Правильная жизнь Питера Паркера

      День Питера Паркера начинался почти каждое утро с одного и того же ритуала. На крохотной кухне запотевало окно, а в воздухе витал насыщенный аромат кофе. Пока вода закипала, его пальцы, способные удержать на весу целый автомобиль, механически зашивали дыру на пятке носка — новая пара не была непозволительной роскошью, но остаток на банковском счету подсказывал, что в этом месяце можно обойтись без лишней покупки.       В ванной на полке мирно соседствовали два одинаковых стаканчика: его и Мэри Джейн. Её присутствие в его жизни было таким же осязаемым, как и её отсутствие в эти утренние часы.       Каждое воскресенье ровно в семь вечера его палец набирал номер своей тёти, чтобы обсудить сериал и вложить в голос всё ту же обнадеживающую ноту: «У меня всё хорошо, Мэй, не волнуйся».       Даже на его рабочем столе в «Дейли Бьюгл» царил свой строгий порядок. Рядом с ворохом отснятых плёнок всегда лежала запасная, чистая рубашка — на случай, если первая порвётся или испачкается в самый неподходящий момент.       Иногда, приходя вечером домой, он притворялся, что не слышит, как соседи за стеной выясняют отношения, и делал вид, что его собственная жизнь так же нормальна и предсказуема.       Своевременная оплата счетов за квартиру была для него не просто обязанностью, а ещё одним кирпичиком в стене, которую он выстраивал против хаоса, — крошечной, но очень важной частью себя, которую он оставлял в мире, где всему есть своё место и объяснение.       Жизнь Питера Паркера — это жизнь по шаблону. Шаблону, который он сам для себя когда-то нарисовал: любить девушку из соседнего подъезда с которой вместе рос, делить с ней бюджет на продукты и планировать свадьбу, глядя на каталоги мебели. Он любит Мэри Джейн. Правда любит. Любит её утреннюю улыбку, её упрямство в спорах о современном театре, её заботу. Она, вероятно, была вторым самым близким человеком для Питера, сразу после Мэй. Эта любовь — безопасная гавань, предсказуемый маршрут из точки А в точку Б. Самая, что ни на есть, спокойная, правильная жизнь.       Редкие утра начинаются с её проклятий, брошенных в сторону сломанной кофемолки, и его попыток починить её одним точным ударом ладони.       В их холодильнике всегда стоит бутылка дорогого вина, подарок на помолвку, и три контейнера с лапшой быстрого приготовления — на случай, когда нет сил готовить.       На двери в ванную в коридоре висит грифельная доска. На ней она пишет ему сообщения мелом: «Не забудь купить молоко!» или «Удачи на съёмках!». Он стирает их, приходя ночью, и пишет: «Спокойной ночи».       Они делят шкаф пополам. Его половина — это несколько одинаковых рубашек и свитеров. Её — взрыв цвета, тканей и ароматов, шлейф которых он чует со своей одежды даже в её отсутствие.       По вечерам она репетирует монологи перед ним, а он на самом деле считает секунды до того, как ему придётся надеть костюм, но терпеливо делает вид, что слушает, ведь для неё это важно.       Её театральный грим вечно остается на салфетках и на его футболках, оставляя розовые разводы, которые он потом не может отстирать и прячет.       Они составляют совместное расписание в приложении. Он вносит туда свои "командировки" и "сверхурочные" тем же шрифтом, что и её репетиции и спектакли. Иногда их выходные и планы не пересекаются неделями, и Питера это одновременно гложет и радует.       Она засыпает с рукой на его подушке, когда его нет. Он, возвращаясь под утро, кладёт свою голову точно на это место, чувствуя призрачное тепло.       Но существует и другая карта жизни Питера Паркера. Нарисованная кривыми линиями поверх первой. На этой карте нет места мебельным каталогам, но есть место для адреналина, пульсирующего в висках, отдышки, травм, крови и хриплого смеха наёмного убийцы в нелепой маске. В этом жёстком графике про Уэйда Уилсона нет ни строчки. Он — промежуток. Тихий выдох между звонками будильника, пятно на подушке, которое исчезает к утру, и рана, которая не заживает, потому что её вечно раздирают заново. И Питер разрывается между этими двумя реальностями, пытаясь успеть везде, как будто от этого зависит чья-то жизнь. В какой-то мере — так оно и есть.       Сама Вселенная, казалось, требовала от Питера Паркера постоянного разделения, чтобы не подвергать никого опасности. Он раскалывался на части, как плохо отпиленная доска.       Питер Паркер — для «Дейли Бьюгл», где он продавал фотографии самого себя в обтягивающем костюме.       Питер Паркер — для Мэри Джейн, чьи губы пахли клубникой и доверием, и для тёти Мэй, чьи пироги уже стали символом хрупкого, ненастоящего мира.       Человек-Паук — для города, для его воплей и аплодисментов. И это была та одна, самая тайная часть. Та, что принадлежала Дэдпулу. Уэйду Уилсону.       Они сталкивались в ночи, два силуэта на фоне зудящего города. Иногда — чтобы отработать общее дело, чаще — чтобы, спустившись в грязный гараж Уэйда, содрать друг с друга костюмы, оставив на полу клочья ткани и притворство. Их секс был похож на отчаянный бой, голодный и безмолвный, за право быть теми, кто они есть. За смешное право быть счастливыми хоть однажды. Обычно никаких нежностей при свете дня. Только в темноте, на затасканных простынях, которые Уэйд, кажется, никогда не стирал.       Питер уходил на рассвете. Всегда. Даже если Уэйд хватал его за запястье сильнее, чем нужно, и в его глазах вспыхивало то самое невысказанное отрицание.       — Останься.       — Не могу.       Эти два слова грузом висели между ними. «Не могу» означало: у неё завтрак. У тёти Мэй запланирован звонок. У мира, который не должен знать, что дружелюбный сосед Человек-Паук спит с убийцей, есть свои права.       Уэйд отпускал его. Стоял у окна, глядя, как гибкая фигура в капюшоне исчезает в утреннем тумане, растворяясь в жизни, где ему, Уэйду, не было места. Он знал, что прямо сейчас Питер, уже переодевшись в дешёвый деловой костюм, целует в щёку Мэри Джейн перед выходом на работу. Что он врёт ей, говорит «любимая» губами, которые ещё помнят вкус Уэйда. От этой мысли непроизвольно сжимались кулаки. Но он терпел. Потому что альтернатива — полное отсутствие Питера рядом — была невыносима.       Их ссоры были редкими, но ядовитыми, и разрушающими обоих до самого основания.       — Она думает, что ты задерживаешься на сверхурочных? — шипел Уэйд, впиваясь в него взглядом, будто пытаясь разглядеть то, чего в Питере нет, и он это знает. — Интересно, какие такие снимки ты делаешь в три ночи, Паркер?       — Хватит, Уэйд.       — Хватит? Мне? А ей что, хватит? Ей хватит твоих жалких оправданий и поцелуев в лоб?       Питер отворачивался. Он не мог смотреть на это изуродованное в этот момент лицо не только злобой и шрамами, но и обидой. Он чувствовал себя последним мудаком. Он лгал всем, кого любил, пытаясь удержать на плаву все свои лодки сразу.       Однажды, Питер, возвращаясь от Уэйда, застал Мэри Джейн, плачущей на кухне. «Ты отдаляешься, Питер. Я тебя теряю…». Он обнял её, чувствуя, как по его спине бегут мурашки от омерзения к самому себе. Тонущий в чувстве вины, в этот момент он казался себе особенно гадким. Самым настоящим подонком. Он пах чужим потом, порохом и Уэйдом — человеком, чьё имя его спутница ни разу от него не слышала и никогда не услышит. Питер целовал её волосы, шепча слова утешения, и не мог не думать о том, как несколько часов назад его прижимал к стене человек, который не требовал слов, только молчаливого согласия на взаимное уничтожение.       Уэйд же в это время брал самый грязный, самый свободный на выполнение, а значит безжалостный и кровавый заказ. Ему нужно было занять руки и голову, чтобы не думать о том, что в эту самую минуту Питер, моет посуду и смотрит с почти женой дурацкую комедию. Он стрелял, рубил, шутил с противными голосами в голове. Быть Дэдпулом было проще. Здесь не нужно было делить никого на части, разве что буквально.       Порой, встретившись на патрулировании, они молча стояли рядом на крыше. Два костюма, две маски. Красно-чёрная и сине-красная. Под одной — человек, разрывающийся между долгом и желанием. Под другой — человек, который понимает, что быть секретом — тоже участь, и научившийся желать только втайне и ненавидеть себя за эту жажду.       — Ладно, паучок, — ломал молчание Уэйд, фальшиво-бодрым тоном. — Беги к своей принцессе. А я тут посижу, город поберегу от таких ублюдков, как я. Так что не переживай.       Питер не отвечал. Он просто сжимал его плечо на прощанье — быстро и почти неосязаемо. И улетал, чувствуя, как этот мимолетный жест жжёт ему ладонь. Ублюдком тут был отнюдь не Дэдпул.       Он летел над городом, а в ушах стоял гул от его собственного двуличия. Он был героем для всех, кроме того, кто видел его без фальшивых масок. А для того, единственного, он был трусом.       Уэйд, оставшись один, стягивал с головы ткань и закуривал. Он смотрел на огни города, который любил Питер Паркер, и который защищал Человек-Паук. Дэдпулу не было места ни в одном из этих миров. Его миром были четыре стены его затхлой квартиры и редкие, украденные у вселенной часы, когда Питер принадлежал только ему. Ненадолго. Больно. Без всякой надежды на исцеление.       Одним днём Питер сказал Мэри Джейн, что его отправляют в командировку на неделю — внезапный фотосъёмки для National Geographic. Он так заврался, что даже купил сувенирную кружку с медведем гризли. Вся неделя прошла в душной квартире Уэйда, привычно пахнущей металлом, пылью и заказанной на вынос пиццей.       Они не выходили. Неделя была похожа на один долгий, липкий от пота сон. Они смотрели старые фильмы ужасов, стреляли из окон по банкам на противоположной крыше, смеялись, занимались сексом на полу в гостиной, кухне и в ванной. Питер тогда забыл о позоре, о долге и о времени. Он был просто телом, отчаянно цепляющимся за другое тело.       Их секс редко был нежным. Чаще это был удобный способ выплеснуть всю ярость и тоску, которую они не могли высказать. Уэйд прижимал его к стене, впиваясь зубами в плечо, оставляя ровный отпечаток зубного ряда, который Питеру придётся скрывать ближайший день. Питер отвечал ему такой же яростью, царапая спину, сдирая кожу с уже существующих шрамов и язв, будто хотел оставить свой собственный, уникальный след, оставить частичку себя хоть так. Но иногда, в самые тёмные часы ночи, всё менялось. Уэйд мог медленно, почти невесомо провести губами по его виску. А Питер, в ответ, без капли отвращения касался щекой самых уродливых бугров и впадин на его лице с каким-то бесконечным, усталым пониманием. В эти минуты не было Дэдпула и Человека-Паука. Были два изломанных человека, нашедших друг в друге самое неудачное в мире утешение.       В последнее их утро Питер, ещё спящий, прижался лбом к спине Уэйда. Такой простой бессознательный, инстинктивный жест. Уэйд чувствовал и не шевелился, надеясь продлить этот миг обманчивого мира. А потом Питер встрепенулся, посмотрел на часы, и в его глазах снова заплескалась та самая, привычная паника. Он собрался за пятнадцать минут.       Тогда Уэйд взял заказ — «убрать» одну крупную шишку в наркомире. Работа была безумно грязной. Всё как он любил. Дэдпул отрезал палец с кольцом для доказательства, пачкая вычурный ковёр в дорогих апартаментах. Голоса в голове шептали, что этот ковёр стоил больше, чем вся его жизнь. Уэйд был с ними согласен. Пока он это делал, он представлял, что Питер сейчас, чистенький, обнимает на ночь свою Мэри Джейн. Зыбучая ревность и приступ ярости моментально затмили глаза. Он ударил ножом в уже мёртвое тело с такой силой, что лезвие с хрустом пробило плоть насквозь и застряло в полу.       Однажды, после особенно тяжёлой ссоры, Уэйд нашёл себе девушку на час. Рыжую. Почти как Мэри Джейн. Он заплатил ей вдвое больше, чтобы она просто лежала и молчала, пока Дэдпул боролся со своим диким желанием схватить её за горло и вжать в матрас, перекрыть дыхание и, пока она будет синеть и хрипеть, свернуть ей шею с такой силой, чтобы голова почти отделилась от тела. Ему хотелось выплеснуть на неё всю злость. Но он сдержался. Эта девушка не виновата в том, что он добровольно согласился на такое жалкое положение, такое унизительное последнее место.       Потом Уэйд смотрел, как она одевается, и понял, что чувствует только пустоту, ещё более густую и липкую, чем обычно. Её дешёвые сладкие духи застряли в ноздрях, вызывая тошноту. Он открыл окно, чтобы выветрить запах, но он казался въевшимся в стены. Запах чужого тела, которое не удовлетворяло никаким его потребностям.       Романтика Питера и Уэйда не имела ничего общего с цветами и ужинами при свечах. Она была в другом. В том, как Уилсон единственный, зная, что Питер придёт измотанный после ночных потасовок и творения добрых дел, ставил на тумбочку бутылку воды и пачку обезболивающего. В том, как Питер, ворча, зашивал его костюм после особо неудачного выстрела, его ловкие и точные пальцы аккуратно стягивали нить за нитью, зашивая не просто ткань, а очередную грань их хаоса.       Однажды зимним вечером они сидели на пожарной лестнице, попивая дешевый кофе из одного стаканчика. Было холодно, их плечи соприкасались.       Питер, не глядя на него, прошептал:       — Иногда я засыпаю на совещании и мне снится, что я здесь.       Уэйд не ответил. Он просто протянул ему стаканчик обратно, и их пальцы снова ненадолго встретились. Этого было достаточно. В этом жесте была вся их обреченная, неидеальная, но единственно возможная любовь.       Быт Питера Паркера был выстроен из картонных декораций, которые он сам же и красил в цвет нормальности. Утро начиналось с того, что он отскребал засохшую паутину от манжета пиджака. «Дейли Бьюгл» гудел, как растревоженный улей. Джона Джеймсон, багровея, орал на репортёров, обвиняя Человека-Паука во всех грехах, от урагана до пробок на Бродвее. Питер опускал голову и сновал между столами, чувствуя, как под униформой тривиальной рубашки и галстука чешется не до конца зажившая царапина от корявых ногтей Уэйда.       Начальник швырнул свежий номер газеты на стол, едва не задев Питера:       — Опять размыто! Паркер, твои снимки будто сняты через запотевшее стекло! Где драма? Где лицо этого паука?       Питер стоял, опустив голову, сжимая в кармане кулак. На том снимке Человек-Паук выносил из горящего дома ребенка. Кадр был снят с риском для жизни, между клубами удушающего дыма. Но Джеймсону было нужно не спасение. Ему нужен был злодей.       — Я.… я постараюсь лучше, мистер Джеймсон.       — Лучше? Лучше будет, если ты, наконец, снимешь его за каким-нибудь гадким делом! — проревел босс. — Или он все свободное время проводит, попивая какао в трусиках?!       Коллеги за соседними столами усмехались. Питер чувствовал, как горит лицо. Он продавал куски своей опасной ночной жизни, и его ещё заставляли стыдиться, что эти куски недостаточно впечатляют. Паркер взял следующий заказ и пошёл прочь, чувствуя на себе смеющиеся взгляды. В ушах стоял хриплый смех Уэйда: «Скажи ему, что я тебе позирую, малыш. Только плати половину».       Обеды с Эм Джей в закусочной между работой случались нечасто. Она говорила о сложностях новой роли и неприятном коллективе, продолжала о планах на свадьбу, и о том, какой цвет обоев выбрать в прихожей. Питер кивал, улыбался и в это время мысленно прикидывал, сколько времени займет патрулирование на улицах Манхэттена сегодня ночью. Его пальцы автоматически выстукивали по столу азбуку Морзе — старый шифр, которому научил его Уэйд. «С. К. У. Ч. А…». Девушка ласково касалась его руки: «Ты опять не здесь». Он вздрагивал и заказывал ещё кофе, самый крепкий, наивно надеясь, что эта горькая жижа когда-нибудь стает причиной остановки его сердца.       Вечера у Мэй проходили почти всегда приятно, но не всегда менее нервно. Она совала ему тарелку с запеканкой, её добрые и усталые глаза с беспокойством выискивали на его лице следы усталости. «Ты слишком много работаешь, Питер». Он же, в ответ, рассказывал ей выдуманные истории о съёмках, о капризных моделях и о забывчивых редакторах. Для неё он всё ещё был мальчиком из Квинса, и эта роль давалась ему тяжелее всех остальных. Он мыл за ней посуду, глядя в чёрное окно, за которым манила полная приключений ночь и одинокий человек в красной маске, который его ждал.       Неделю спустя Питер наконец встретился в кафе с Недом Лидсом. Разговор тёк плавно, пока Нед не нахмурился.       — Кстати, в прошлую среду я ездил по делам, — небрежно бросил он. — Клянусь, видел тебя. Ты выходил из какого-то старого дома в районе Хеллс-Китчен. Выглядел... ну, напряженным.       Питер похолодел. Квартира Уэйда находилась в Хеллс-Китчен, над баром с вывеской «Последний выдох». Там не было лифта и Питер всегда поднимался по, пропитанным запахом старого пива и безысходностью, лестницам. В прошлую среду он приезжал к нему посреди дня, потому что Уэйд прислал одно-единственное сообщение: «Мне плохо». И Питер, бросив всё, поехал, зная, что «плохо» у Уэйда могло означать что угодно — от приступа боли до неконтролируемого психоза.       — О... Серьёзно? — Питер засмеялся, и звук вышел дурацким, фальшивым. — Это был не я. Наверное, мой двойник. Я в тот день... — его мозг лихорадочно искал оправдание, — ...помогал тёте Мэй разбирать кладовку. Целый день. Пыль, паутина... Ты не представляешь.       Он оживился, начав с энтузиазмом описывать несуществующие коробки и старую мебель, заглядывая в глаза Неду. Тот смотрел на него с лёгким недоумением, но через секунду кивнул.       — Понятно. Должно быть, я ошибся. Просто парень реально был очень похож.       — Бывает, — выдохнул Питер, отхлёбывая кофе, чтобы скрыть дрожь в руках.       Он не сказал другу, что в той «пыльной кладовке» с брызгами крови на стенах, красной лужей на полу и двумя валяющимися в ней гильзами, на самом деле был человек, который снова держал пистолет у собственного виска, дрожал от панической атаки и был абсолютно не в себе. Человек, прижавшийся к его груди, и чье дыхание выравнивалось только под ритм его сердца. Он не сказал, что предпочёл грязную, вонючую, опасную правду сумасшедшего Уэйда — чистой, удобной лжи, в которой он жил.       После встречи с Недом в ту же ночь Питер пришёл к Уэйду. Тот, полуодетый, с сигаретой в зубах, открыл дверь и молча отступил.       — Нед видел меня здесь, — выпалил Питер, запирая дверь.       Уэйд замер на секунду, затем усмехнулся, выдохнув дым:       — Ну что ж. Придется его убить. Шучу, шучу! — добавил он, видя выражение лица Питера. — Расслабься, паучок. Твой заскучавший приятель из тех, кто верит в то, во что хочет верить. Он уже и забыл.       Питер понял, что Уэйд скорее всего прав. Все вокруг были готовы проглотить любую его ложь, лишь бы не столкнуться с неприглядной действительностью. И эта мысль была почти невыносимее, чем сама реальность.       Другим вечером Питер отдыхает дома с Мэри Джейн. Они лежат на диване, её ноги заброшены ему на колени. Она рассказывает о корпоративе, а он водит пальцами по её щиколотке, отмечая какая нежная у неё кожа, и как контрастно она ощущается в сравнении с холодным грубым металлом рукоятки пистолета, что эти пальцы сжимали всего несколькими часами ранее, пока Уэйд перезаряжался у него за спиной. Он улыбается ей, поддакивает, и его голос звучит ровно, пока внутри всё сжимается.       Ночной патруль. Человек-Паук стоит на крыше. Дэдпул рядом, не снимая полностью маски, жуёт буррито и пошло шутит о форме задницы нового злодея. Питер свистит, чтобы скрыть улыбку, и эта случайная нелепая улыбка выходит самой искренней за весь день. А потом он ловит себя на мысли, что всего через пару часов, уже утром, будет целовать Мэри Джейн, лёжа в одной постели, и чувство стыда накатывает новой волной.       Утро после. Он моет посуду после завтрака. Вода горячая, а его взгляд пустой. На запястье у него свежий синяк — не от удара, а от пальцев Уэйда, впившихся в него в порыве редкой агрессии от предстоящего расставания. Он опускает рукав рубашки пониже. Питер Паркер мастер по сокрытию улик и самый главный свидетель против себя самого.       Случайная встреча произошла в обычный субботний день. Питер шёл по улице с Эм Джей и Мэй, и нёс их сумки с фермерского рынка. Он смеялся над чем-то, что сказала Мэри, и в этот момент увидел его. Уэйд Уилсон стоял у лотка с хот-догами, в потрёпанной косухе и в тёмной кепке, надвинутой козырьком на лоб и скрывая самое страшное. Но Питер узнал бы эту стать, эти плечи, этот напряженный постав рук в любой толпе. Их взгляды встретились на долю секунды. Взгляд Уэйда качнулся от Питера к его спутницам, и в нём не было ни удивления, ни злости. Там не отражалось ничего, глаза были пусты, словно два направленных на него дула пистолета.       Питер почувствовал, как неуместная улыбка застыла у него на лице. Он резко отвёл глаза, как будто увидел что-то неприятное, и поспешил пройти мимо, продолжая рассказывать Мэри что-то о свежести овощей. Его сердце колотилось где-то в горле. Он физически ощущал, как в спину упёрся взгляд, тяжёлый и прицельный.       Через десять минут, притворившись, что зашёл в туалет в кафе, он дрожащими пальцами достал кнопочный телефон, тот самый, «грязный», который Уэйд называл «нашим секретным оружием».       ЧП: Прости.       Сообщение ушло. Он ждал, уставившись в экран. Минута. Две. Никаких трёх точек. Никакого ответа. Только тишина. Та самая, что столько раз оставалась в квартире Уэйда после его уходов.       Уэйд получил смс, стоя всё у того же лотка. Он прочитал это слово — «Прости» — и усмехнулся. Голоса в голове заверещали: «Он тебя стыдится! Стыдится! На людях! На глазах у тётушки и невесты!» Он сунул телефон в карман. Что он мог ответить? «Всё в порядке»? Это была бы ложь. «Я тебя ненавижу»? Это была бы неправда.       Уэйд не ответил. Потому что понимал. Прекрасно понимал, почему всё так, но простить не мог. Как и помешать. Уэйд сознательно не лез в этот другой мир Питера, чтобы не нарушать иллюзию обычной жизни, что тот так старательно строил на лжи, отгораживая всех от своих секретов, и от которой сам же и страдал. Уилсон боялся нарушить этот хрупкий баланс и всё испортить, потеряв и Питера, и Человека-Паука окончательно. Также, Уэйд понимал, что сам Паркер просто не может так поступить со своими близкими и подвергнуть их опасности, поэтому тайна личности ему необходима. А уже из неё, из этой двойной жизни позже вытекли последствия в виде знакомства с Дэдпулом, а позже и с Уэйдом. И измены. И от этого понимания внутри всё выгорало дотла.       В ту ночь Питер пришёл к нему сам. Без звонка. Он стоял на пороге, мокрый от дождя, с глазами полными такого отчаяния, что Уэйд просто молча отступил, пропуская его внутрь. Не было ни слов, ни объятий. Питер просто прижался лбом к его груди, пока всё тело пробирало крупной дружью. Уэйд не стал его отталкивать, лишь провёл ладонью по его мокрым волосам, грубо и почти по-злому.       Спустя три дня, когда Мэри Джейн звонит сообщить, что спектакль отменили, и она ждёт Питера дома, в это же время на его второй телефон приходит сообщение от Уэйда: одно слово — «Приходи». И сердце Питера норовит разорваться напополам. Он посылает Мэри текст: «Задерживаюсь на работе. Очень скучаю». А Уэйду не отвечает — просто идёт к нему. Потому что "правильная" жизнь — это то, что лежит на нём грузом, непогашенным долгом ответственности за всё и перед всеми. А та, другая, — невыносимая, разрушительная, но единственная, где он может быть честен всего с одним человеком в этом злосчастном мире.       На следующее утро Питер снова ушёл. Уэйд опять остался один.       У них ничего не изменилось. Ничего не закончилось и ничего не началось. Просто жизнь. Их утомительная повседневность, состояла из уходов и возвращений, лжи и молчаливых признаний, ссор и примирений в темноте. И тихой, съедающей изнутри боли, которую они носили с собой, как часть своего костюма. Никто из них не счастлив. Лишь изредка, в промежутках между ложью и долгом, в мгновениях молчаливого понимания они находят нечто, отдалённо напоминающее покой. Но он мимолётен. А на утро — снова уход, снова пустота в квартире, пахнущая обидой, виной и ими обоими. И так было. И так будет. Потому что иначе — никак. Оба боялись пошевельнуться, чтобы не обрушить и без того шаткую конструкцию их сосуществования. Они продолжали крутиться в этом бесконечном цикле из украденных у судьбы моментов, когда оба могли притвориться, что им всего этого достаточно.       Правильная жизнь Питера Паркера пахнет кофе, типографской краской, духами Эм Джей и пирогами тёти Мэй. Но иногда, особенно по утрам, ему кажется, что от него разит порохом. И это единственное, что кажется ему по-настоящему реальным.       Правильная жизнь Питера Паркера — ни черта не правильная. Это лишь красивый фасад для окружающих. Но он отчаянно старается делать вид, желая и сам в это поверить.       Рано или поздно хрупкий баланс рухнет, но сегодня Питер снова выберет и то, и другое.