Отражение

«Когда мы глядим друг на друга, два разных мира отражаются в зрачках наших глаз».

М. Бахтин

Я погряз в своей же книге. Хотел по-быстрому написать, сдать редактору, пропить свой гонорар и ещё полгода изображать активную видимость работы. А сейчас этот чёртов придурок стоит за дверью, истерично барабанит, орёт, что я пьянь, и вообще он уже жалеет о том дне. Дне, с которого он меня вытащил. В тот день было мокро, чертовски мокро. Этот грёбаный дождь не заканчивался больше месяца: тайфун, чтоб его. Мои кеды, усталые от жизни (примерно как я), набрали литр воды, не меньше. Лучше бы этот литр, только не воды, был во мне. Да я, в общем-то, и шёл исполнять это своё желание. Этот прилипала подсел, заказал какую-то намешанную бурду и стал на меня смотреть. Такое пристальное внимание мне не нравится. Думал, что будем бить друг другу морды, ещё пара его коктейлей и моего дешевого пойла. Как бы я не любил хороший и крепкий алкоголь, мелочь на дне моего кошелька способна только на это. Ха, ещё одно дно. Алкогольный напиток. Одна капля и ты в говно, если бы. Я мог потратить меньше монет, просто просидев дома с бутылкой того самого под какой-нибудь тупой ромком, который крутят на телеке в сотый, нет, в тысячный раз. Но выбираю старую стойку из какого-то красного дерева, кислый запах пролившегося пива, буйные компании за спиной и не очень разговорчивого бармена. Больше всего меня привлекают салфетки, как бы это не было странно. Тонкая «бумага» пепельно-желтого цвета — нежная, как будто рисовая бабочка. Обычно прошу у бармена ручку, он недовольно рыскает под стойкой, а потом швыряет её мне так, что иной раз поднимаю её с пола. Этот чертила продолжил смотреть. Записал на салфетке. «В его глазах я видел себя. Смотрел на своего двойника, в зеркальное отражение витрины. Может быть, он живёт там, потому что он не любит дождь. А может быть в его мире алкоголь дешевле и качественней». Чернила пропитывали невесомого потомка дерева. Бармен посмотрел, не испачкал ли я столешницу своими тупыми низменными, на его взгляд, мыслями. Если бы он знал, что я здесь, в его захудалом баре создавал человека словно Мэри Шелли в тёмном поместье… Почему-то я уверен, что в этой недружелюбной физиономии прячется владелец дурацкого бара в плохо освещённом переулке. Этот чертила не отводил взгляда. Я решил больше не держать недовольство в себе и, выдавливая из себя кривую улыбку, посмотрел на него. И он посмотрел на меня. Дерзко, прямо в глаза. — Чё уставился? — говорю нервно. Сидит, смотрит, молчит. — Я с тобой разговариваю! — бармен обернулся, насторожился. Не каждому хочется драки около стеклянных бутылок энной стоимости. Незнакомец не только продолжил молчать, но также неустанно смотрел на меня. Открыл было рот, но я беспардонно перебил. — Нарываешься? Говори, что тебе нужно! — Писатель? — тут уже перебивает он, — или забулдыга, мнящий себя гением? — Тебе какое дело? Допивай свой бабский коктейль и проваливай, залётный. В коктейлях я не разбираюсь. — Зря ты так. Я ведь могу тебе помочь, подкинуть работку. Вижу же, что ты сидишь в убогом баре и хреначишь самый стрёмный алкоголь, который вообще можно найти. Я смотрел на его коричневый твидовый пиджак, почему-то не мокрый. Опустил глаза и увидел пижонские лакированные туфли. Всегда смотрю на обувь, она может рассказать о человеке больше, чем притворные речи. Такой надуманно чопорный, не удивлюсь, если по вечерам он засаживает красотке с улицы. Или красавчику. В рваных кедах. За этим он здесь? — Я не из этих, проваливай, — решаю без подтверждения своих догадок сразу его гнать. Он посмотрел на меня, спокойно сделал глоток виски с подтаявшим льдом. Чуть поморщился. Что, вкус уже не виски за 11 долларов? Хотя с моими 4,5 даже сравнивать нельзя. — Парень, я сделаю тебя знаменитым. Именно об этом мечтаешь, мусоля салфетку? Это последняя его реплика, которая осталась в моей нетрезвой голове. Наконец-то я нажрался не пойлом, но самым лучшим виски в этом баре. Этот редактор буквально купил меня. Ещё чуть-чуть и он начнёт ломать дверь, пока что его сдерживают соседи. Эти выбегут и набьёт морду просто за шум, что помешал им заливать глотку. С ними я разбираться точно сегодня не хочу. Открываю. — Припёрся. — Я чуть не разбил кулаки об твою проклятую дверь, — неистовствовал этот придурок, — показывай своё «творение». Я подхожу к нему, смотрю в глаза. Этот чёрт читает меня сильнее, чем я — своего персонажа. «Это была определённая извращённая любовь, безответная, даже односторонняя. Меня использовали, чтобы получать жалкие деньги на жалкую выпивку жалкому писателю». Я правда люблю его, какие бы слова не вкладывал ему в голову. Но моя любовь смешивается со страхом: иногда мне кажется, что он вот-вот оживёт и будет вместо меня бухать в моём, чёрт возьми, баре. Я смотрю его глазами на себя. И правда вижу жалкого писателя, которому, чтобы создавать, а не быть симулякром, приходится пить. Только так я попадаю в голову персонажа: слышу его, читаю его мысли. «Захожу в темноту помещения, глаза быстро привыкают. Зелёное пианино в углу на импровизированной сцене, круглые столы вокруг. Пустые. Пьянчуги бояться прикоснуться к искусству, хотя какое искусство на расстроенном пианино. Зато зелёном. Прохожу вглубь, сажусь на старый протёртый стул за стойку, как можно дальше от входа и жёлтых ламп, придающих болезненный вид лицу. Не хочу пристальных взглядов, у меня здесь важная цель». Он подходит к окну и садится на моё писательское кресло: на нём пью, загадочно смотря в окно, потом, когда приходит мысль, спускаюсь к журнальному столику и своим неровным, каким-то истеричным почерком, похожим больше на руны, записываю. «Я его ждал, прислушивался, вздрагивал на каждый звук приветственного колокольчика. Колокольчик приветствовал, но не того, кого нужно. Прошло десять минут. Прошли три рокса пенициллина. И вот он: в рваных кедах на босу ногу оставляет мокрые следы, джинсовая куртка давно просится в помойку. Сел за стойку и начинал заговаривать бармена в надежде на бесплатный стакан какого-нибудь пойла или хотя бы шот. Я вижу это не в первый. Осуждаю, но каждый раз представляю себя на его месте». — Хоть что-нибудь готово? Я за что тебе плачу чёртовы бабки? — злится. Знаю, что это напускная злость. На самом деле этот добряк предпочтёт работать со мной, а не с просветлённым гуру психологической литературы. Он любит грязь, запах кислого пива и лакированные туфли. И крепкий алкоголь. — Там пара страниц, но… — задумываюсь, — я не хочу их показывать. Это получается слишком … — Что, великий писатель сдулся и стал писать хрень? — смеётся, лыбится, достаёт нержавеющую фляжку. Не знал бы его, стал бы ждать серебряный портсигар. Но этот пижон не курит — вредно для здоровья, говорит. — Он стал… — прокашливаюсь, голос крепнет, — Ощущение, что этот урод вместо того, чтобы жить в мирке, бережно созданном для него, решил переехать ко мне. — Я вижу, ты не на шутку обеспокоен. Может тебе пора протрезветь хотя бы на пару дней? — начинает ржать. — Да пошёл ты! Я его вижу! Он был в баре, шёл за мной до дома. Остановился только перед подъездом, когда включилась лампочка, — наливаю себе в стакан какой-то крутой виски (подарок в честь первого изданного романа от моего дорогого редактора), — я его видел из окна: он стоял и, не отрываясь, смотрел в моё окно, а потом помахал и пошёл в темноту переулка. — Слушай, ты курить начал? Что употребляешь? «Шатаюсь по переулкам с разбитыми фонарями, надеясь нарваться на местную шпану и набить им морды. Я устал ждать, когда же мой замечательный автор посмотрит в ветрину книжного магазина. Ходит в этот чёртов бар как на работу. Фиксирует меня на обрывках чеков и салфетках, замусоленных позже в кармане джинс. Давай же, я знаю тебя, ты — знаешь меня. Я твой герой, ты — мой автор. Но, ты это тоже знаешь, я лучше тебя тебя понимаю. Я стал лучше тебя. Слишком много вложил. Зачем-то понял и дал мне сознание, отделил от страниц и пустил к себе. Я вижу твой взгляд каждое утро: сонный чистишь зубы, смотришь в зеркало и уже замечаешь незнакомые черты. Иногда тебе кажется, что цвет поменялся — глаза как будто чернеют, списываешь на игру света и тени. Тень — правильно думаешь». — Я не могу, не хочу больше. Понимал его, когда начинал— такой интеллигентный, моя противоположность, откуда-то постоянно берущая деньги на гастроли по барам. — Так прекрасно же! Суперчувак, читающий на досуге философские труды. И какая разница, кем он работает. Читатель хочет читать про его муки, сам знаешь. Пусть страдает. — Я не могу, он — не может. Слишком много пережил, я знаю.