Fashion show

99999: 2 пересланных сообщения       Дима отрывается от чтения бесконечных постов в Телеграме, поднимая глаза за всплывшее уведомление. Неожиданно.       Он переходит в чат, но даже не успевает ничего ответить. Прилетает следующее сообщение. 99999: какая нахуй нирка       Кай всматривается в пересланные фотографии: он сам на первой и бывшая девушка на второй. Ничего откровенного или хотя бы немного компрометирующего. Быстро печатает ответ:

что нирка

?

      В ответ — тупо две галочки и тишина. Дима закрывает чат, так и не дождавшись какой-либо аргументации внезапного полунаезда. Следом он закрывает глаза и тихо выдыхает, сидя в одиночестве молчаливого номера. Ненадолго, правда, потому что телефон бжикает от ещё одной порции уведомлений. У него стоит беззвучка — на всех, но только не на чат с Сережей. 99999: нах ты шляешься) пересланное сообщение       Ещё одна фотка и ещё одна вполне обычная композиция: сфоткали, как Кай шепчет что-то (на деле почти выкрикивает из-за окружающей музыки) на ухо местной диджейке. 99999: засосал бы еще ее

ты дурак че ли

какой засосал бля там шумно бвло мы прлсто общались

      На этот раз Дима не выдерживает, шумно выдыхая. Ну что Серёжа за человек вообще? Завёлся с пустого места опять. И это ещё с учётом того, какие мувы он Серёже простил. И прощает. И будет прощать.       После нескольких часов на шумном афтерпати голова всё ещё раскалывается; боль отдаётся тупой пульсацией в висках, и от этого всего лишь сильнее хочется просто лечь и провалиться в крепкий сон. Мешает разве что дурацкая бессоница, появившаяся на фоне длинного тура и так и не желающая отпускать его из своих лап.       Ну и Серёжа тоже слегка мешает.       Кинуть его в игнор это так себе решение — он заводится по пустякам, и если Кай сейчас самозабвенно попытается предаться сну, развалившись на полутораместной кровати, Серёжа обязательно надует губки и обидится. Хотя он уже, видимо. 99999: ну да да короче нахуй по таким тусовкам не ходи

вот это заявление

ты там курнул чегото чтоли

      Статус «печатает» несколько раз меняется на «в сети», пока, через грёбанных минут пять этой вечной смены туда-сюда, кружочек возле аватарки не пропадает, а статус и вовсе отображает «был в сети недавно». Заебись.       В этот раз Дима ни шумно и ни тихо выдыхает, он в принципе почти задерживает дыхание, устало потирая переносицу.       Значит, можно ложиться спать. Вряд ли со спокойной душой, но с Серёжиным характером про эту метафору забыть можно и нужно надолго.       Ночной Париж — это размытые блики огней и силуэты крыш красивых домов. Если бы не поганое настроение, он бы сейчас с удовольствием порассматривал красивый вид из своего далеко не дешёвого номера, но желания совсем не остаётся.       Дима откровенно злится, так и не дожидаясь ответа даже через пятнадцать минут.       Пальцы, как сами по себе, с силой потирают глаза, и он всё-таки откладывает телефон экраном вниз на тумбочку. Нахер Серёжу с его тупыми предъявами. Сейчас куда важнее поспать, и Дима отчётливо ощущает это каждой частью своего уставшего тела.       Он выключает свет, ещё какое-то время рассматривая тёмные дороги за окном. Где-то вдалеке проезжают машины, луна практически полностью скрыта за перистыми облаками, и умиротворённость всей этой картины немного успокаивает и самого Ицкова.       Вырубился Дима не сразу; проваливался в прерывистую, липкую дремоту, чтобы через десять минут вынырнуть от ощущения, что телефон вибрирует, и тыкаться в экран с залипшими глазами. Через час сон забрал его полностью.

***

      Дима просыпается от лёгкой головной боли и морщится, как только пытается открыть глаза. Лучи тёплого полуденного солнца пробиваются через большое окно, ложась полупрозрачными полосами прямо на его лицо. Желание доспать ещё пару часов сразу как рукой снимает.       После сна в голове остаётся приятная лёгкость — ничего лишнего, только обрывки воспоминаний о вчерашнем дне и мягкая умиротворённость.       Впрочем, это состояние длится недолго. Как-то резко накрывают воспоминания о Серёже, дурацкой стычке и всём остальном. Кай тянется за телефоном в надежде увидеть хотя бы пару сообщений, но ничего нет. Только из угла экрана на него уныло смотрят оставшиеся шестнадцать процентов зарядки.

тя встретить не

?

      Мгновенного ответа ожидаемо не следует. Дима и не надеялся, но всё равно внутри ёкнуло что-то.       Он встаёт, лениво потягиваясь. Есть спросонья совсем не хочется, а вот пить — очень даже. Выпивая до конца второй стакан воды подряд, Дима никак не может оторваться от включённого телефона. Вода ледяная, а вот нарастающее напряжение пиздец как обжигает.       Ответ от единственного человека, с которым хотелось бы сейчас пообщаться, так и не приходит, и вместе с лёгкой тоской снова просыпается злость.       Вся ситуация внезапно ощущается слишком тупо — вот он Париж, шикарный номер, потрясающая погода, толпы счастливых людей вокруг, и один только Дима уныло пялится на закреплённый чат, не в силах оторвать от него взгляда. Настроение хуже некуда, и всё из-за того, что один конкретный еблан решил устроить сцену ревности на ровном месте.       Ответ приходит на удивление быстро. Ну, относительно. Прошло минут десять. 99999: еду       Дима закатывает глаза, занося пальцы над клавиатурой, но так и не набирая ни слова в ответ. Чужое поведение слишком раздражает, и сейчас бы стоило просто прийти в себя, чтобы не накинуться на Серёжу с чем-нибудь острым, как только тот сунется в комнату.       Ожидание кажется особенно мучительным по той простой причине, что никаких временных рамок Майс не поставил. Это его «еду» — хоть пять минут, хоть час, и Дима искренне не понимает, чем вообще должен заняться в это время. Он решает, что Серёжа появится максимум часа через два.       Ошибся.       «Два часа» растянулись в пол дня дурацкого безделья. Сначала он садится разбирать переписки в телеге и инсте, листает старые диалоги, пока от них не начинает подташнивать. Потом пытается смотреть какой-то сериал, но сюжет не цепляет, слова пролетают мимо ушей, так что он раздражённо хлопает крышкой Макбука и пялится в стену.       В итоге просто курит в открытое окно, позволяя запаху табачного дыма поглубже впитываться в бледную кожу рук. Тёплый ветер легонько путает его светлые волосы, принося с собой ароматы какой-то выпечки с улицы — сладкие и манящие, но почему-то ещё сильнее действующие на нервы.       Дима долго думает над тем, стоит ли курить вторую — к этому сразу же добавляется ещё целая куча мыслей, большинству из которых он откровенно не рад. Он злится на Серёжу за его истерику, на Париж за его нарочитую идеальность. Даже на себя, немного.       Бесконечное вращение зажигалки в пальцах и нервное покусывание губ становятся его основным занятием. Он ходит по номеру от окна к двери и обратно, всё-таки скуривает ещё одну сигарету, пытается приготовить поесть. К несчастью лень одолевает, так что Дима заканчивает попытки воспроизвести свои кулинарные способности в реальность доставкой.       Солнце за это время успевает сместиться, слепящие лучи сменяются длинными вечерними тенями, а звуки города за окном постепенно утихают.       Раздражение копилось, как статическое электричество, готовое разрядиться от малейшего прикосновения. Дима уже мысленно проиграл десяток сцен предстоящего разговора, каждая — язвительнее предыдущей. Он представлял, как будет сохранять ледяное спокойствие, как одним точным словом поставит этого идиота на место. Если повезет, перед ним даже извинятся за нервотрепку. Ладно —это несбыточное.       Когда за окном окончательно стемнело, а Парижские улицы зажглись тысячью огней, Дима уже почти смирился с тем, что сегодняшний вечер окончательно испорчен. Это было предрешено ещё этой ночью.       Только Викенд в наушниках утихомиривал хуёвое настроение, заставляя растягивать с особым удовольствием каждую затяжку, пока голова качается в такт, а пальцы стряхивают пепел с сигареты. Он стоял, облокотившись о подоконник, и смотрел вниз на суетящихся людей, чувствуя себя невероятно одиноким и злым на весь этот несправедливый, но красивый мир.       Бесконечную морализацию своего состояния прервала пара стуков в дверь. Глуховатый звук разносился по номеру, резкий и требовательный, тут же отрывая от бесплодных раздумий. Дима медленно поворачивается, косится на дверь, действительно пытаясь вспомнить хоть одну причину, почему не должен послать парня прямо с порога.       Злясь на самого себя за эту слабость, Кай сдаётся, наконец открывая тёмную дверь и тут же натыкаясь взглядом на Серёжу. Тот выглядит немного растрёпанно, но в целом прилично — чёрные волосы, уложенные немного в бок, открывали вид на причудливую татуировку на лбу, и Диме почему-то гораздо интереснее рассматривать её, чем чужие голубые глаза.       Интересный, видимо, диалог сейчас состоится.       Но Кай так ничего и не говорит — только с максимально скучающим видом рассматривает Серёжу. Даже лениво скрещивает руки на груди для полноты картины.       Между ними повисает немного неловкая тишина, которая Диме почему-то наоборот нравится. Закрадываются мысли о том, что Майс всё-таки имеет хоть немного совести, раз не начинает сразу с порога плести всякую хуйню.       — Пустишь мб? — Дима тут же вздыхает: рано обрадовался. Он сверлит парня взглядом ещё несколько секунд, но всё же отходит в сторону, пропуская в номер.       Заставлять соседей слушать ссору — а Кай уверен, что она будет, — как-то вот совсем не хочется.       — Господи, как тут накурено, — Серёжа морщится, проходя дальше и оценивающим взглядом скользя по комнате. В итоге останавливается на нахмуренных Диминых бровях, идеально отражающих его хлипкое внутреннее состояние. — А ты чё злой такой?       — Вау. А с чего б мне быть в настроении? — он не двигается с места, всё так же стоит у двери, будто загораживая выход. — Я из-за тебя день потратил на: ни-ху-я.       Серёжа смахивает волосы с лица.       — Из-за меня? — тут же звучит с уж очень наигранно-высокой интонацией, пока редкие брови хмурятся. — А что я такого сделал? Ты сам ночью шлялся непонятно где, фоткался с какими-то…       — Я свечусь на всяких крутых-закрытых-вип мероприятиях. И ты тоже. Это называется «работа», — Дима отталкивается от двери и делает несколько шагов вперед. Дистанция между ними сокращается; воздух становится гуще. — Медийка. Популярность. Шаришь, бро? А твои истерики в три часа ночи — это круто, да?       — Я не истерил, это просто факт, — Серёжа отводит взгляд, но не отступает. — И иди нахуй со своим «бро».       — Какие ещё нахуй факты? — смешок почти истеричный. — Ты прислал фото, где я просто стою с человеком, и написал какую-то чушь. А потом пропал на сутки. Это типа аргументы?       — А я что, не могу волноваться? — у Димы складывается ощущение, что Серёжа придумывает отговорки на ходу. Тот недовольно скрещивает татуированные руки на груди. — Ты вообще не представляешь…       — Я представляю, — он внезапно взрывается, срывая маску спокойствия. Резко сокращает оставшееся расстояние, оказываясь в паре сантиметров от Серёжи. — Я прекрасно представляю блять, потому что…       Договорить не дают. Серёжа обиженно закатывает глаза и толкает Диму к стене, с ходу хватаясь одной рукой за чужую талию.       — Да всё, завались, — сминает ткань между пальцами и тянет его бёдра ближе к себе. Сбивчиво дышит в губы, пока губы напротив дуются в протесте. Ему похуй, в общем-то, он размашисто целует Диму, сладостно прикрывая глаза. Кусает за нижнюю губу, задевая металлическое колечко, и на пару секунд отрывается, чтобы договорить. — Мне похуй на твои оправдания.       По новой целует, пока Дима недовольно мычит и пытается вставить свои пять копеек между интенсивными движениями Серёжи. Шипит, пальцами цепляясь за все, что попадется под руку, пока он ими шарит по чужому телу.       — Да какие… — его целуют, — нахуй, опра… — снова целуют, рукой зарываясь в желтоватый блонд на затылке. — Оправдания?       Ну это уже какое-то выяснение отношений языком и зубами, не в том понятии, в котором принято.       — Долбаёбские.       Руки снова опускаются вниз, на этот раз тянут за бляшку ремня так, чтобы бёдра столкнулись. Губами Серёжа опускается на шею, еле контролируя ебанутое желание укусить и оставить синяк. Дима, конечно, продолжает играть роль очень недовольного, но особо не сопротивляется мокрому языку, скользящему по шее, хоть изо рта и продолжают литься словечки не самые довольные.       — Раз тебе всё не нравится, нахуй приперся опять?       Голубые глаза тут же прожигают его, а пальцы в области талии сжимают сильнее.       — А ты не ждал?       Дима бурчит что-то нечленораздельное, а Серёжа опять вжимает его в стену отельного номера — сколько можно? скоро синяки останутся — придвигаясь губами к уху.       — Потому что ты мой, блять, — прошипел он, и горячее дыхание обожгло кожу, отправляя блядские мурашки по всему телу.       Ревнивый Серёжа — пиздец, и пиздец как сексуально в том числе. Дима попытался вырваться, оттолкнуть его, но хватка лишь усилилась. Они боролись несколько секунд — бессмысленное, яростное переплетение рук, толчки, сбитое дыхание, со стороны похожее чуть ли не на драку, хотя по факту это был своеобразный путь поближе к кровати и попытка не сдать свои позиции настолько быстро. Иначе самолюбие Серёжи поднимется до неведомости, а этого Каю не очень хочется. Надо ведь сделать вид, что ему охуеть-как-не-нравится всё происходящее. И плевать, что тело начинает потряхивать от возбуждения.       — Где она тебя трогала? — Майс дышит немного сбито после всей этой стычки, но звучит почему-то всё так же твёрдо. Он наконец вжимает парня в матрас, не давая двинуться. — Может, здесь?       На теле остаются обжигающие укусы и царапины, грубоватые прикосновения вроде и вызывают желание вмазать ублюдку по лицу, а вроде и заставляют сердце биться до неприличия часто.       — Нигде она не трогала, долбоёб, — Дима тихонько шипит, когда острые зубы смыкаются у него на ключице, оттягивая бледную кожу. Какой же Майс, прости господи, еблан.       — Ага, ну конечно.       Серёжа скользит губами ниже, жадно целует каждый открытый миллиметр кожи. Его пальцы быстро, но без особой аккуратности стягивают чужую футболку, почти не встречая сопротивления. Диму его поведение всё ещё бесит просто до одури, но связные диалоги у них сейчас явно не идут, и приходится отложить мысли о разговоре на потом.       — А здесь? — ладони грубо скользят по рёбрам вниз, давят на каждую косточку вполне ощутимо. Тело практически пылает от одних лишь только прикосновений совсем не нежных рук.       — Сука, да я же сказал…       — Да похуй мне, чё ты там говорил. Может, мы у Жени лучше спросим, а?       Майс отстраняется — совсем немного, просто чтобы заглянуть в слегка помутневшие глаза — и реально тянется за телефоном к карману так и не снятых узких джинсов. У Кая в голове не остаётся никаких приличных слов.       Он закатывает глаза, тянет парня обратно к себе, обеими руками обвивает его шею, чтобы точно не дёргался. Они целуются зло и немного больно — по очереди кусают и без того покрасневшие губы друг друга вместо ласковых лобызаний, которые были бы, наверное, более уместны при примирении.       Нихуёвое такое примирение, конечно. Но по-другому они не умеют.       Дима прыскает недовольным вздохом и ударяет по чужому запястью так, чтобы телефон отлетел куда-то в сторону, на разворошенную постель. Но поцелуй не разрывает, только скользит языком по чужому, мокро вылизывая Серёжин рот.       — Ебанутый, — звучит скорее как простая констатация фактов, чем ответ на какое-то из резких движений Майса, и того это явно забавляет — если, конечно, ублюдская улыбка по все тридцать два это показатель.       — Ты такой невоспитанный, — Серёжа снова нависает сверху, немного неаккуратным движением переворачивая парня на живот и заставляя его уткнуться в подушку лицом. Наклоняется ближе, продолжая горячим шёпотом прямо на ухо. — Грубишь мне и грубишь, неужели не стыдно совсем?       Дима от такой наглости даже не сразу находится с ответом, но когда подбирает парочку особо лестных слов, то чувствует, как рот ему крепко зажимают ладонью.       — Нельзя без разрешения говорить, Дим.       Серёжа, не теряя времени, оглаживает его тело уже по-нормальному, а не через слои одежды. Его пальцы уверенно оставляют на коже жаркие отпечатки, и Дима дёргается, пытаясь выбраться из цепкой хватки, но запястье прошибает болью, так что он решает обойтись без резких движений.       — Наигрался? — Майс прижимается к его обнажённой спине, вжимая в постель всё сильнее. — Надо ведь хоть иногда слушаться.       Дима от такого заявления откровенно бесится. Он ведь не собачонка какая-то, чтобы Майсу в каждом желании потакать. Особенно таком тупом.       Серёжа отпускает запястье, но тут же прижимает ладонью лопатки, не давая и шевельнуться. Другой рукой скользит вниз по позвоночнику, пока Дима, зарывшись лицом в подушку, пытается отдышаться и совладать с дикой смесью из раздражения и возбуждения. Пальцы Майса проходятся по пояснице, задерживаются на ягодицах, сжимают сквозь джинсу, заставляя Диму прошипеть. Кажется, что синяки останутся несмотря на плотность ткани между их телами.       Хочется буркнуть что-то в ответ, но это желание мигом отшибает горячий язык, оставляющий влажную линию на позвонках. Это действие в голове Димы откладывается как слово на букву «о», правда, «отвратительно» или «охуенно» — решить не получается.       Серёжа снова льнёт к чужому уху, пальцами зарываясь в волосы.       — Отсосёшь? — он кусает его за мочку уха и отстраняется.       Какая наглость.       За спиной слышится лязганье бляшки и шуршание, на которое Дима, как по инерции, оборачивает голову. Картина одновременно заставляет сжаться желваки и что-то ещё ниже живота. Майс откидывает джинсы куда подальше, оставаясь в одних боксерах, сквозь которые видно нехилое возбуждение.       — Мне долго ждать?       — Иди ты нахуй.       — Уверен, что я?       Дима в этот раз молчит, безмолвно закатывая глаза, и всё также безмолвно сползает с кровати на пол, всё-таки встав перед Сережёй на колени. Зелёные глаза опускаются в пол, пока за волосы не начинают навязчиво тянуть.       — Глазки подними.       Кая от всех этих уменьшительно-ласкательных тянет чуть ли не блевать. Умеет же Майс все адекватные слова из своего лексикона убрать и только хуйню оставить.       Хочется противиться, но что-то внутри заставляет покорно поднять взгляд с выступающим на щеках румянцем, пока пальцами он впивается в бёдра Майса. Бля, и как его размазало настолько быстро?       Его тянут ближе так, что щека касается члена сквозь ткань трусов. Дима безвольно льнёт и притирается, ушами ловя вздох сверху.       — Начинай уже.       Бесит.       Но сейчас становится немного похуй — собственное возбуждение в районе паха заставляет ускориться, стаскивая чужое нижнее белье. Дима по-блядски облизывает всю длину ладони, перекладывая её на член.       Двигает вниз-вверх, снова смачивая ладонь собственной слюной. Серёжа смотрит и лыбится. Блять.       — Дим, делом займись, — несмотря даже на свой почти ласковый взгляд, Майс звучит недовольно. Дима эти его доёбы старательно игнорирует, только поудобнее умещает руки на чужих бледных бёдрах, ртом продолжая делать что угодно, но только не нормально сосать.       Серёжа всё-таки грубо тянет его за волосы, заставляя отстраниться, давит большим пальцем на губы, проталкиваясь глубже во влажный рот. Давит на горячий язык, заставляя приоткрыть рот.       — Ты ведь по-хорошему совсем не понимаешь, да? — уголки пухлых губ приподнимаются в подобии улыбки, но ничего доброго в ней точно нет. Дима молча смотрит на него всё с тем же немного нахальным выражением лица. — Весело тебе?       Майс хмыкает и наклоняется ближе, сплёвывая вязкую слюну прямо на розовый язык.       Дима пытается ответить что-то, но крепкая хватка на челюсти не даёт. Он только хмурится, взглядом пытаясь выразить всю степень своего негодования. Но Майс игнорирует.       — Тебя, кажется, и хорошим манерам учить придётся. Хорошие мальчики глотают, когда их чем-то угощают, ты знаешь? — Серёжа убирает со лба светлые пряди, выглядя до жути довольным своим положением. — А ещё отвечают, когда их спрашивают.       Пощёчина.       Дима дёргается от обжигающей щёку боли и жмурится. Чужая ладонь тут же ложится на пылающее место, гладит, но без какой-либо нежности.       — Усвоил свой урок, шлюшка? — Майс усмехается и наконец отпускает парня, откидываясь немного назад на постели. — А теперь давай, поработай как следует.       Дима пару секунд сверлит его взглядом, прежде чем переступить через свою гордость и податься вперёд. Самое ужасное во всём этом унижении — то, что ему это даже нравится. От одного только осознания пиздецовости ситуации хочется раскроить себе череп.       Губы накрывают розоватую головку, скользят по члену ниже, делая всё до неприличия мокрым. Он из принципа игнорирует запрошенный айс-контакт, прикрывая глаза.       В чужих прикосновениях сверху всё так же нет и намёка на ласку, только резковатая властность, от которой Диму позорно ведёт — кажется, ноги вообще перестают держать, и он оседает на полу, ведомый руками, покрытыми этими тупыми татухами.       Вся та злоба, что копилась с ночи, так никуда и не ушла, но сидя вот так, между чужих разведённых бёдер и получая хрипловатые вздохи на каждое движение, выяснять отношения уже не очень-то и хочется. Пока что.       Он нарочно не берёт глубоко, постоянно дразнит и отстраняется, то оставляя Майсу лишь движения рукой, то и вовсе прекращая что-либо. Долго это не длится — Серёжа в конце концов бесится и ерошит его волосы сильнее, буквально натягивая его за голову.       — Глубже бля, — хочется подавиться от количества неприличия и вседозволенности в этом идиоте. — Как будто ты не можешь.       Член не особо приятно задевает стенку горла, заставляя рвотный рефлекс проявить себя в виде кашля и собственных рук, пытающихся отодвинуть тело хоть на пару сантиметров подальше.       Кое-кому, видимо, на это похуй, потому что приходится быстро совладать с организмом, подавляя все естественные реакции, пока по подбородку начинает стекать слюна.       На секунду ему позволяют отстраниться, и Дима тут же судорожно глотает воздух, вытирая ебаную слюну с губ и подбородка. Лицо строит пиздецки злое, как будто в душе не хотел, чтобы всё так и было. Ну нет, он себе-то в этом признаваться не желает, а чтоб ещё и Серёжа понял? Многовато чести для его эго.       — А чё вытер? — Майс хватает его за подбородок, поднимая лицо на себя. — Мне нравится, когда ты выглядишь, как шлюха. Или ты предпочитаешь, чтобы на моём месте был ты, а на твоём — какая-нибудь тёлка?       Кровь закипает до какого-то невозможного градуса, и Диме уж очень хочется это смазливое личико набить.       — Я предпочитаю тебе язык вырвать прям щас.       Кристально-голубые и безумно голодные глаза щурятся, а пальцы сжимают щёки — когда он успел переложить руку? — ещё жёстче.       — А вот что мне не нравится, — Серёжа слегка дёргает его голову. — Так это когда твой рот свободен.        Его притягивают обратно к члену, и почему-то Дима вместо абсолютнолюбойколкости открывает рот, чтобы взять его обратно. Он сосёт мокро и без излишней аккуратности — пару раз даже касается чувствительной плоти зубами, тут же получая красочный ответ в виде царапающих затылок пальцев. Конечно, то, что Майсу всё это нравится — несомненно, и Дима видит это в его потемневших глазах и по, банально, вставшему члену.       Сладострастная пытка длится ещё минуты две сбившегося дыхания и пары попыток подавить рвотный рефлекс, пока голову не начинают тянуть назад.       — Хватит, — потяжелевшее Серёжино дыхание с головой выдаёт его состояние, и Дима нескромно хвалит самого себя за проделанную работу и мини-победу в этой несчастной борьбе. Хотя вопрос, насколько лояльно считать отсос победой — открыт.       Дима нехотя встаёт, тут же чувствуя лёгкое покалывание в затёкших ногах. Он пару раз кашляет, пытаясь привести бесповоротно сбившееся дыхание в норму.       Майс тянет его на себя, бросая обратно на постель. Матрас жалобно скрипит, но на него сейчас откровенно поебать — имеет значение только неожиданный после минета поцелуй, смешивающий остатки здравых мыслей во что-то непонятное.       — Ножки пошире разведи, — Кая неприлично корёжит от мысли, что Серёжа общается с ним, как с очередной своей шлюхой, но он всё равно разводит. Так странно влияет на него этот человек. — Начинаешь понимать, что хуйню сделал?       На щеках остаются смазанные поцелуи, пока Серёжа избавляет парня от остатков одежды, тут же с упоением сминая обнажившуюся кожу. Он смотрит сверху с хорошо знакомой смесью насмешки — от того, что Дима, как и всегда, покорно сдался — и какого-то излюбленного собственничества.       Но Кай так быстро не сломается, остатки бравады заставляют его выплюнуть что-нибудь язвительное:       — Ублюдок эгоистичный, — вырывается изо рта почти бесконтрольно.       Майс, оглаживающий внутреннюю сторону бедра, тут же сжимает бледную кожу, оставляя розоватые полосы царапин от своих коротких ногтей и на этот раз уж точно синяки. Больно, но вместо того чтобы возразить, Кай лишь сильнее заводится.       — Ну и сука, — по телу проходится мелкая дрожь от одного только обращения, и Дима совершенно искренне ненавидит себя за эту реакцию. И Серёжу за неё тоже ненавидит. А он в это время сжимает бедро ещё грубее, прижимаясь губами к уху. — И только мой, да?       Ицков не кивает, бесится, испытывает чужое терпение, которое, наверное, уже и так давно лопнуло.       Пальцы скользят выше, обхватывают давно затвердевшую плоть, но кроме пары коротких движений ничего не делают. Показушно дразнят в ответ, но у Димы даже от этого глаза практически закатываются.       — Тебе нравится, когда я делаю с тобой, что хочу? — голос Серёжи насмешливый, и это бесит пуще прежнего. Диму вообще вся эта херня бесит. Он отворачивается, но цепкие пальцы ловят его подбородок, поворачивая обратно. — В глаза смотри, когда с тобой разговаривают.       — Не буду я никуда смотреть сука, — Дима от этой извечной наглости откровенно раздражается, накрывает своими пальцами чужие в попытке избавиться от крепкой хватки.       Майс в ответ только хмыкает и отстраняется. Он встаёт, окидывая взглядом комнату, и возвращается совсем скоро уже с предоставленным отелем пакетиком смазки. Дима молча наблюдает за тем, как его краешек картинно отрывают зубами, и искренне пытается заставить себя думать о том, что это выглядит тупо, а не горячо.       Выходит хуёво.       — Перевернись.       — Заставь, — он скалится, беспечно рассматривая парня снизу вверх. Майс его удовольствия от брошенной фразы не разделяет, тут же хмурится, хотя из-за светлости его бровей этого толком и не видно.       — Может хватит хуйнёй маяться? — Серёжа снова вплетает пальцы в жестковатые после многочисленных окрашиваний волосы, не гладит, а скорее напоминает, кто, по его мнению, здесь главный.       Кай долго смотрит в его глаза — пристально и пытливо, получая в ответ точно такой же злой взгляд. В итоге сдаётся и в очередной раз уступает Майсу, действительно вжимаясь грудью в постель. Простыни едва ощутимо холодят разгорячённую кожу, но даже это в чувства толком не приводит.       — Так тебе это нужно было? Чтобы тебя на место как сучку поставили?       В хрипловатом Серёжином голосе звучит очевиднейшая издёвка, но вместе с новой порции злобы Дима чувствует совершенно иное — как всё напряжение скапливается где-то внизу, мешая нормально дышать. Ну, может это и нужно было, да.       Он только стискивает зубы, уговаривая себя не вестись на такие откровенные провокации.       — Завали, — Дима старается звучать зло, но его тело уже предательски выгибается навстречу скользящим между ягодиц влажным пальцам.       Серёжа прижимается обнажённой грудью к его спине, обжигает жаром своего тела. Его губы клеймят каждый миллиметр бледной кожи в излюбленном жесте, и это доводит Диму до какой-то нереальной степени нетерпения. Зубы задевают серебристую серёжку в мочке уха.       — Думаешь, она смогла бы довести тебя до такого?       В ответ он мычит что-то неразборчивое, вроде протестующее, но на самом деле знает, что нет. Никто бы, кроме Серёжи, так не смог.       — Отвечай, — Майс наконец толкается первым пальцем внутрь, выбивая весь воздух из лёгких. Нахуя ему этот ответ ебливый, когда по дрожи Диминых ног и так всё понятно?       — Не… Блять, — он комкает в пальцах одеяло, давя в себе стон от глубокого и уж явно не нежного движения пальцев.       — «Не»? — Серёжа звучит до ужаса самодовольно, и Кай ругает себя за то, что в очередной раз тешит его самолюбие.       Смазка хлюпает совсем тихо, но всё равно неприлично — особенно смущает тот факт, где именно она хлюпает, и Дима больше не пытается оторвать лицо от подушки, скрывая в ней свои пылающие огнём щёки.       Серёжа растягивает его резковато, но всё равно без особой спешки — смакует каждую секунду момента, где Дима ему принадлежит и подчиняется настолько, что даже стыдится поднять на него глаза. Его пальцы снова ложатся на узкое бедро, сжимают с такой силой, что поверх старых синяков остаются новые багровые отметины.       Это стыдно до невозможности — но втайне Дима любит разглядывать их позже, стоя перед зеркалом.       Когда внутри почти свободно скользят уже три пальца, Каю кажется, что он окончательно сошёл с ума. Дыхание уже совсем сбилось, и бесконечный горячий шёпот Майса на ухо совсем не делает ситуацию лучше.       От каждого его слова пальцы комкают постельное бельё всё сильнее, и где-то в своих влажных мечтах Дима проезжается ими по чересчур довольному ебалу сзади.       — Хочешь что-нибудь большее? — Серёжа давит пальцами, и Диме искренне не хочется ему отвечать. — Знаешь, я люблю, когда меня просят о чём-то вежливо.       — Иди нахуй.       Ответ слетает с губ необдуманно, больше за счёт этого бесячего выделения «меня», напоминая Диме о его великом несуществующем проёбе. Кай довольно быстро жалеет — Серёжа бесцеремонно шлёпает его по заднице и наверняка самодовольно лыбится. В Диме борются смущение и негодование: что он, сука, вообще себе позволяет?       Он открывает рот, чтобы возмутиться, но почему-то не может ничего сказать, только смиренно терпит, пока Майс в очередной раз разводит пальцы внутри.       — Попросишь?       Дима чувствует себя главной героиней какого-то дешёвого и абсолютно не дрочибельного порно. Ну сука.       А Серёжа идет на добивочный.       — Она ведь тоже тебя просила, м?       Кай искренне начинает задумываться о чужой одержимости Женей; это звучит гораздо, блять, правдивее чем то, что пытается доказать Майс. Но сказать ничего не успевает — чувствует, как чужие пальцы выскальзывают, размазывая остатки смазки по бёдрам. После этого ухо почти сразу обжигает дыханием.       — Значит, я прав или чё? — он ведёт руками по его позвоночнику, — Ну, всего одна фраза. Докажи обратное, — оглаживает один за другим чернильные завитки татуировок. — Спорим, я тя до слёз доведу?       Диме спорить с ебланами вроде как и не хочется, но от последних слов он почему-то вздрагивает, окончательно переставая контролировать своё дыхание.       — Пожалуйста, — голос у Димы хриплый и какой-то даже неуверенный — приглушённый из-за всё той же подушки, но именно так и звучит его капитуляция.       — Чё «пожалуйста»-то? — Серёжа над ним снова хмурится, рассматривает распластанное под собой тело с каким-то особым наслаждением. — Ладно, надеюсь тебе хватало мозгов, чтоб предохраняться, потому что с презиком я тебя трахать не собираюсь.       Он обхватывает свой член рукой, головкой просто потираясь между ягодиц, но не проникая внутрь.       Диму выворачивает от количества эмоций. Как за две секунды изо рта человека может прозвучать столько хуйни? Серёжина уверенность в том, что Дима с кем-то спал — седьмой круг ада. И самое ужасное, что ангел предпочитает безбожный ад вместо сияющего рая, где ему, вообще-то, место.       Хотя, если он и ангел, то уже года так три как падший.       — Поехавший блять, — он, к удивлению для самого себя, умудряется съязвить. Ну, промолчать в ответ на бесстыдное обвинение в измене — уж точно грех.       Серёжа отвечает простым смешком.       — Ну так я жду, — Серёжа не прекращает водить головкой между чужих ягодиц, и каждый раз, когда он скользит чуть ближе ко входу, Дима жалобно сжимает мышцы в тягучем ожидании. — Скажи, что тебе нужно от меня.       Дима стискивает зубы и утыкается лбом в подушку.       — Войди в меня, блять, — выдыхает он, ненавидя каждый звук.       — Раз ты так просишь.       Он входит медленно, будто бы специально растягивая момент. Извечная ухмылка так и не сходит с его губ, и Дима откровенно бесится от чужого умения изворачивать слова, как будто он часами умолял его об этом, а не Серёжа профессионально провоцировал на то, чтобы эта фраза была произнесена вслух.       Ладно, возможно, Дима чутка провоцировал его. Совсем немного.       Кай подносит сжатую в кулак руку к лицу, с силой кусая костяшки, когда Серёжа наконец толкается до конца. Изнутри рвётся жалобный стон, но он не позволяет — только жмурится, тяжело дыша. Майс тоже особо не двигается, только медленно гладит по спине и тянет за бёдра повыше, заставляя подняться на колени и прогнуться в пояснице, всё так же прижимаясь грудью к широкой постели. Его руки грубо двигаются по всему телу, доводя до безумия, касания ощущаются везде-везде-везде.       — Бля, расслабься, — пальцы сжимаются на талии, придерживают, пока Серёжа тяжело дышит и плавно выходит, чтобы начать первые толчки. — Как будто в первый раз.       Дима отвечает каким-то недовольным звуком, похожим на смесь из стонов и неразборчивого мычания. Майс его игнорирует, только наклоняется ближе, сначала целуя, а потом тут же жёстко кусая где-то в области плеча.       Кажется, завтра Дима обнаружит на себе множество следов, которых изначально не должно было быть. Кусается как псина, и ещё расслабиться просит?       — Наверное, — он всё-таки не выдерживает, высказывая мысли вслух, — тебе стоит быть понежнее нахуй?       — Ого, — Серёжа насмешливо приподнимает брови, но Кай этого не видит, только догадывается, уже давно заучив чужую мимику. — Может, мне ещё лепестки роз по кровати рассыпать?       Диму раздражают все эти тупые разговоры, но поделать он с собой ничего не может — в его положении ничего, кроме слов для защиты своей чести и не остаётся.       — Ага, и свечки зажечь не забудь, — к удивлению силы на ответ находятся, правда, тут же иссякают, когда темп всё-таки начинают наращивать. Член входит до неприличия правильно, заставляя издавать позорные звуки.       — Слушай, обычно, когда просят понежнее, не стонут как сука, когда их берут грубо, не думаешь? — фраза тупая, а вот движения до одурения охуенные.       — Я думаю, что во время секса не несут хуйню, как это делаешь ты.       — Удивительно, что ты ещё можешь думать, — татуированные пальцы снова находят своё место на светлом затылке и давят, вжимая в белую подушку. — А теперь давай-ка ты помолчишь.       Серёжа опускает глаза немного ниже, с упоением рассматривает буквы «viperr» на нежной Диминой коже. Ещё одно доказательство, что Кай принадлежит ему. Рука соскальзывает, закрывая надпись. Давит с недетской силой, сокращая воздух в чужих лёгких со стремительной скоростью. Коленки подкашивает.       — Кайфуешь, да? — Серёжа жмется к его уху, улыбаясь от реакции чужого тела. Почти злорадствует.       Дима в ответ только тихонько хрипит, всё ещё неудобно прижатый к подушке. От нечестно-правильных движений Серёжи и удушающей хватки, лишающей, помимо кислорода, ещё и последних отголосков здравого смысла; глаза начинают позорно закатываться.       Темп становится быстрее вместе с пляшущими перед глазами тёмными пятнами. Не стонать не выходит теперь и физически, и если до этого Дима пытался контролировать собственные звуки, сейчас вместо любого выдоха из горла получается выжать только жалкое хрипение и что-то похожее на шёпот.       Становится стыдно от того, насколько хорошо. И наоборот это действует тоже. Хорошо от того, насколько стыдно.       Блять, Дима сейчас точно умрет от переизбытка мыслей и чувств. «Пиздец-пиздец-пиздец» — единственное различимое слово среди месива, заваренного в голове. Воздуха становится совсем мало, и с губ срывается жалобный хрип, который, к удивлению, призывает Майса ослабить хватку.       Руки вновь хаотично скользят по вспотевшему телу под ними, хватаясь где-то в районе талии. Серёже уж очень хочется оставить пару красных следов чуть ниже, но не хочется делать это без повода. Ну, найти притянутый за уши повод — это он умеет. Выпрямившись, он разглядывает распластанного перед собой Диму, дрожащего слабо, но достаточно сильно для того, чтобы можно было заметить его трясущиеся ноги и кончики пальцев, которые их обладатель уже несколько минут нещадно кусает. А вот и повод.       — Ты себе пальцы откусить пытаешься, или что? — Серёжа сильнее толкается в него, улавливая ушами сорванный стон. — Не наелся?       За эту тупую шутку Дима готов открутить кое-кому голову. К сожалению, сил на это сейчас нет, да и положение так себе, зато словесно Кай не скован — спасибо, Боже, и на этом.       — Я тебе в следующий раз кое-что другое откушу, — за фразой следует, честно, абсолютно Димой ожидаемое, действие. Но глаза он всё равно распахивает неприлично широко, как только по заднице проезжается ладонь. — Долбаёб?       Опять звук шлепка, режущий какофонию из вдохов и выдохов, как-то даже теряющийся среди шлепков двух тел друг об друга.       — Если ты снова хочешь чтобы я тебя придушил, можно сказать это словами, — его пальцы вскользь оглаживают плечи, и в итоге сжимаются на чужой шее, вжимая парня в постель с новой силой.       Дима под ним практически задыхается, сорвано стонет, пока Серёжа приникает к его шее, оставляя багровеющие следы прямо поверх их татуировки. Вообще, засосы на шее оставлять затея хуевая, но под отросшими волосами видно не будет. Да и Серёже сейчас откровенно до пизды на то, что потом с этими засосами придётся что-то делать.       — Чё, нравится, да? — Майс перемещает руку на светлые волосы, тянет, вслушиваясь в тяжёлое дыхание. — Знаешь, я думаю, кое-кто по тебе соскучился.       До Кая посыл его слов доходит смутно. Он вслушивается в шуршание постельного белья, прикидывая, насколько сильную хуйню может сделать Майс.       Серёжа, не убирая пальцев с их законного места на талии Кая, свободной рукой хватает телефон, тихо клацая по экрану ногтями. Остановить его Дима не успевает, о чём жалеет практически мгновенно.       Слышатся гудки.       — Бля, нет, — голос подводит в самый неподходящий момент, срываясь на хрип.       — А что, ты не хочешь снова с ней поболтать? — Майс буквально хрипит, царапая свободной рукой его спину, и выпрямляется, наконец услышав, что звонок начался.       Диме от позора хочется провалиться под землю.       — Алло? — в женском голосе безошибочно узнаётся Женя. Ну заебись. — Серёж, слушай, я вообще спать собиралась…       — Да я быстро, — Майс облизывает пересохшие губы, ускоряя свои движения, кажется, ещё сильнее. Дима начинает упорное сопротивление, пытается хотя бы замедлить Серёжины движения бёдрами, иначе настигающее происшествие оставит непоправимый след на кое-чьей психике. — Видел фотки ваши с Димой, как время провели?       — Ты серьёзно звонишь мне для этого? — на фоне слышится какая-то неразборчивая возня. Кай заводит руки за спину, пытаясь ухватиться хоть за какую-то часть тела Серёжи. — Нормально всё.       Дима снова дёргается, но Серёжа его попытки пресекает сразу же — зажимает телефон между плечом и ухом, а одной из рук перехватывает Димины запястья, сдавливая их за чужой спиной. Охуенно попытался остановить — только хуже сделал. Вторая рука — не зря Майс освободил обе — перемещается обратно на шею, сжимая.       — М, классно. Мы тут с ним зависаем просто, он поздороваться хотел. — Майс довольно ухмыляется и разжимает руку на горле, хватая ей телефон. Подносит его к чужому уху вплотную. — Дим, скажи «привет».       Дима еле держится, чтобы не простонать.       Серёжа, совершенно не думая о приличии, продолжает откровенно трахать парня, и не остаётся никаких сомнений в том, что Женя правильно интерпретирует шумное дыхание и заполняющие комнату шлепки.       — Нахуй пошёл… — Кай звучит как-то слишком разбито, практически хнычет от стимуляции. Похер, что подумает Женя, с ней можно объясниться потом.       Серёжа откидывает телефон, уже переведенный на громкую, на кровать и выражает своё недовольство чужим ответом очередным шлепком на заднице.       Хрипло несёт какую-то чушь, типа: «Сори, кажется, он не в настроении».       — Сука, вы чем там занимаетесь? — голос у неё очевидно ошарашенный, и Дима её, в целом, понимает. — Ебанутые.       Она сразу же сбрасывает звонок, и Дима уже открывает рот, чтобы высказать всё своё негодование, но Майс толкает ему два своих пальца в рот и давит на язык, не давая сказать и слова.       — Тебе вообще нельзя давать рот открывать, — может, Дима бы и попытался недовольно укусить пальцы в своем рту, но его настолько пиздецово мажет от происходящего, что он только приглушённо мычит, пока по подбородку начинает стекать слюна. — Знаешь, зато она точно больше не будет к тебе липнуть.       Кай мысленно ругает себя за то, что не сразу поверил в слова Майса о звонке девушке. Кто ж знал, что он настолько конченый.       Серёжа обхватывает ладонью влажный Димин член, пачкая пальцы в выступившей смазке. Кая даже от такого незначительного прикосновения дёргает, он снова закатывает глаза, метясь в чужих руках.       — Уже хочешь кончить? — пальцы скользят по длине слишком медленно, и от осознания, что Серёжины издёвки ещё не кончились, хочется разочарованно захныкать. — Тя настолько разговоры с Ниркой заводят или чё?       Дима вздрагивает от особенно сладкого толчка и стонет, всё так же лишённый возможности ответить.       — Или так сильно любишь, когда я тебя как сучку деру?       Ответом снова служит неразборчивое мычание.       — Давай, попроси меня как следует, и я дам тебе кончить, — Серёжа наконец вытаскивает мокрые пальцы из чужого рта и насмешливо гладит парня по щеке. Видит же, что тот очевидно не в состоянии нормально говорить.       — Не буду, — до ужаса хрипло.       Дима в его руках продолжает дрожать и выгибаться на каждое особенно приятное движение. Уже очевидно подведённый к грани, он выглядит до одури сладко, и Майс действительно хотел бы растянуть этот момент на подольше. Хм, а этот способ примирения можно как-то ввести на постоянную основу?       — Я же вижу, как ты хочешь, — он снова склоняется ближе, шепчет на самое ухо и горячо его лижет, вслушиваясь в до невозможности сбитое дыхание. — Попроси меня.       Большой палец напоследок оглаживает головку, прежде чем ладонь сжимается у самого основания, полностью переставая двигаться. Дима скулит, не в силах терпеть эту пытку дальше.       — Стесняешься, да?       Майс насмехается, обводит свободной рукой свою любимую татуировку под Диминым кадыком. Давит, чувствуя, как тот дёргается под обычно бледной, но уже давно покрасневшей от всех этих непотребств кожей.       — Отвали…       — Я-то отвалю. Но ты точно хочешь этого сейчас? — Серёжа делает показательное движение по чужому члену, из-за чего снизу моментально давятся стоном. — По-моему, не особо.       Ноги практически перестают держать, и Дима не падает на постель только благодаря крепко держащей за бедро руке Майса. Все эти бесконечные разговоры, дразнящие прикосновения — всё доводит до какой-то безумной концентрации возбуждения в дрожащем теле.       — Давай, скажи это, — ногти уже в который раз впиваются в нежную кожу, оставляя следы.       Кай скользит расфокусированным взглядом по той части постели, которую может рассмотреть из своего неудобного положения. Простыни смяты, рядом валяется уже пустой пакетик из-под смазки, и всё в этой комнате, кажется, кричит о греховности происходящего в ней.       — Честно, ты меня так бесишь своими выебонами, — почти рычит на ухо. — Сам на ревность выводишь, в итоге даже слова сказать не можешь.       Дима на пару секунд теряет дар речи от чужой наглости. То есть это он его ещё на что-то там выводит?       Нормально возмутиться мешают бесконечные стоны, которые уже давно перестало получаться контролировать, и Кай только жмурится, комкая в пальцах краешек одеяла.       — А ты бы поменьше драмы из нихуя раздувал, — как бы ни хотелось придать голосу злости и раздражённости, звучит скорее жалобно.       Серёжа методично сводит его с ума каждым своим умелым движением, воздуха окончательно не хватает, и единственное, что удерживает в реальности, его скользящие по всему телу горячие руки.       — Попроси я сказал, — Майс его недовольство пока что игнорирует, разве что тон выдает не совсем положительную реакцию на слова. И снова, совсем уж медленно, он ведёт ладонью по неприлично крепко стоящему члену. — Я жду.       Дима всё-таки не выдерживает, окончательно ломаясь от переизбытка ощущений. Вся его гордость просто испаряется, уступая постыдной потребности. Похуй, здесь воевать — бесполезно. Тем более пока ты крепко прижат к постели, а твой оргазм в руках другого человека.              — Пожалуйста… — он хрипит, ненавидя себя за каждое слово и тот умоляющий тон, который никак не получается контролировать. — Дай мне кончить, пожалуйста.       Серёжа довольно хмыкает. Он ослабляет хватку сразу же, быстро скользя по возбуждению вверх-вниз и вслушиваясь в непотребные звуки, слетающие с чужих губ.       — Вот видишь, как всё просто, когда ты послушный, — его тягучий голос звучит слишком довольно, слишком нахально, да и просто слишком. — Ещё бы к бабам лип пореже.       Последняя фраза сгорает в затуманенном разуме, поплывшем от глубоких толчков, поцелуев где-то чуть выше поясницы и пальцев, ласкающих слишком уж хорошо. Он действительно не может продержаться дольше — тело с протяжным стоном выгибается, и белёсое семя пачкает руку Майса. Дышать становится просто невозможно. Во рту блядская засуха.       Серёжа поглаживает его член — такой чувствительный из-за перестимуляции — ещё несколько секунд, пока и сам еле держится, чтобы не кончить. Дима под ним тихонько хнычет.       — Бля, Дим…       Майс хрипло стонет, наспех вытирает руку о постельное бельё, и возвращает её на чужое бедро. Остатки спермы пачкают кожу, но никого это особо не волнует.       Как бы Серёже ни хотелось растянуть этот момент на подольше, держаться у него не получается. Он кончает глубоко внутрь и выскальзывает, пытаясь отдышаться. Сперма вытекает, тонко струясь по бёдрам, и Майс собирает немного пальцами, размазывая по подушечкам.       — Повернись, — он тянется к Диме, всматривается в его лицо, абсолютно довольный тем состоянием, до которого его довёл. — Я немного испачкался, поможешь?       Кай скользит по его ладони размытым взглядом пару секунд, прежде чем отстранёно кивнуть. Его губы обхватывают пальцы, похабно посасывая, и немного погодя он добавляет к ним язык, слизывая остатки семени. На добивку смотрит в глаза, как настоящая блядь.       Обессиленный, Дима наконец переворачивается на спину, тянет парня ближе к себе и целует его, тратя все остатки сил на то, чтобы пару раз укусить за губу.       Майс гладит его по щеке, всматривается в подрагивающие ресницы как-то слишком довольно и отстраняется, тяжело дыша.       — Я победил, — палец стирает проступившие на глазах Кая слёзы, и тот, уже успев позабыть о том тупом споре, только выразительно смотрит на Серёжу.       — Идиот.       От недовольства глаза сами закатываются, но сейчас уж точно от раздражения. Он тянется к оставленной на тумбочке пачке Американ Спирит и зажигалке, прикуривая прямо в постели, не заботясь о пачкающем простыни пепле (хотя от него простыням хуже явно уже не станет) и табачном дыме, стремительно заполняющем комнату.       — Осталось ещё? — Серёжа косится на Кая, делающего еще одну затяжку.       — Дам, когда извинишься.       — Так ты уже дал.