Либо «да», либо «гав»

      Дазай Осаму ненавидит в этой жизни три вещи: когда в холодильнике кончается бухло; когда есть бухло, но нечем его закусить; и когда есть бухло и закуска, но не с кем трапезу разделить.       Короче.       Дазай больше всего ненавидит, когда Чую отправляют в командировки.       С горя налакавшись вискаря (благо, что не из миски), Дазай написал Чуе пару смс, но ни ответа, ни привета, ни даже фотки члена Чуя так и не прислал.       Что ж.       Занят. Работает. Наверняка шеи всяким отморозкам сворачивает и знакомит их черепа с бессердечной сукой гравитацией.       Дазай уверен, убеждён, он бляха муха, точно знает, что Мори посылает именно Чую не пойми куда и хрен пойми за чем только чтобы ему насолить, наперчить и поднасрать.       Этакая маленькая мафиозная мстя за то, что свалил в закат, не попрощавшись и без обещания вернуться, когда из мозгов выветрится надежда о переходе на светлую сторону силы.       Дазай бы сказал Мори пару ласковых, да вот только подходящих слов найти так и не смог. Максимум напрашивалось только короткое, но ёмкое «спасибо», ведь если бы не мутки Мори с Фукудзавой и перемирие во имя поимки русской крысы, не видать Дазаю возможности снова забраться к Чуе в кровать, душу и сердце.       И хоть последние два пункта Чуя с пеной у рта будет опровергать, Дазая не проведёшь.       Не хотелось Дазаю этого признавать, но Мори был, ой как прав, насчёт него.       Знаете, как говорят, можно вывезти человека из Мафии, но Мафию из человека никогда.       Ох, Дазай, как никто другой, согласен с этим изречением, но он правда хотел стать лучше. Хотя, то, чем он сейчас занимается, доказывает ровно обратное.       Дазай бесстыдно пьяно стонет, жалея о том, что виновника его возбуждения здесь нет. Чуя уже несколько дней не выходит на связь и не может услышать, как его имя то и дело срывается с губ.       Дазай терпел и ждал сколько мог, но у всего в этом мире есть свой предел.       Именно поэтому вопреки здравому смыслу Дазай потакает крайне нетрезвому голосу разума и мастурбирует на кровати Чуи без участия самого Чуи. Дазай прекрасно понимает, что за несанкционированную дрочку его по голове не погладят, пирожками с полки не угостят, а скорее всего поставят на колени, свяжут руки и отшлепают.       Возможно, он немного напрашивается.       Возможно, поэтому апартаменты Чуи взломаны, кровать наглым образом разворошена, а плюшевый крабик, живущий между подушками, скинут на пол. На дорогущих простынях извивается обнажённый Дазай, лежа на спине с широко разведенными в стороны ногами. Он пережимает крепко стоящий член у основания, чтобы не кончить раньше времени. Его фантазия ещё не успела принять желаемую форму.       Стоило ему только избавиться от одежды и представить Чую, просто сидящим в кресле напротив кровати, как внизу живота сразу потеплело. С воображением у Дазая никогда проблем не было — он отчётливо видит любимый силуэт в ярких лучах закатного солнца.       Его воображаемый Чуя по-особому элегантно дымит сигаретой, положив ногу на ногу и откинувшись на спинку кресла. На нём привычные брюки, рубашка, жилет и портупея, но даже, будучи одетым, Чуя преступно хорош. Во взгляде сапфировых глаз безошибочно читаются заинтересованность и предвкушение. Чуе всегда нравилось смотреть на Дазая. А Дазаю всегда нравилось себя показывать.       Чуя единственный, с кем можно хорошенько расслабиться и забыться. Рядом с Чуей можно послать все приличия, откинуть дурацкие плащи, сбросить с им же искалеченного тела бинты и вести себя, как потаскуха. Ползать на коленях, задыхаясь от тугого ошейника, лаять верной собачкой по приказу и отдаваться без остатка, ощущая лишь свободу и блаженство.       Из горла вырывается жалкий, похожий на всхлип, скулеж, но Дазай давит в себе непрошенное желание быть посаженным на поводок. Игры придётся оставить на потом, когда Чуя вернётся. А сейчас Дазай вновь облизывает ладонь и медленно скользит рукой вдоль всей длины, чуть задевая короткими ногтями чувствительную кожу члена. Из щёлки стекает прозрачная капля предэякулята, которую Дазай тут же растирает по головке.       Чуя в кресле лишь ухмыляется, выдыхает дым, запрокинув голову, и едва не роняет шляпу. Его шея с вызывающе блядской полосой чокера так и просится быть искусанной. Дазай обязательно зацелует её до кроваво-красных меток, если Чуя будет в настроении и позволит ему такую вольность.       И это всё, Дазай?       Хочется ответить вслух, что нет, Чуя, но вместо этого Дазай тянется ниже к поджавшимся яичкам и мягко гладит их, перебирая в ладони. Желание становится острее, разливается по телу обжигающей волной, смешиваясь с терпкими дубовыми нотами не слишком дорогого алкоголя. Оно топит в себе, и Дазай сам не замечает, как вытаскивает тюбик из-под подушки. Ведь, если показывать, пусть и воображаемому Чуе, как он бессовестно мастурбирует, то по полной программе.       От смазки поначалу холодно, мышцы сжимаются, но, благодаря лёгким касаниям пальцев, вскоре согреваются и расслабляются. Дазай ласкает себя неторопливо, покрываясь мурашками с головы до ног и мечтая о том, чтобы Чуя хорошенько его вылизал. Давит двумя пальцами, имитируя широкие мазки влажного языка. Раскрывает себя тягуче медленно, когда внутрь наполовину скользит указательный палец. Ох, Чуя бы так не церемонился. Уже бы поставил на колени и развел бы ягодицы в стороны, чтобы без предупреждения начать трахать его языком, как сучку. Для Дазая не секрет, насколько он охуенно выглядит с оттопыренной задницей. Ни раз, ни два видел в отражении зеркала.       Только один, Дазай?       Голос Чуи даже в собственных мыслях звучит хрипло, с насмешкой. Дазай трогает свободной рукой мочку уха, давит на острый кадык, переходит кончиками пальцев на подбородок, вспоминая жар Чуиных губ. Дазай невольно облизывается, ловя их фантомный вкус, и вставляет палец полностью, тут же его вынимая, чтобы добавить второй. В паху сладко тянет. Пальцы умело скользят внутрь и наружу, массируя горячие стенки. Дазай до боли сжимает по очереди каждый сосок, подражая укусам, и царапает кожу живота, неосознанно громко зовя Чую по имени.       Как же хорошо. Под закрытыми веками начинают танцевать звёзды, лоб покрывается потом. Дазай отворачивается и вдыхает ещё не испарившийся аромат одеколона и шампуня Чуи с подушек, вновь принимаясь медленно дрочить. От мысли о том, что Чуя мог бы сейчас растягивать его прямо в кожаных перчатках, пересыхает в горле. Ломающее рёбра сердце разгоняет кипящую кровь, бóльшая часть которой приливает к члену, делая его до невозможного твёрдым. Поза неудобная, но Дазай продолжает трахать себя, находясь в ёбаном отчаянии.       И не стыдно тебе?       Ни хрена, думает Дазай, начиная слабо двигать бёдрами навстречу пальцам. Голос Чуи в залитой вискарём голове, переходящий в шёпот, раззадоривает, заставляет сосредоточиться на ощущениях. Дазай закусывает губу и глубоко вдыхает, прежде чем попытаться вставить третий. Он играется, дразнит себя же, попеременно вставляя то один, то два пальца полностью, пока не чувствует, что готов принять больше.       Дазай охает оттого, насколько потрясающе он заполнен, но этого всё равно чертовски мало.       Хочется Чую. Настоящего. Жаркого и властного. Его толстый член внутри и сильные руки на шее. Хочется, чтобы Чуя размашисто втрахивал в кровать, шепча на ухо пошлости и не давая пошевелиться без разрешения. Хочется оседлать Чую и скакать на его члене, пока не отнимутся ноги. Невыносимо хочется отдаться Чуе без остатка, задохнуться и практически умереть, чувствуя его внутри. Хочется трахаться с Чуей так, будто завтра никогда не наступит.       Свои же фантазии теперь кажутся издевательством. Член каменный, влажный, яйца болят, голос срывается.       Покажи, как ты кончаешь от собственных пальцев.       И Дазай, заскулив, показывает. Его чуть ли не подбрасывает на кровати, пока член сокращается и заливает вязкой спермой живот. Дазай весь мокрый и грязный, но расслабленный, удовлетворённый и почти полностью отрезвевший.       Прибери за собой.       Дазай беспрекословно исполняет просьбу. Лениво открывает глаза, макает пальцы в ещё не успевшую подсохнуть сперму и с наслаждением собирает её кончиком языка. Макает снова, чтобы воображаемый Чуя, все ещё раскуривающий сигарету, был им доволен.       Что говорят послушные псы?       Гав, отвечает Дазай, когда сперма до последней капли слизана, а любимый силуэт растворяется в сумерках. Дазай, потянувшись, присаживается с мыслью о том, чтобы закурить прямо в кровати, но ловит на себе осуждающий взгляд игрушечного крабика, валяющегося на полу.       Усмехнувшись, Дазай возвращает его на законное место, невольно вспоминая, как Чуя бесился, пытаясь без помощи способности достать его из игрового автомата.       Выйдя из комнаты и смотря на входную дверь, Дазай решает, что первым делом отсосёт Чуе прямо на пороге, когда тот вернётся домой.