Тайна Малфоев

Боль пульсировала в виске навязчивым, тупым ритмом, вторившим ударам сердца. Сознание возвращалось к ней обрывками, как приливная волна, несущая хлам на берег: леденящая твердость камня под щекой, влажное, грибное дыхание земли и удушающая, приторная сладость ночных орхидей. Гермиона медленно, с трудом разлепила ресницы. Сводчатый потолок, увитый бледными, почти фосфоресцирующими цветами, проступал в полумраке. Это не была палатка, пропитанная запахом страха и пота. Не землянка в «Норе». Это был склеп. Прекрасный, вычурный и оттого — пугающий до самого нутра. «Гарри… Рон…» — мысль, острая и обжигающая, как лезвие, вонзилась в мозг. Попытка приподняться отозвалась резкой, рвущей болью в перевязанной руке и приступом тошноты, сдавившей горло. «Раненых зверей не трогают. Им дают умереть или дают прийти в себя. Я еще не решила, что из этого применимо к тебе.» Голос был холодным, отточенным, без единой шероховатости, словно отполированный клинок. Нарцисса Малфой восседала в кресле из черного дерева, и ее аристократическая, ледяная невозмутимость была оскорбительна на фоне собственного унизительного положения Гермионы. Ни мантий Пожирателей, ни следов битвы. Лишь безупречное платье цвета слоновой кости и старинный фолиант в тонких, изящных пальцах. «Где я?» — хрипло, почти беззвучно выдохнула Гермиона, судорожно сжимая кулак здоровой руки. Карманы пусты. Палочки нет. Сердце ушло в пятки. «В месте, где одно лишь твое имя — смертный приговор. На территории, где любая тень вызывает подозрение. Ты либо отчаянная самоубийца, мисс Грейнджер, либо на редкость невезуча.» Нарцисса отложила книгу. Ее взгляд, синий и пронзительный, как зимнее небо, медленно скользнул по перевязанной руке. «Я, однако, склоняюсь ко второму. И теперь твоя проблема стала моей головной болью.» «Почему вы не сдали меня?» Уголки идеально очерченных губ Нарциссы дрогнули в подобии улыбки, не сулящей ничего доброго. «Беллатриса? Она устроила бы здесь театр абсурда с кровью и кишками в главной роли. Мой дом и без того напоминает цыганский табор, где расположилось самое отребье. Мне не нужен дополнительный хаос. Ты… мой частный плен. И я сама решаю, какую участь ему уготовить.» Дни превратились в череду молчаливых трапез, приносимых испуганным, трясущимся эльфом, и вечерних визитов тюремщицы. Сначала — для допросов, построенных как изощренная психическая пытка. Потом — для бесед. Их разговоры были фехтованием на отравленных шпагах, где каждое парирование рождало новую царапину на душе. «Ваша слепая вера в расовое превосходство не кажется вам несостоятельной перед лицом того, что ваш Тёмный Лорд — сам наполовину маггл?» — бросала Гермиона, сжимая в пальцах край платья, наблюдая, как Нарцисса разливает чай с грацией королевы, вершащей суд. «Вера в догмы — удел плебеев и фанатиков, — парировала та, не удостаивая ее взглядом. — Я верю в порядок. В иерархию. Вы с Поттером рушите устои, не предложив ничего, кроме анархии и слащавых лозунгов. Вы — дети, кричащие на площади, что король голый, но забывающие, что нагота — это тоже отсутствие одежды. И на холоде легко умереть.» «А вы предпочитаете гнить в своих кружевах и бархате, пока мир рушится!» «Я предпочитаю выживать. А для этого нужно видеть мир таким, каков он есть, а не таким, каким его малюют в сказках для Гриффиндора.» Перелом наступил в ту ночь, когда кошмар — сплавленный из видений Беллатрисы, падающих друзей и ее собственного пронзительного крика — вырвал Гермиону из сна, отбросив на холодные простыни. В спальню впорхнула, как немая тень, Нарцисса. «Тише, — ее голос был резким, режущим шепотом. — Или ты хочешь, чтобы вся усадьба узнала, что у меня в покоях завелась поющая пленница?» «Мне… приснилось… Рон…» — Гермиона едва могла говорить, ее тело били крупные, неконтролируемые судороги, зубы выбивали дробь. «Уизли? — Брезгливая, почти физиологическая гримаса исказила идеальные, холодные черты. — Он, небось, храпит в своей безопасной, пропитанной запахом пирогов норе, облизывая во сне губы в предвкушении жареной курицы. А ты здесь. В самом логове волка. Поразительная проницательность, не правда ли?» Что-то в Гермионе — последняя опора, тонкая нить, связывающая ее с реальностью, — с треском надломилось. Она с рывком сорвалась с кровати, не помня себя, бросилась на насмешливый, безразличный силуэт, движимая слепой, животной яростью. Ее легко, почти играючи, обезвредили. Ледяные, сильные пальцы, словно стальные тиски, сдавили ее запястья, с хрустом прижали к стене. Они стояли, грудь к груди, дыхание сплеталось в едином яростном, неистовом ритме. И в этой звенящей тишине, заряженной ненавистью, отчаянием и чем-то еще, случилось озарение. Гермиона смотрела в синие, бездонные глаза, лишенные теперь всякой насмешки, и видела в них лишь безразмерную, до боли знакомую усталость. Усталость от вечной игры, от лжи, от необходимости быть несгибаемой скалой, в то время как мир рушится у ее ног. Нарцисса отпустила ее первой, будто отбрасывая что-то горячее и опасное. «Одевайся, — выдохнула она, отступая на шаг, ее грудь все еще высоко вздымалась. — Мы идем в лес. Тебе нужен воздух. А мне… мне нужна уверенность, что ты не сведешь себя с ума в моих стенах. Сумасшедшие пленники — это ненужные осложнения.» Лес был царством первозданного мрака и шепота, скрывавшего тысячи тайн. Они шли безмолвно, две грешные тени, пляшущие в обманчивом свете луны. Нарцисса привела ее к скале, поросшей бархатным мхом и живыми щупальцами плюща, и отодвинула тяжелый, темный плащ, висевший на каменном выступе, словно занавес, открывая узкий, почти незаметный проход. Внутри пещера оказалась небольшой, но сухой и на удивление обжитой. Воздух пах дымом давно погасшего костра, сушеными травами и чем-то еще — древней магией, может быть. Мягкие, дорогие ткани и густые меха покрывали каменное ложе, создавая иллюзию уюта. Убежище. Ее личное, потаенное. «Они используют на тебе усовершенствованный «Империус», — голос Нарциссы прозвучал в темноте, лишенный привычных красок. — Он не ломает волю, как дубиной. Он разъедает ее, как кислота. Сеет сомнения в каждой твоей мысли, в каждом воспоминании, заставляя тебя предавать саму себя, даже не осознавая этого.» Гермиона застыла, почувствовав, как по спине бегут мурашки. «Откуда вы знаете?» «Потому что я вижу это в глазах моего сына, — в ее голосе, сдавленном и хриплом, впервые прозвучала голая, неприкрытая, всепоглощающая боль. — И теперь я вижу этот же отблеск в твоих.» Их губы встретились не в схватке, не в битве. Это было падение. Стремительное и неотвратимое. Капитуляция. Перед одиночеством, что разъедало изнутри. Перед страхом, сковавшим конечности. Перед невыносимой, удушающей тяжестью бытия. Пальцы Нарциссы, обычно такие уверенные и властные, теперь дрожали, срывая шнуровку на мантии Гермионы. Ткань, тяжелая и грубая, с шелестом упала к их ногам, как павшее знамя. Вначале было одно лишь отчаяние. Слепая, яростная жажда ощутить физическую боль, чтобы заглушить другую, внутреннюю, не имеющую формы. Ее губы обжигали кожу Гермионы, оставляя на нежном плече багровый, заявляющий о праве собственности след. В ответ пальцы впились в шелковистые, пахнущие дорогими духами волосы, притягивая ближе, глубже, в этот пьянящий водоворот забвения. Но затем, будто пройдя некую незримую черту, ярость иссякла, уступив место чему-то более древнему, непреодолимому и опасному. Дыхание выровнялось, превратившись в глубокие, размеренные вздохи. Ритм замедлился, наполнился новой, тягучей чувственностью. Нарцисса отстранилась, ее взгляд, тяжелый и пристальный, скользнул по обнаженному телу, залитому лунным светом, что пробивался сквозь щель в скале, словно луч прожектора, выхватывающий жертву. Ее руки, теперь мягкие и в то же время властные, скользнули вверх по внутренней стороне бедер Гермионы, заставив ту вздрогнуть, и остановились на тонкой, хрупкой талии. «Ты вся горишь, — прошептала она, и ее голос звучал низко, бархатисто и проникновенно, как самый темный соблазн. — Горишь изнутри.» Ее ладони медленно, почти благоговейно, поднялись к груди Гермионы. Пальцы, удивительно нежные, скользнули по трепетной, гладкой коже, лаская выпуклые, упругие окружности, прежде чем большие пальцы не нашли свои цели — затвердевшие, темно-розовые, невероятно чувствительные бутоны. Гермиона ахнула, непроизвольно выгнувшись от прикосновения, такого нестерпимо острого и сладкого, что в глазах потемнело. Нарцисса наклонилась, и ее горячее, влажное дыхание обожгло кожу, а затем ее рот, жадный и умелый, закрыл один из сосцов, в то время как пальцы продолжали нежно, но настойчиво дразнить другой, закручивая и пощипывая нежную плоть. Она не просто прикасалась. Она изучала. Поклонялась и оскверняла одновременно. Ее язык описывал медленные, чувственные, почти ритуальные круги, заставляя Гермиону сдавленно стонать и впиваться пальцами в ее плечи, оставляя на шелке красные полосы. Это была не просто страсть. Это был священный ритуал. Алхимическое превращение боли в наслаждение, страха — в животное, всепоглощающее желание. Она притянула Гермиону к ложу из меха, и их тела сплелись в новом, неспешном, полном сокровенного смысла танце. Больше не было вражды. Не было войны за стенами этой пещеры, не было долга, не было друзей. Была только кожа, скользящая о кожу, прерывистое, горячее дыхание в такт движению бедер и немое, данное в кромешной темноте обещание забыть всё. Когда волна экстаза, нараставшая из самой глубины ее существа, наконец накрыла Гермиону с сокрушительной силой, она закричала, но этот крик был поглощен губами Нарциссы — глубоким, властным поцелуем, который был одновременно и милостью, и заклятьем, навсегда привязывающим ее к этой женщине. Они лежали, сплетенные, конечности все еще переплетены, прислушиваясь к затихающему в ушах эху их общей страсти. И в этой хрупкой, обманчивой тишине, словно удар похоронного колокола, раздался скрежет отодвигаемого в сторону камня. Плащ, прикрывавший вход, колыхнулся и бесшумно соскользнул на пол. В проеме, залитый призрачным лунным светом, стоял Драко. Его лицо, бледное и осунувшееся за эти месяцы, было маской абсолютного, всепоглощающего, леденящего душу шока. Его широко раскрытые глаза, в которых читалось недоумение и ужас, метались по пещере, выхватывая распущенные, растрепанные волосы матери, обнаженное, покрытое каплями пота плечо Гермионы, спутанные, все еще дрожащие ноги. В его взгляде читался не просто испуг, а самое настоящее крушение всей его вселенной, фундаментальных основ, на которых держался его хрупкий мир. Время замерло, превратившись в тягучий, плотный сироп. Медленно, почти механически, словно против своей воли, он поднял руку. Не для заклинания, не для угрозы. Это был жест, полный неизбывной горькой иронии и… примирения с немыслимым. Его взгляд, тяжелый и невыносимый, встретился с взглядом Нарциссы, и в нем не было ни капли осуждения. Лишь бесконечная, копившаяся годами усталость и глубокая, непроницаемая, всепонимающая печаль. Не сказав ни единого слова, не издав ни звука, он развернулся и растворился в ночном мраке, набросив плащ на вход, будто запечатывая навеки саркофаг с их общим, смертным грехом. Нарцисса выдохнула, и ее тело на мгновение обмякло, выдав колоссальное внутреннее напряжение. «Одевайся, — ее голос прозвучал приглушенно, но с привычной, железной твердостью. — Он не скажет ни слова.» «Откуда вы можете быть в этом так уверены?» — голос Гермионы предательски дрожал, выдавая весь ужас и стыд, сдавившие ее горло. Нарцисса смотрела в непроглядную темноту входа, словно видя сквозь камень спину своего сына. «Потому что он — плоть от плоти моей. Он научился молчать, чтобы выжить в этом доме. А теперь… — ее рука легла на руку Гермионы, и это прикосновение было одновременно и владением, и странным утешением, — это знание навеки связывает нас всех троих.» Тишина в пещере стала гуще, тяжелее, наполнилась новыми, зловещими обертонами. Гермиона с внезапной, ослепляющей ясностью поняла: она больше не пленница. Она — соучастница. Равноправный, пусть и несвободный, элемент этого странного, изломанного альянса, скрепленного не кровью, а молчанием. И пути назад для нее больше не существовало. Тишина в оранжерее была иной — не защищающей, а вымогающей, настойчивой. Воздух, густой и тяжелый от удушающего аромата редких орхидей и влажной, почти живой земли, словно требовал признания, ждал покаяния. Лунный свет, просачивавшийся сквозь запыленное стеклянное полотно потолка, дробился о причудливые формы тропических растений, отбрасывая на черные плитки пола узоры, похожие на паутину, готовую опутать неосторожную жертву. Их ритуал начался, как всегда, с многословного, красноречивого молчания. Гермиона стояла, прислонившись спиной к холодному, шершавому стволу древнего, невиданного дерева, впитывая его текстуру, пытаясь найти в ней точку опоры. Нарцисса приближалась медленно, ее шелковое платье шуршало по камню, словно змеиная кожа, предвещая недоброе. В ее глазах, синих и бездонных, горел тот самый огонь, что свел с ума Гермиону, лишил ее воли, — гремучая смесь абсолютной власти и бездонной, детской уязвимости. — Ты дрожишь, — прошептала Нарцисса, останавливаясь так близко, что Гермиона чувствовала ее дыхание на своих губах. Ее пальцы, холодные и безраздельно уверенные, скользнули по линии челюсти Гермионы к шее, заставляя ту инстинктивно запрокинуть голову, подставив уязвимое горло. — Как пойманная птица, что бьется о стекло. И все же… не улетаешь. Не пытаешься даже. Ее губы, мягкие и в то же время обжигающие, прикоснулись к коже у самого уха, заставив Гермиону вздрогнуть, а затем принялись выписывать влажный, неспешный, пытливый путь по шее к ключице. Каждое прикосновение было и обещанием неземного наслаждения, и безмолвной угрозой. Платье Гермионы расстегнулось беззвучно, поддавшись ловким, знающим пальцам, и упало к ее ногам, бесформенной грудой ткани на холодном камне. Прохладный воздух оранжереи обжег обнаженную кожу, но тут же его сменило животное тепло ладоней Нарциссы, скользнувших по ее бокам. Она опустилась на колени. Ее взгляд, тяжелый, испепеляющий, лишенный теперь всякой нежности, скользнул по плоскому животу Гермионы, вниз, к трепету внутренней стороны бедер. Это был не просто взгляд желания. Это было изучение. Присвоение. Маркировка своей территории. — Такой блистательный разум… такой неукротимый огонь… — ее шепот был похож на шелест ядовитых листьев. — И вся эта мощь… сломлена здесь, на моих глазах. Отдана мне. Ее руки, сильные и требовательные, крепко обхватили бедра Гермионы, не оставляя возможности для отступления, для малейшего сопротивления. Не было и следа той нежности, что сквозила в их первом интиме в пещере. Здесь, в этом полупубличном, опасном пространстве, была лишь голая, всепоглощающая жажда. Яркая, как вспышка магния, и такая же ослепляющая. Нарцисса приникла к ней ртом, без прелюдий, без нежностей. Гермиона вскрикнула, резко вдохнув влажный, тяжелый, опьяняющий воздух. Ее пальцы впились в белокурые, рассыпавшиеся по ее коже волосы, не в силах решить — оттолкнуть или притянуть ближе, в этот водоворот позора и наслаждения. Это было осквернение. Это было освобождение от самой себя. Губы и язык Нарциссы вели безжалостный, искусный, безмолвный допрос, вырывая у нее каждый сдавленный стон, каждое судорожное содрогание, каждую предательскую каплю влаги. Мир сузился до этого места, до этого невыносимого, божественного напряжения, что разрывало ее на части изнутри. Именно в этот момент, сквозь густой, плотный туман накатывающего наслаждения и жгучего стыда, Гермиона его увидела. В арочном проеме, ведущем в главный зал, неподвижно, как одна из мраморных статуй, украшавших парадную галерею усадьбы, стоял Люциус Малфой. Он был недвижим. Его трость с набалдашником в виде серебряной змеи была крепко, до побеления костяшек, сжата в руке, но на его бледном, отточенном лице не было ни тени ярости, ни отвращения. Лишь ледяное, отстраненное, хищное любопытство. Холодный, аналитический взгляд опытного стратега, оценивающего не моральную сторону происходящего, а его тактические последствия и скрытые выгоды. Ужас, острый и леденящий, и порочное, запретное возбуждение сомкнулись в Гермионе в тугой, болезненный узел где-то под сердцем. Она попыталась отстраниться, слабо, беспомощно толкнув плечо Нарциссы, но та лишь сильнее, почти жестоко вцепилась в ее бедра, глубже, настойчивее погрузившись в нее, словно бросая вызов незримому зрителю, демонстрируя свою власть. Ее пальцы, скользкие от слюны и ее собственного сока, вошли в Гермиону — не один, не два, а три, растягивая, заполняя с безраздельной, животной властью, заставляя ее чувствовать каждую прожилку, каждое движение. Гермиона застонала, низко и глубоко, ее тело выгнулось неестественной дугой, предательски, позорно отвечая на это вторжение, как на величайшую милость. И все это время на нее, не отрываясь, смотрел Люциус. Его бледные, холодные глаза, казалось, впитывали, фотографировали каждую деталь: как вздрагивали и напрягались мышцы на обнаженном животе его жены, как ее изящные пальцы впивались в кожу Грейнджер, оставляя красные следы, как ее собственная спина была напряжена в дуге немого, животного наслаждения. Он наблюдал, как его аристократичная супруга, леди Малфой, жадно, без остатка, с исступлением, которого он, возможно, никогда не видел, отдается этой девчонке-грязнокровке. И в его абсолютном, гробовом молчании была такая бездна презрительного одобрения и холодного интереса, что от этого становилось физически не по себе. Нарцисса, почувствовав приближение кульминации, удвоила усилия, ведя атаку и ртом, и пальцами, в безупречном, разорительном ритме, не оставляющем места для мыслей. Крик, который пытался вырваться из Гермионы, был немым, его поглотил сокрушительный, конвульсивный спазм, перехвативший дыхание и помутнивший сознание. Ее колени подкосились, и она рухнула бы на каменные плиты, если бы не железная, несгибаемая хватка Нарциссы, все еще державшей ее, не позволяющей упасть, завершая акт обладания. Медленно, с видом королевы, восходящей на трон после трудной, но безоговорочной победы, Нарцисса поднялась. Она не поправила платье, не вытерла влажный, блестящий на свету подбородок. Она повернулась к проему, к своему мужу, и встретилась с ним взглядом, полным вызова и спокойной уверенности. — Люциус, — произнесла она, и ее голос был хриплым от напряжения, но абсолютно властным, не терпящим возражений. — Я не ожидала тебя так рано. Он сделал шаг из тени, и его трость отстукивала по плитке четкий, неспешный, зловещий ритм, отмеряя секунды этой немыслимой сцены. — Я вижу, ты нашла… новое увлечение для развлечения в мои вынужденные отлучки, — его голос был шелковым, ядовитым и абсолютно спокойным. Его взгляд, скользнув по Гермионе, которая, прикрываясь дрожащими руками, пыталась найти опору на шершавом стволе дерева, был лишен всякой личной заинтересованности. — Мисс Грейнджер. Полагаю, мои поздравления с поступлением в… более изысканное и требовательное общество, несколько запоздали. В его тоне не было и тени гнева или ревности. Была лишь холодная, безличная оценка. Как будто он обнаружил у жены новую, редкую, опасную и оттого ценную безделушку, вписывающуюся в интерьер. — Она никуда не уйдет, Люциус, — заявила Нарцисса, подобрав с пола платье Гермионы и протягивая его ей не как услугу, а как утверждение своего права — одевать и раздевать, давать и отнимать. — Она моя. И ее безопасность, как и ее присутствие здесь, отныне — моя забота. И твоя, — она сделала едва заметную паузу, вкладывая в слова стальную угрозу, — если ты все еще дорожишь тем, что осталось от этого дома и нашей общей репутации. Люциус медленно, с преувеличенной почтительностью, кивнул, его глаза сузились, производя новый расчет. — Разумеется, дорогая, — он произнес это с ледяной, почти театральной вежливостью. — Каждая собака должна знать своего хозяина. Или хозяйку. Я позабочусь, чтобы… поместья и границы были в полном порядке. Он развернулся с военной выправкой и удалился, его шаги, отмеряемые стуком трости, постепенно затихли в гулких коридорах особняка. Самая страшная угроза была произнесена без единого повышения тона. Гермиона, все еще дрожа, как в лихорадке, с трудом натянула платье. Воздух, который секунду назад был наполнен электричеством страсти, теперь был отравлен холодным, металлическим привкусом расчета и власти. — Он… он расскажет… — прошептала она, и ее собственный голос показался ей чужим. — Он расскажет Волан-де-Морту… Нарцисса повернулась к ней. Ее лицо было прекрасной, безжизненной маской из мрамора, но в глубине синих глаз плясали черные, ликующие огоньки абсолютного триумфа. — Нет, — ответила она просто, без тени сомнения. — Потому что теперь и он стал частью нашей тайны. И его молчание куплено дороже всего. Оно куплено той властью, которую я только что над тобой и над ним продемонстрировала. Ты — мой грех. Мой самый ценный и опасный трофей. И он этого не отдаст. Никому. Она провела пальцем по щеке Гермионы, собрав с кожи капельку пота у виска, и легким, почти ласковым движением стерла ее. — Никто не отдаст. *** Запертые в золоте и шепоте, дни текли медленно, как густой сироп. Первый шок сменился тревожным привыканием, а за ним поднялась новая, отчаянная волна — потребность вернуться к своей жизни. Вернуться к Гарри и Рону. «Мне нужно в Хогвартс, — сказала Гермиона однажды утром, глядя, как Нарцисса наливает кофе. Голос ее дрожал, но в нем слышалась сталь. — Они ищут меня. Они думают, что я мертва. Я не могу позволить им рисковать из-за меня». Нарцисса не подняла глаз. Она медленно помешала ложечкой сахар в чашке. «Ты недооцениваешь их находчивость, мисс Грейнджер. И переоцениваешь их шансы. Покинув эти стены, ты станешь мишенью. А мертвые герои никому не нужны». «Это мой выбор!» — вспыхнула Гермиона. — «Я не ваша вещь!» Ложка звякнула о фарфор. Нарцисса подняла на нее взгляд. Он был не холодным, а… уставшим. И оттого — бесконечно опасным. «Ты ошибаешься. С того момента, как я не стала выносить твой труп на порог, ты стала именно моей вещью. Моей ответственностью. Моей тайной». Она отодвинула чашку. «И я не намерена позволять тебе совершить самоубийство из-за приступов благородства. Ты останешься здесь. Потому что я так сказала». Она удерживала ее не заклинаниями и не силой. Она удерживала ее правдой. Каждым намеком на то, что Пожиратели знают о ее возможном выживании. Каждой историей о пытках, которым подвергали пойманных «друзей порядка». Она опутывала ее паутиной страха и чувства долга, делая стены поместья не тюрьмой, а единственным безопасным местом во всем мире. И в этой порочной идиллии наступили выходные. В усадьбу вернулся Драко. Он был бледнее обычного, еще более замкнутым. Его визиты домой из прифронтового Хогвартса были не отдыхом, а сменой одного поля боя на другое. В воздухе витало невысказанное напряжение. Он избегал встреч с Гермионой, а та, в свою очередь, чувствовала жгучий стыд при каждом его взгляде. В ту ночь оранжерея снова стала их храмом. Лунный свет, пробивавшийся сквозь стеклянные своды, был густым, как серебряный мед. Он заливал бледные орхидеи и обнаженные тела, сплетенные на груде бархатных подушек, брошенных прямо на каменный пол. На этот раз не было ярости или вызова. Движения их были медленными, почти ленивыми, полными странной, извращенной нежности. Нарцисса лежала на спине, ее распущенные волосы были разбросаны, как бледный шелк. Гермиона склонилась над ней, ее губы нежно исследовали линию ключицы, скользили вниз, к поднимающемуся и опускающемуся в такт дыхания животу. «Ты так прекрасна в этом свете…» — прошептала Гермиона, ее слова терялись где-то у кожи Нарциссы. Та в ответ лишь томно выдохнула, запрокинув голову, ее пальцы вплелись в каштановые кудри Гермионы, мягко направляя ее движение вниз. Не было принуждения, лишь обоюдное, молчаливое согласие. Гермиона опустилась ниже, ее дыхание горячим веером коснулось самой сокровенной кожи Нарциссы. Она прикоснулась губами сначала нежно, почти несмело, к внутренней стороне ее бедра, чувствуя, как под кожей вздрагивают мышцы. Затем ее язык провел медленную, влажную линию, заставив Нарциссу тихо стонать и слабее вжиматься пальцами в подушки. Она не торопилась, словно вкушая запретный плод, растягивая наслаждение. Ее язык нашел чувствительный бутон и принялся ласкать его с почтительной настойчивостью — то кружа вокруг, то нежно касаясь кончиком, то накрывая его полностью, погружаясь в ее влажность и тепло. Нарцисса изгибалась, ее дыхание срывалось на прерывистые, хриплые вздохи. Ее бедра сами собой приподнялись, встречая каждое ее движение. — Да… вот так… — вырвалось у Нарциссы, ее голос был низким и густым от страсти. Гермиона отвечала ей всем своим существом, полностью отдаваясь ритму, который диктовало тело ее любовницы. Она чувствовала, как Нарцисса вся напрягается, как ее пальцы судорожно сжимают ткань подушек, и знала, что та близка. Она удвоила усилия, ее язык и губы работали в унисон, неумолимо приближая ее к краю. Именно в этот момент, на пороге ее кульминации, в арочном проеме возникла тень. Драко застыл, как вкопанный. Его рука сжимала склянку с зельем, которое он, видимо, шел искать в оранжереи. Он смотрел на них — на свою мать, раскинувшуюся в блаженстве, и на Грейнджер, прильнувшую к ней ртом. На ее обнаженную спину, выгнутую в немом усилии, на бледные ноги Нарциссы, обвившие ее талию. На его лице не было шока. Лишь глубокая, всепоглощающая усталость и отвращение — не к ним, а ко всей этой ситуации, к этому дому, к этой войне. Он видел, как тело его матери содрогнулось в немой кульминации, как ее сдавленный крик замер в горле, как Гермиона, не видя его, не подозревая ни о чем, медленно подняла голову, ее губы были влажными и по-детски распухшими. Он не стал ждать. Не стал наблюдать дальше. Развернувшись, он вышел так же бесшумно, как и появился. На следующее утро, за завтраком, Драко, бледный и собранный, отложил нож. «Отец, мне нужно поговорить с тобой. Наедине». В кабинете, пахнущем старыми книгами и дорогим коньяком, он выпалил, глядя в пол: «Они снова были вместе. В оранжерее. Вчера ночью. Я их видел». Люциус, разбирающий пергаменты на столе, не поднял глаз. Он тяжело вздохнул, скорее от досады, чем от гнева. «Мой сын, — произнес он устало. — Мы живем в крайне сложные времена. У каждого из нас есть свои… способы справляться с давлением». Наконец он посмотрел на Драко, и в его взгляде не было ни осуждения, ни одобрения. Лишь холодный, практичный расчет. «Пускай твоя мать тешится себе на здоровье, если это помогает ей сохранять самообладание. Это ее личное дело. Но не стоит об этом распространяться. Нигде. Никогда. Это не касается никого, кроме нашей семьи. Понятно?» Драко сглотнул. Он ждал чего угодно — гнева, приказа положить конец этому безумию. Но не этого ледяного, безразличного принятия. Это было хуже любого крика. «Понятно, отец». «Отлично, — Люциус снова уткнулся в пергаменты, явно считая разговор исчерпанным. — И закрой дверь на выходе». Драко вышел из кабинета. Он понимал теперь все с пугающей ясностью. Его мать нашла свое гнилое, порочное утешение. Его отец — свою выгоду. А он, Драко Малфой, был всего лишь молчаливым стражем у дверей их общего сумасшедшего дома. И его молчание было самой дорогой валютой в этой игре. E nessuno sapeva se Narcissa Malfoy avrebbe consegnato Hermione al Signore Oscuro... né per quanto tempo l'avrebbe trattenuta tra le sue mura. (И никто не знал, сдаст ли Нарцисса Малфой Гермиону Темному Лорду... и как долго будет удерживать ее в своих стенах.)