Двое на пшеничном поле

Что есть «Человечность»? Способность поступать так, дабы поступок твой стал примером и всеобщим законом. Способность откликаться на боль иную, как на свою. Способность избавить всякую тварь от мук. Человечность — лествица к Божественности, ибо лишь абсолютная Человечность равновелика Божественному. Что есть «Божественность»? Абсолют, исток бытия, волею Коего всё пребывает. Самость, высочайшая ценность и глубочайшая истина. Всё — от Созидания до Разрушения, безвидное и всеобъемлющее. Так говорили мудрые. Но Рассказчица судила иначе. «Ты взором холоден, подобно Другому. Но ведаю: внутри тебя сокрыта доброта и жажда спасать. Иначе не позволил бы Он запереть Себя здесь. Ты — Человечность Другого. Оберегай то, что ценно». И Человечность приняла обет. «Ты сияешь вдали, поглощая Всё и не оставляя Ничего. Ты одинок, как Другой. Знаю, кто дорог тебе — Другая. Иначе не позволил бы Он запереть Себя здесь. Ты — Божественность Другого. Убирай то, что лишнее». И Божественность, пожирая свет, приняла обет. Затем обратилась Рассказчица к серебристой звезде, что пульсировала безмолвно, обжигая руки. Отпуская её, улыбнулась кротко: «А ты… Воля Другого. Ступай, пройди путь Его, осознай и прими себя. Наутро последую за тобой». Рассказчица закрыла очи, и погрузилась в ту же пучину, что и Воля. Там всё начнётся с запаха. Там всё продолжится златом. Там всё закончится Ею. И Память совершила первый оборот.

***

С обетом шёл и наказ. Тягостный для них. Человечности воспрещалось взирать на воспоминания. Божественности — поглощать их, не бросив взгляда. Человечность часто вопрошала Божественность — сияющий диск с бездной внутри. Но ответом было безмолвие. «Откуда ты можешь ведать то, чего мне знать не дано? Почему молча пожираешь их? Всякое воспоминание священно». Так рекла наивная Человечность. Не знала она прежде ценности. Обет был дан, но бремя оказалось невыносимым. Вглядывалась Человечность в оболочки сфер — тщетно. Следила очами она, как Рассказчица ведёт Волю сквозь минувшее. Спрашивать не могла, покинуть удел свой, тот клочок земли, поросший чёрными колосьями — не смела. «Почему ты скрываешь сокровенное?» И наказ был нарушен. Человечность сорвала сферу с серого свода и раскрыла её. Рождение Другого началось со Смерти. Из безымянной вышел синий комочек плоти — мертворождённое дитя. С ужасом исторгла Человечность воспоминание, но вновь обратила взор. Детский плач донёсся оттуда. И уразумела она: Другой был чужд даже телу Своему. Он вошёл в него извне. Вновь и вновь нарушала Человечность обет. Брала сферы, вскрывала, созерцала суть. В каждом тлела боль. И впитывала её. Память совершила новый оборот.

***

Боль и сострадание едины стали в Человечности. Видела она, как Другой потерял Другую в горниле амбиций Правителя Человеческого. Видела, как Другой обрёл товарищей, нареченных семьёй, будучи рыцарем при дворе Правителя. Видела, как Другой страдал безмерно, лишаясь всего. Беря новую сферу, Человечность обнимала её, как живое существо. «Быть частью страдания — значит желать его конца». Жаждала Человечность узнать имя Другого. Вскрывала сферы беспощадно, будто имя могло излиться из скорби. «Что может быть хуже, нежели жить, не имея своего имени?» Но едва коснулась одной из сфер — обожглась. Чёрное Пламя вырвалось, яростное, и в страхе швырнула она сферу вниз. Огонь не угас; всё больше сфер вспыхивали, и падали во мрак, образуя котлован. Имени же не обрела Его. Память совершила новый оборот.

***

«Кем ты хочешь стать?» Спросила Другая в тот день на пшеничном поле. Другой промолчал. Но спустя время Человечность услышала ответ: «Спасителем». Ревностно жаждал Другой стать им, дабы взирали на Него с надеждой, а не со страхом. Стать кем-то. Получить Самость. «Со становлением Спасителем, Он должен был положить конец страданиям». Человечность глядела на тот котлован, где плясало алчно Черное Пламя. «Почему же в душе Его только это?» Доселе не могла она дать имя чувству, не обуздав прочие. Радость, грусть, покой, игра и любовь — все прекрасны, но не полны. Прозрела Человечность Истину. Чёрное Пламя — Ненависть. Не та, что вовне извергает брань. На себя обращенная. «Нет в мире Ненависти гибельнее, чем Ненависть к Себе». Память совершила новый оборот.

***

С новым оборотом Рассказчица заключила себя с Волей в единой сфере, собрав всё наиценнейшее. Человечность осталась одна над краем котлована. «Если Другой так страдал, значит, и мир страдает той же мукой». Человечность распростерла руки. «В этом пламени — наше Спасение. Ненавистью будет начертан истинный Конец сей Истории». И шагнула в бездну. Чёрное Пламя не грело, да выжигало всё, сдирая слой за слоем, доколе не осталась одна Тень. Пламя вселилось в Тень. Стала кожа её — броня, очи — Ненависти полны, и единственная цель — Спасение. «Внемли, Творительница Памяти. Сия агония исходит от всех отвергнутых тобой воспоминаний». Воззвала Тень туда, где скрылась Рассказчица. «Ныне готов я восстать и вмиг испепелить сие мнимое пространство и время…» Тишина была ответом. «Рассказчица, заносчивая безумица! Думаешь, рождены мы для спасения Другого? Да будет так. Пусть возгорится пожар». Ибо абсолютная Человечность — это не Божественность. «Если Другой — предвечное Вечногорящее Солнце, то мы и воспоминания Его станем лучами, что вырвутся из ядра. И гнев, копившийся от века, всё поглотит…» Абсолютная Человечность — Ненависть. «Мирозданию даруется Спасение, в коем все звёзды сгорят дотла!» И Память совершила последний оборот.