Пламя, что не сгорает

      В тот день высокий мужчина проснулся после полуденного сна. Первое, что он увидел, чтр рядом, на полу, лежал обгоревший мужчина в чёрной футболке. Есенин на всякий случай проверил дыхание — к счастью, тот был жив. Убедившись, что все хорошо он аккуратно положил его на пол и вышел из комнаты, и там натолкнулся на хозяина дома.       — Тебе что-нибудь нужно, Есенин? — поинтересовался владелец.       — Скажи, у тебя нет какого-нибудь средства от ожогов?       — А ты обжегся где-то?       — Я… — он сглотнул. — Не для себя спрашиваю…       — А… Понятно… — произнес парень. — Сейчас посмотрю…       Хозяин достал ящик и стал в нем рыться, пытаясь найти нужное лекарство. Однако, к сожалению, не нашлось ничего.       — Нет… — сообщил хозяин. — Я сейчас закажу…       Хозяин ушел к телефону. Длинный лишь уселся в кресло и взялся за голову, кое-как стараясь не заплакать. Это был удар для него, совсем не хотелось терять того человека, к которому так сильно привязался.       — Послушай, — привлек его внимание услышавший разговор пожилой мужчина. — Я понимаю, ты хочешь помочь. Однако… Я видел твоего друга, если мы об одном и том же говорим… Ожоги у него ну очень серьезные… Если бы оно у хозяина было, лекарство бы только немного облегчило его страдания…       — Тебя вообще никто не спрашивал, Сахаров!       — Пойми, ему не помочь… Он или сам покинет этот мир, или его заберут гости!       Есенин закрыл лицо своими длинными, будто чужими руками — и едва не зарыдал. Его друг мог не дожить до следующего утра. Эта мысль прожгла его изнутри сильнее любого пламени, а поддержки со стороны неожиданно пришедшего доктора при этом не было от слова совсем.       — Неужели нет способа помочь ему? — сдавленно простонал он. — Я не хочу, чтобы он скончался на моих глазах! Я поверю во что угодно, отдам что угодно.       — Я могу помочь! — заявила хмурая женщина в зеленом платье.       — Тебе чего, Гадалка? — спросил Владелец.       — Планеты сошлись так, что я невольно подслушала ваш разговор. Я могу помочь! — повторила женщина, и в её голосе не было ни мольбы, ни гордыни — только холодная уверенность.       Парень из бара вскинул голову, но его глаза уже почти покраснели. Его глаза горели то ли от надежды, то ли от слез, и он уже не видел сарказма Вла­дельца и не слушал малозаметные жесты других. Для него была важна только одна вещь — чтобы тот, кто лежал на полу, не умер.       — Ты из тех, кто притворяется доброй самаритянкой? — скептически спросил хирург, в его добром голосе слышалась нотка насмешки. — Чем будешь лечить — мёдом и сказками?       — Доктор, пожалуйста, уйдите! — в один голос попросили Владелец и Гадалка. — Ему и так больно!       — Ой, да ну вас… — проскрипел хирург и ушел обратно в кладовку.       —Ты правда можешь помочь? — спросил длинный, когда доктор ушел.       Она не ответила сразу. Ткань на рукаве зеленого платья тихо шуршала, как листья.       — Я гадалка в тринадцатом поколении!       — Что ты хочешь взамен? Я отдам что угодно, лишь бы он жил!       Владелец сделал вид, что ему тошно от такой драмы, и ушел в свою комнату.       — Впервые вижу такое рвение помочь другу! — прошептала Гадалка, чтобы ее не услышали. — Мне даже жалко что-либо брать!       — Что тебе нужно?       — Я скажу, когда закончу! — заявила она. — Ступай к своему другу и приходи на кухню через час!       Гадалка тут же удалилась, оставив длинного наедине с собой. Он встал, вошёл в ванную, там умылся, чтобы успокоиться и снять то, что стало с лицом, после чего вернулся в гостинную, где ошивался. Там он увидел своего друга, пока еще живого пожарного. Тот еще сидел на своем месте и поднял взгляд, услышав звук открытой двери.       — Ох, это ты! — прохрипел обгоревший. — Я думал, гости тебя уже прибрали!       — Кот, появившийся недавно, защитил нас от гостей! — ответил длинный.       Парень из бара присел рядом с ним и аккуратно приобнял. Он еле сдерживал слёзы. Мысль о том, что скоро может потерять его — единственного, кто согревал его присутствием, — разрывала изнутри. «Ох, лишь бы эта шарлатанка не обманула…» — подумал Есенин, взяв его руку, будто чтобы передать, что все будет хорошо. В какой-то момент обгоревший мужчина заговорил вновь:       — Есенин… если вдруг я… не выберусь…       — Замолчи, — резко перебил тот, голос дрогнул. — Не смей даже думать об этом.       — Тогда просто… послушай. Когда я уйду к друзьям на вечную смену — не кори себя, ладно?       — Пожалуйста, не говори так! Они бы не хотели того же!       — Возьми! — прошептал он, протянув странную цепочку, состоящую из пчел. — Я хотел взять это домой, но теперь… пусть это напоминает тебе обо мне… Мне тебя будет так не хватать…       — Держись, слышишь? — тихо шептал длинный, держа чужую руку и поглаживая костяшки.— Всего час… всего час, и ты вылечишься. Обещаю!       Прошел ровно час. Длинный встревоженно посмотрел на часы, аккуратно, боясь по беспокоить уснувшего друга, отпустил его и направился на кухню. Войдя туда, он обнаружил, что Гадалка увлечённо колдовала над маленьким чугунным котелком, помешивая жидкость деревянной ложкой. Её волосы растрепались, но глаза сияли сосредоточенностью.       — Готово! — воскликнула она, отставляя ложку. — Вот твоя волшебная мазь. Нанеси её под покровом ночи на повреждения твоего друга, и эффект проявится наутро.       — Как быстро действует средство? — спросил Есенин, взяв баночку с мазью, хотя сомневался в действенности.       — Обычно достаточно пары минут, — улыбнулась Гадалка. — Только будь осторожнее, намазывая. Мазь обладает сильным действием.       — Спасибо большое, — сказал длинный. — Что я должен отдать за это?       — Ты уже отдал, что мог, но высшие силы оценили твою жертву и вернули это тебе…       Он дошёл до двери и потянулся к ручке, но Гадалка остановила его:       — Подожди секунду, — проговорила она серьёзно. — Теперь скажи честно, почему ты готов пойти на всё ради этого парня?       — Тебе правда, хочется это знать?       — Да! Обещаю, никому не скажу!       — Ладно… Потому что… потому что я люблю его, — выдохнул Есенин. — Больше всего на свете. Он единственный, кому я доверяю… за кого боюсь… и ради кого живу.       Гадалка долго молчала. Пламя свечи, стоявшей рядом с котелком, будто затаилось, колеблясь в унисон с её дыханием. Она смотрела на Есенина взглядом, в котором смешались и сострадание, и что-то древнее, непонятное, как будто она видела его насквозь, до самых истоков.       — Вот теперь всё стало ясно, — произнесла она наконец, тихо, почти с грустью. — Это сильнее любой магии. И, может быть, именно это его и спасёт.       Есенин хотел что-то сказать, но не смог — слова застряли в горле. Он лишь кивнул, крепко прижимая к груди баночку с мазью, будто ту самую надежду, которая оставалась у него.       Он вернулся в гостиную. Дом уже погрузился в тишину — даже часы тикали как-то приглушённо, будто боялись потревожить любого здесь находящегося. Когда он подошел к Пожарному, тот уже спал глубоким сном. Парень из бара открыл баночку и резко фыркнул от странного запаха, будто все было смешано в болотной воде. «Фу, какая гадость! — подумал он. — Что эта шарлатанка туда намешала?» Переборов себя, он провел рукой по почти лысой голове, шепнул на ухо, что все будет хорошо, прильнул губами к щеке и начал аккуратно наносить мазь на поврежденные участки кожи.       Завершив с этим, он проверил, все ли замазано. Пока его синие глаза осматривали тело друга, слышались лишь шаги Владельца дома и входящих, на что Есенин не обращал внимания. Осмотрев все, он вернулся на свое место на диване рядом и вскоре провалился в сон. Спал он плохо, казалось, он готов был проснуться от малейшего шороха, слезы текли по щекам. Сквозь сон он услышал топот ног, который на миг прекратился, а потом и ушел.       Утро наступило медленно. Проснувшись, высокий тут же глянул на друга. Тот так же, как и той ночью, лежал без движения. Он проверил дыхание, на этот раз ничего… Неизвестно, как давно он так лежал, был ли смысл пытаться вернуть его к жизни. Он упал на колени и стал рыдать, закрыв лицо руками. Горло сжало, дыхание сбилось — будто весь воздух из комнаты выжгло вместе с надеждой.       — Зачем?.. — прошептал он. — Зачем я поверил? Прости меня… — хрипло выдохнул он. — Я… Неужели я тебя… отравил?       Тишина стояла такая густая, что даже старые часы будто остановились, а капли дождя, скользившие по стеклу, звучали, как шаги уходящего человека. Есенин дрожал, не замечая, как из его глаз всё ещё катились слёзы — упрямо, бессмысленно, беспощадно.       Хозяин дома, собираясь передать лекарство, застал его с таком состоянии и замер на пороге. Его взгляд был одновременно тревожным и осторожным — словно он боялся своим присутствием нарушить хрупкое равновесие, в котором находился Есенин.       — Есенин… — тихо произнёс он, но увидел происходящее. — Всё в порядке?       Парень едва поднял голову, с трудом сдерживая рыдания. Его плечи дрожали, а руки бессильно сжимали колени.       — Он… он… — голос дрогнул, и всё, что он мог выдавить, вышло лишь в бессвязном хрипе. — Я думал… я думал, что…       Хозяин подошёл ближе, опустился на колени рядом, стараясь не вторгаться в его личное пространство.       — Я вижу, как тебе тяжело, — сказал он спокойно. — Ты не виноват. Ты сделал всё, что мог. Иногда… иногда даже этого недостаточно, и это ужасно.       Есенин поднял на него глаза — красные, опухшие, полные боли и безысходности. В этот взгляд не помещались слова, и хозяин понял, что любая попытка утешить будет лишь пустой болтовнёй.       — Ой, ну какие нежности! — пробурчал толстый агрессивный мужик, выходя из комнаты.       — А ты вообще не встревай! — рявкнул вслед владелец дома.       — Оставь нас… Пожалуйста… — прошептал высокий. — Я… хочу попрощаться…       Владелец дома кивнул и вышел. Парень из бара протянул дрожащими руки к неподвижному телу, после чего аккуратно взял и медленно прижал к себе. Его взгляд упал на массивный серебряный крест над диваном, который непонятно как давно тут висел.       — За что?! — крикнул он, уткнувшись лицом в плечо. — Если есть хоть кто-то там, пожалуйста, верни его. Возьми всё, что хочешь, только не его.       Губы дрожали, слова путались, а сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот разорвется. Он не замечал ни тишины дома, ни света за дверью. Мир исчез. В голове крутились воспоминания: хриплый голос друга, его крепкие объятия. «Я не должен был верить… Я подвел его…» — шептал он себе под нос, и голос срывался.       Неизвестно, сколько он так сидел, но вдруг пальцы пожарного дрогнули, но Есенин, утонувший в бездне горя, не заметил этого. Только когда его вдруг обхватили слабые, но живые руки, он вздрогнул всем телом — будто ток прошёл по венам. Он поднял голову — и не поверил глазам. Губы друга шевелились. Сухие, потрескавшиеся, но живые.       — Эй… не реви ты так… — еле слышно произнёс он, словно издалека. — Я, конечно, знал, что ты у нас темпераментный, но чтобы так…       Мир на миг остановился. Ни дождя, ни скрипа половиц — только это хриплое дыхание, ставшее самым прекрасным звуком на свете.       Есенин замер, потом медленно, как во сне, коснулся его лица. Под пальцами — тепло. Настоящее, живое, человеческое тепло. Ороговевшая кожа сходила с каждым движением пальцев.       — Ты… ты жив… — прошептал он, не веря словам. — Господи… ты жив!       Есенин всё ещё не мог поверить в это. Его руки дрожали, будто боялись, что чудо рассыплется, если он дотронется сильнее. Он не знал, сколько прошло времени — секунды или вечность. Пальцы дрожали, и он всё ещё не смел пошевелиться, будто любое движение могло разрушить хрупкое чудо.       — Ты… жив… — повторил он, хрипло, срываясь.       — Похоже на то, — выдохнул Пожарный, едва шевеля губами. — Но… я не понимаю. Как?..       Он слегка отстранился и осмотрел себя: кожа, обожжённая и покрытая волдырями, теперь лишь чуть темнела на плечах, как следы старых ожогов, а струпья, так вообще осыпались. Боли не было — только слабость, и странная, звенящая тишина в голове.       — Я ведь… помню, — прошептал он. — Я знал, что не доживу до утра. Уже чувствовал, как всё кончается… а теперь…       — Не говори так, сколько раз я твердил тебе это! Тем более… Я вылечил тебя!       — Но зачем? — спросил он устало, будто не понимал, почему вообще заслужил такое. — Меня там никто не ждет! Кому я нужен?       — Если это так, ты нужен мне!       — Ты нужен мне, — повторил Есенин тихо, но твердо, прижимая его руку к своей груди. — Потому что я люблю тебя. Больше всего на свете. Если бы что-то случилось… Я бы…       Пожарный слабо улыбнулся, его рука, лежавшая на груди Есенина, сжалась чуть крепче. Кожа, еще недавно обожженная и мертвенно-бледная, теперь розовела, как после долгого сна. Он попытался сесть, но Есенин мягко придержал его, не давая напрягаться.       — Эй, полегче, — сказал Пожарный тихо, его голос уже звучал увереннее, без прежней хрипоты. — Я же не собираюсь никуда уходить. Особенно теперь… после всего этого.       Есенин кивнул, вытирая слезы рукавом. Он не мог поверить — чудо произошло. Он аккуратно присел рядом с сервантом, придерживая того, кого готов был потерять навсегда.Его руки все еще дрожали, но в этом дрожании теперь была не только боль, но и осторожная радость. Он не отпускал друга, боясь, что если ослабит хватку, чудо ускользнет, как дым от потухшего огня.       Пожарный, чувствуя поддержку, слабо улыбнулся, его пальцы сжали руку Есенина в ответ. Кожа, еще недавно покрытая струпьями и волдырями, теперь казалась обновленной — живой, словно время повернулось вспять. Он попытался приподняться, но Есенин мягко удержал его, шепнув:       — Не торопись. Ты еще слаб. Просто дыши… и будь рядом.       Слёзы радости текли по щекам Есенина. Он аккуратно помог другу сесть, удерживая его, чтобы не перенапрягался. Пожарный осторожно дышал, сжимая руку, которая его поддерживала.       — Всё будет хорошо, — шептал Есенин, прижимая его к себе. — Ты рядом. Я рядом.       В комнате снова зазвучали тихие шорохи — часы, шаги за дверью — но внутри них обоих был свой мир: теплый, живой, полный облегчения. Чудо случилось, и теперь его нужно было просто беречь.       Есенин держал друга в объятиях, позволяя сердцу успокоиться, а душе — наконец почувствовать радость. Жизнь вернулась в этот дом, и в этот момент казалось, что даже воздух вокруг них светился. «Не обманула шарлатанка!» — шепнул он.