния. Это звучит как безумие и вынуждает монстра нахмурится и медленно, очень медленно обернуться. — Я так не могу, не могу просто бросить тебя здесь одного, — голос Сатору срывается. Он делает ещё один шаг вперёд, и монстр сквозь эту показную решимость так отчётливо ощущает чужое смятение и повисший в воздухе вопрос к самому себе: «Что ты делаешь Сатору?» И Сугуру полностью солидарен с этим немым вопросом.       — Ступай домой, мальчик, — говорит существо. Он хочет, чтобы голос звучал насмешливо, но выходит обратное — надломлено и глухо. Сугуру одинок уже много десятилетий, так долго, что до этой ночи даже не помнил, какого это — чувствовать тепло человеческого тела. В его прошлом любое тепло заканчивалось бульканьем, криками, хрипами и брызгами крови.       Сатору лишь упрямо мотает головой.       — Я не могу тебе помочь, но могу остаться рядом. В этот раз я тебя не брошу… — слова вырываются сами, ощущаются на языке такими правильными. Оказываясь у кромки воды, он падает на колени рядом с Сугуру. Своей маленькой ладонью цепляется за монстра и хмурится, оглядывая полупрозрачные пальцы.       — Я все ещё дух… С рассветом мы возвращаемся в мир нематериальный, — объясняет существо, разглядывая светлые, с синими прожилками ладони юноши.       — Тогда я приду завтра ночью! — не сдаётся юноша, но монстр лишь горько качает головой.       — Не приходи, — умоляет он и, не в силах сопротивляться чужим касаниям, позволяет юноше прижаться к нему. Его непослушные, торчащие во все стороны белые волосы мягко трутся о ткань кимоно. — Пожалуйста, не приходи, — Сугуру, ощущая, как в грудной клетке все сжимается от боли, осторожно тянется к знакомой белизне. Он его гладит по голове и вдруг замечает необычный блеск на своей исчезающей руке. Капля воды. Затем ещё одна.       — Ты… плачешь? — ошеломлённо шепчет Сатору, поднимая руку, чтобы коснуться лица существа.       — Похоже на то, — выдыхает монстр в ладонь юноши, ощущая прикосновение как сквозь слой ваты. Его силуэт светлеет, в то время как небо на востоке окрашивается в пурпурный. Ярко-ярко фиолетовый. — Эта оболочка — порождение моей гордыни. Я один возомнил, что познал истину лучше всех.       Первый луч солнце прорывается из-за горизонта.       — Сатору, моё наказание — это вечное одиночество. Ведь я убил даже тебя…       Второй луч — и фигура монстра совсем тускнеет, становится слабо осязаемой, два ощутимой.       — Да мне всё равно — это прошлое! — отчаянно кричит Сатору, пытаясь ухватиться за расплывающийся силуэт. — Никто не заслуживает вечного одиночества! Никто!       — Ты почти не изменился. Бесстрашный, с такой чистой душой, — нежно улыбается существо и вместо касания проскальзывает щекой сквозь руку. — Но когда память вернётся полностью… ты все равно возненавидишь меня.       Сатору только с нарастающим отчаянием хватает за воздух и кричит, ощущая подкатывающие к глазам слезы:       — Я никогда по-настоящему тебя не ненавидел! Никогда!       Монстр горько усмехается — тихо, почти беззвучно, — и его губы непроизвольно искривляться. Сатору лишь успевает услышать, как с завыванием ветра проносится по округе:       — Ложь… — и наступает тишина.       В ступоре он ещё долго сидит у воды, словно каменное изваяние, уставившись в одну точку, пока позади не раздаётся громкий крик.       — О, Сатору, а мы уж думали, ты струсил и сбежал домой!       Медленно сморгнув одинокую слезу, юноша опускает взгляд на свои руки и заторможенно выдыхает:       — Ты не прав. Я любил тебя, даже со вспоротым горлом.