Незначительные привилегии

      Секби романтические отношения в обыденном понимании душат. С Джастом хорошо — тот не спрашивает, кто они друг другу. Джаст приходит по ночам, забираясь под одеяло рядом, приобнимает да привычно ногу через бедро Секби перекидывает. По-дружески. Просто так.       Всем окружающим оба из раза в раз говорят: они близкие товарищи, ни больше ни меньше, а сами посмеиваются, замечая не скрытые одеждой алые следы на шеях друг друга. Ведь все друзья под покровом ночи целуются, от губ спускаясь ниже, к ключицам и шее?       Секби в своё время Клэша, видимо, не хватило: они прятали отношения, как могли, являясь участниками не слишком-то дружелюбно настроенных группировок, по углам забивались каждую свободную минуту, чтобы перехватить лишний поцелуй. С Джастом чуть проще: под предлогом обсуждения вопросов, касающихся деятельности ГНДР, они встречались уже не раз, не вызывая подозрений. Чтобы сбросить напряжение. Дружеская взаимопомощь.       Неизвестно, когда всё начало меняться. Но нечто новое, необузданное, растекающееся теплом по жилам, возникло внезапно.       Секби уверен, что не хочет знать, взаимно ли это чувство. Джаст целует запястье осторожно, глядит в глаза: от каждого его движения сердце пропускает лишний удар. Может, пару. Ведь друг, несомненно, очень хорош собой.       Секби пробирает паника, дышать становится тяжелее: он боится лишний раз смотреть на Джаста, поймать его взор на себе, сказать хоть слово. Влюблённость — он всё же смог дать название этому ощущению — диктует необходимость не испортить дружбу. Держать себя в руках становится с каждым разом тяжелее.       Секби не верит ни единому хорошему слову, сказанному в его сторону: отшутиться бывает легче, чем признаться вслух. Джаст хвалит его за лучшие (Секби в корне с этим не согласен), вероятно, среди всех участников организации навыки владения оружием, за, хоть и неудачную, попытку отомстить Ямакаси, за защиту чести Грибной республики и магнитов на каждом конгрессе.       Джаст делает комплименты его внешнему виду на любом совещании ГНДР, при случайной встрече, чуть улыбается, пересекаясь ненароком с ним взглядами.       Глаза. Джаст всегда держит прямой зрительный контакт, когда говорит с Секби. Даже неловко становится.       Дружеские забавы иногда выходят из-под контроля.       Секби знает, что Джаст ничего не помнит о прошлом, знает, что тот в свои отношения с Алфёдовым в жизни не поверит. Но в памяти всё время всплывают новые подробности после каждого подозрительного взгляда последнего на него.       Отбиваемые напрочь, справедливости ради, каждой их с Джастом встречей в замкнутом (опционально) пространстве.       Всеостровной конгресс, как и всегда, бессмысленный и беспощадный. Они галдят, устраивают балаган (Секби, надо отметить, находится в его центре, споря с Альцестом по поводу и даже без — отдаёт себе отчёт). Обстановка угнетает: он не собирался ругаться ни с кем, успокаивающий нервы цветочный чай влил в себя заранее. Он поджимает губы, когда Альцест вновь заводит шарманку о Невидимке: слушать невмоготу.       Джаст, всё время поддерживающе подключавшийся к каждой реплике Секби и временами вставлявший пару резонных слов в противовес аргументам защитников одного из главных зложелателей ГНДР, Невидимки, внезапно шепчет, ненароком кладя, чтобы опереться, руку ему на колено:       — Давай уйдём, — не спрашивает, кажется, ставит перед фактом. — Они такие душные.       — Мы не можем. Я не хочу бросать Пугода, Пилигрима и Барси им на растерзание, — никто, кроме названых, ни Грибную республику, ни магниты, ни даже базы граждан государства защитить бы не смог. Кроме Клэша. Секби его умышленно не упомянул. И тем не менее они находились в меньшинстве.       От этой мысли стало тошно: в какой момент одна из сильнейших организаций превратилась в пшик в сравнении с прочими? Секби постеснялся бы вслух заговорить об этом.       — Никто ни к чему не придёт. Даже «Они» нас бесполезными признали официально, — ещё одно нежизнеутверждающее напоминание. — Так не будем рушить их иллюзии. Полетели ко мне на базу — попробуешь какой-то алкоголь, который мне по старой дружбе притащил Диамкей. Если травиться, то хоть вместе.       — Ты точно не фанат парных самоубийств? — уточняет шутливо.       — Если только с тобой, дорогой, — приходится отвернуться на мгновение, чтобы не выдать резко изменившееся выражение лица. И его цвет.       Секби, вставая из кресла вслед за Джастом, ловит непонимающие взгляды других членов организации, Пугода, в частности, и, ни разу не обернувшись, взмывает ввысь и летит в сторону знаменитой пещеры.       Джаст её, оказывается, даже обставил, — обычно они встречались в башне Секби, — теперь вместо камня стены покрывали доски, импровизированная база была поделена на несколько комнат — Секби разглядел за одной из дверей двуспальную кровать.       — Располагайся, — Джаст приглашающе указывает на один из стульев у кухонного стола. — У меня здесь не шибко уютно, но для дружеского вечера увеселений подойдёт вполне.       Дружеского. Именно это слово набатом отбивается в голове, пока Джаст достаёт из шкафчика бутыль с клюквенным самогоном и две рюмки. Секби помнит — Джаст пить не любит, но подвоха пока не ищет.       Возможно, сомнения в честности дорогого товарища возникают в момент, когда спустя несколько часов напротив знатно подвыпившего Секби сидит всё такой же, по ощущениям, трезвый, лишь чуточку более весёлый и говорливый Джаст.       Джаст, встающий из-за стола, выпивающий залпом рюмку и подходящий к нему. Склоняющийся над Секби, расставляя руки на подлокотники по обе стороны.       Секби, возможно, и считает себя невообразимо глупым, но очевидные намёки замечать научился.       Джаст касается его губ, — почти привычно, — и всё же что-то новое ощущается: он нетороплив, не пытается поскорее завершить разрядку и отправиться по своим делам с видом, будто ничего не произошло.       Секби эти мельчайшие детали улавливает. Тихий голос над ухом только подкрепляет его теорию:       — Я говорил тебе уже сотню раз, но ты невероятно красив, — а все ли друзья с привилегиями общаются так, словно встречаются не первый год?       Секби, впрочем, до разумных доводов по этому поводу, как до дальнего края острова пешком — может, к тому времени протрезветь успеет.       — Повторишь ещё раз, Джастик? — вырывается непреднамеренно. Друг (а друг ли?) смеётся, Секби руку подаёт, помогая подняться, вместе с ним, ладони не отпуская, идёт в спальню.       Самогон туманит разум — мощное оружие против тревожных мыслей. В один момент он стоит у кровати, стягивая с Джаста форму ГНДР, в другой — уже лежит, придавленный чужим телом.       Секби много времени не нужно, чтобы почувствовать возбуждение. Джаст носом по шее ведёт, руками по телу шарит мягко, почти нежно, раздевает друга достаточно быстро.       Джаст Секби целует в нос, в щёки, в уголок губ, в ярёмную впадину, и шепчет-шепчет-шепчет, не переставая: «Ты прекрасен, восхитителен, пленителен, великолепен». Секби и с первого раза понял, что словарный запас товарища обширен.       Он смущается невыносимо, глупостями несусветными отвечает, быть может, хитростно, чтобы Джаст его рот собственным занял.       Секби рвано выдыхает в полной тишине, когда Джаст его полувозбуждённого члена касается, медленно ведёт кольцом пальцев вниз-вверх. Глаза друга зелёные, безумно яркие в лунном свете, пробивающемся сквозь окно — спальня размещена очень удачно.       — Я влюблён в тебя с позапрошлого года, ты в курсе? — выдаёт Джаст невозмутимо. Так, словно Секби в самом деле знал и всего-навсего забыл.       Секби не имел ни единой идеи, что именно Джаст к нему испытывал. Всё это время.       Словесного ответа не следует, но тактильный весьма красноречив: Секби друга за подбородок притягивает, губ касается настойчиво, из хватки не отпускает, прижимает к себе. Дорвался.       Джаст его почти незаметно под колени подхватывает, ноги ему разводит. На свои пальцы выливает обильно зелье исцеления, осторожно по одному вводит. Для них это дело не новое, но Секби особую трепетность в каждом движении товарища чувствует.       — Ты как, готов? — Джаст с него глаз не сводит, всё тело оглядывает довольно. Будто Секби ему и вправду нравится. Тот до сих пор не верит.       Он отвечает утвердительно, чуть хмурясь, когда Джаст в анальное отверстие входит.       — Тебе необязательно потакать мне каждый раз, Секби. Я не развалюсь, если потрачу на подготовку лишние пару минут, — Джаст говорит с ноткой печали, не раз уже он выговаривал Секби за недостаточную заботу о себе и собственных желаниях. Двигается не спеша, давая привыкнуть. Секби ему безмерно благодарен, если честно.       Он хватает ртом воздух, когда Джаст ускоряется, вновь склоняясь над его телом и пальцы их рук переплетая.       — Я люблю тебя, слышишь, Секби? — выдыхает в губы. — Столько раз намекнуть пытался, да, видно, неудачно…       Тот не находит, что ответить, кроме такого же:       — Не поверишь, Джастик, я тебя тоже, — с ноткой иронии, будто бы и не правда. Но Джаст его интонации явно дотошно изучил, тень фальши, скрывающей настоящие чувства, замечает.       — Верю. Знаю, — Джаст улыбается ему искренне, и Секби взаимностью не ответить не может: он в тепле, которым друг его окружил, растворяется, блаженно глаза прикрывая и постанывая.       Он засыпает на чужой груди — ощущения смешанные: они делали всё то же самое не раз, но никогда не признаваясь друг другу в вовсе не дружеских чувствах.       А существовала ли эта пресловутая дружба, которой Секби их отношения ловко именовал, с самого начала?       Наутро он встречает Джаста на кухне, пьющим цветочный чай и даже заварившим ещё один — для самого Секби.       — Ты… помнишь что-то о прошедшей ночи? — спрашивает на грани слышимости.       Джаст его слабое сердце не щадит, как на духу выдаёт:       — Ага. Более того, я всё так же тебя люблю. Не только по пьяни. Просто напоминаю, — и вправду чёрт. Над Секби откровенно издевается.       — Ты хочешь сказать, что всё это время действительно флиртовал со мной?.. — что ж. Так уж и быть. Дракона-то Секби и не высмотрел.       — Два года как, — Джаст бархатно усмехается, никакого расстройства, к счастью, в его тоне нет, — спасибо, что заметил.