In my room

Этот переезд должен был стать нашим спасением. Новая жизнь, с чистого листа — вот что они мне обещали, вот во что мы все так отчаянно пытались верить. Вудсборо встретил нас тишиной, такой густой и неестественной после шумного города, и домом, который пах не свежей краской и надеждой, а пылью и чужими воспоминаниями. Я наивно думала, что новые стены смогут удержать старых демонов. Но они не удерживали. Они лишь усиливали каждый звук, превращая ссоры родителей в оглушительную какофонию, которая разрывала меня изнутри. Я научилась быть тенью. Я скользила по коридорам, прислушиваясь не к словам — к тону. К тому, как голос отца сжимается в тугой, злой комок, а голос мамы становится тонким и острым, как лезвие. А потом — взрыв. И тишина после, самая страшная, леденящая. В этой тишине я переставала существовать. Я была призраком, пятном на обоях, пустым местом. Они сражались друг с другом, а ранило меня. И тогда я решила, что с меня довольно. Если здесь я невидимка, то в школе я стану самым ярким пятном. Каждое утро у зеркала я создавала новую Эви — ту, что смеется громче всех, смотрит прямо и держится так, будто ей принадлежит весь мир. Это был сложный ритуал: уверенная улыбка, насмешливый взгляд подведенных глаз, небрежно наброшенная куртка. Красота стала моим щитом, а эта показная раскованность — мечом. И это сработало. Они меня видели. Парни смотрели на меня с таким обожанием, что я почти чувствовала его кожей — теплое, пьянящее. В их взглядах я пыталась согреться, забыть о том холоде, что сидел во мне костью. Итан... Его доброта была такой настойчивой, такой искренней. Иногда его тепло обжигало, потому что я отвыкла от него. Он был как глоток горячего чая после долгого стояния на морозе — сначала больно, а потом... потом ты просто боишься, что это ненадолго, что снова станет холодно. Вечеринка на Хеллоуин стала моим триумфом и моим адом. Дом дрожал от басов, воздух был липким от сладких напитков и духов. Я пила эту крашенную кислоту из стакана, и с каждым глотком границы реальности расплывались, но не настолько, чтобы заглушить вибрацию телефона в кармане. Сначала мама. Потом папа. Я не отвечала. Я просто сжимала его в руке, чувствуя, как этот назойливый зуд отдается эхом в пустоте у меня в груди. И когда кто-то завел спор о фильмах «Удар ножом», я встряхнула головой, заставив маску снова плотно лечь на лицо. Мой голос прозвучал четко и цинично, перекрывая общий гул. — Обожаю эти фильмы, — сказала я, и несколько парней обернулись. Я поймала их взгляды и почувствовала прилив власти. — В них ужас — это игра. А Призрачное лицо — не просто маньяк, он режиссёр. — Я сделала паузу, наслаждаясь вниманием. — Он знает, чего хотят его жертвы, прежде чем они сами это поймут. Сказав это, я почувствовала горький комок подступить к горлу. Я ведь тоже режиссировала этот вечер, эту жизнь. И моей жертвой была я сама. К полуночи все кончилось. Осталась только всепоглощающая, физическая усталость. Итан подошел, его лицо было расплывчатым от выпитого. — Может, останешься? Я могу на диване, — сказал он, и его пальцы коснулись моей руки. Я резко одернула руку. Его прикосновение было как удар током — слишком настоящее, слишком теплое. Оно грозило разрушить все, что я так тщательно выстраивала. — Нет. Спасибо, Итан. Я устала, — выдохнула я, и в этих словах не было ни капли игры. Только голая, тоскливая правда. — Я хочу побыть одна. Я поднялась наверх, в комнату, которую парень выделял для меня, когда я оставалась у него на ночь. Закрыв дверь, я прислонилась к ней спиной, и тишина навалилась на меня, как тяжелое одеяло. Я подошла к большому, темному зеркалу в резной раме. В нем на меня смотрела ведьма. Глупая, карнавальная. Черное платье, растрепанные волосы, подведенные глаза. А в этих глазах — пустота. Абсолютная, бездонная пустота. Я потянулась за молнией на спине, и тут мне показалось... нет, я не подумала, я почувствовала — в зеркале что-то шевельнулось. Не я. Что-то позади. У меня в груди все сжалось в ледяной комок. Я замерла, пальцы онемели на холодном металле. — Показалось, — прошептала я сама себе, но голос мой дрожал. — Просто устала. Я медленно обернулась, вглядываясь в полумрак комнаты. Никого. Только знакомые очертания комода и кровати. Дверь скрипнула. Медленно, почти нехотя, отворилась на несколько сантиметров. Я вздрогнула, сердце на мгновение ушло в пятки, но тут же я фыркнула — нервно, с облегчением. В проеме, подсвеченный тусклым светом из коридора, стояло Призрачное лицо. Та самая маска из «Удара ножом», ухмыляющаяся своим вечным, пустым оскалом. — Итан? — выдохнула я, чувствуя, как напряжение сменяется раздражением и какой-то странной нежностью. — Думал, напугаешь меня? Мило. — Я повернулась к нему спиной, демонстративно продолжая возиться с застежкой на платье, показывая, что его игра мне неинтересна. — Говорила же, что люблю этот фильм. Ты не оригинален. Но он не ответил. Не было ни его доброго смешка, ни неуклюжей шутки. Только тишина. Густая, давящая. И шаги. Тяжелые, мерные. Он приближался. По спине снова пробежали мурашки, но на этот раз они были… приятными. Колючими, как пузырьки шампанского. Это было нарушение всех правил, вторжение в мое личное пространство, и в этом чувстве была запретная сладость. Опасность щекотала нервы, пьяня сильнее любого алкоголя. — Что, хочешь поиграть в свою версию? — прошептала я, обернувшись к нему. Голос мой звучал хрипло и вызывающе, но где-то глубоко внутри что-то трепетало — птица, бьющаяся о стекло. Он не сказал ни слова. Его руки, в черных латексных перчатках, схватили меня за запястья с такой непререкаемой силой, что все игривые мысли разлетелись в прах. Он прижал меня к стене, холодной от ночной прохлады. Я попыталась вырваться, больше по инерции, и мои пальцы потянулись к его маске. Но его хватка стала железной, он не позволил. Это было не игрой. Это был диктат. И тогда я перестала сопротивляться. Во мне что-то сломалось, какая-то дамба, сдерживавшая всю боль, все одиночество этих месяцев. Алкоголь, адреналин и отчаянная, животная жажда забытья слились в один коктейль. Его касания были грубыми, но не случайными. Он водил руками по моему телу — через тонкую ткань платья, через латекс его перчаток — с хирургической, пугающей точностью. Он читал меня, как открытую книгу, находя те самые места, где пряталось напряжение, где копился страх. Он знал, чего я хочу, прежде чем я сама это понимала. Мысли о родителях, об их бесконечных ссорах, о грядущем разводе, о той всепоглощающей тоске, что съедала меня изнутри, — все это растворялось, стиралось, как мел с доски. Не оставалось ничего. Только сейчас. Только это. И тогда я увидела нож. Лезвие блеснуло в полумгле, холодный, безжизненный металл. Кровь застыла в жилах. Я замерла, глаза расширились от ужаса. Но даже этот ужас был странным, порочным. Он смешивался с любопытством, с темной, запретной частью меня, которая была готова на все, лишь бы не возвращаться к прежней боли. Он использовал не лезвие. Он приставил к моей коже рукоять. Холодный металл заставил меня вздрогнуть. И затем он начал двигать ею. Медленно. Невыносимо точно. Это не было насилием. Это было… исследованием. Глумливым, безжалостным, но попадающим в самую суть. Каждое движение было вопросом, на который мое тело отвечало судорожным вздохом, дрожью, стыдливым и неконтролируемым возбуждением. Боль, страх и физическое удовольствие сплелись в один тугой, нераспутываемый узел. Это был извращенный катарсис. Осквернение, которое чувствовалось как очищение. Я плакала. Или смеялась. Не знаю. Какое-то истерическое, животное звучание рвалось из моего горла, когда волны спазмов прокатились по мне, смывая последние остатки реальности. Я достигла оргазма на самой грани, там, где боль и наслаждение становились одним целым, где я наконец-то перестала быть собой. Только после этого, когда я была полностью разбита, опустошена и открыта, он вошел в меня. Я не сопротивлялась. Я отдалась этому мрачному спектаклю, как отдают себя потоку, уносящему прочь от берега. Где-то на тумбочке вибрировал телефон. Наверное, снова родители. Он исчез так же бесшумно, как и появился. Оставил после себя только запах латекса, холодок на коже и звенящую тишину. Я медленно сползла по стене на пол, чувствуя, как ко мне возвращается сознание, а с ним — ощущение собственного тела. Сначала накатил шок. Ледяной, пронизывающий. Потом — стыд. Жгучий, унизительный, заставивший меня сжаться в комок. Я только что позволила ему… Нет, я не просто позволила. Я участвовала. Я жаждала этого. И тогда, сквозь шок и стыд, прорвалась другая волна — странная, тревожная эйфория. Мой взгляд упал на телефон. Экран горел в темноте. Один пропущенный вызов. И уведомление о сообщении. «Я вышел в магазин, если ещё не спишь и хочешь что-нибудь вкусненькое, перезвони.» Итан. Это был не он. Воздух в легких застыл. Я сидела на холодном полу, в полной темноте, и смотрела на ухмыляющуюся маску Призрачного лица, валявшуюся посреди комнаты. Она была пустой. Всего лишь пластиком и краской. Но тот, кто был в ней… Тот, кто прикоснулся, кто видел меня насквозь, кто сыграл со мной в эту ужасную игру… Он был настоящим.