откровения

Унизительные истории греха Старателя так и остались достоянием общественности, но в день похорон кажется, словно весь мир решает проявить несвойственную ему чуткость, оставляя семью Тодороки собирать осколки разногласий и отношений в покое. Оставив за широкими дверями обиды и обвинения – впервые и, наверное, единожды – они действительно собирают по крупицам все, что удалось сохранить, и все же тяжело не разглядеть трещины, полярности, которым никогда не будет суждено встретиться. Не в часы тихого прощания со старшим братом, с сыном, с воплощением величайшей ошибки и наказания за нее. С Тойей. Тенье оказаться свидетелем интимного момента чужой трагедии кажется неуместным настолько, что это почти неприлично. Он не позволяет себе слабости, потому что слишком долго люди отводили глаза и отворачивали головы, пусть в этот момент ему самому страшно хочется развернуться и сбежать из удушающей клетки, раскрыть новые потенциалы причуды, бежать быстрее мыслей, не чувствовать даже землю под ногами, вообще ничего не чувствовать. Шото не просил присутствия каждого из одноклассников в этот день, и потому даже мысль о побеге неприятно бьет по совести. Ииде никогда не было так тошно – пока мысли о неуместности прогрызали себе путь сквозь крепко сжатые губы, пока руки замерли и плечи превратились в камень, Яойорозу находила необходимые обещания, в глазах Мидории ярким пламенем горела решимость, даже Бакуго без споров выслушал просьбу и ограничился кивком, не срываясь на крик за одно лишь упоминание дружбы, которое в любом другой день собрало бы на лице неподдельную ярость, и в этот момент допущенного сомнения показалось, что и он вариант куда разумнее, чем сам Тенья. В нем нет учтивости, свойственной Яойорозу, ему не обрести ту силу, с которой Мидория убеждает и спасает, но Шото не хотел учтивости и убеждений, он просил только присутствия близких друзей, потому что сестра беспокоилась о нем и велела не оставаться одному в такое время. Потому что он верил, что с ними будет лучше, когда не верил в то, что может быть плохо. Шото не раз говорил, что не понимает чужого беспокойства, признавался в том, что брата даже не знал, и признание это звучало почти оправданием. Не знал, и все же не пропускал ни одной короткой встречи, хотя на той стороне ожидало лишь молчание. Не знал, и все же не отказывался от того, кто никогда не принимал, кто рос не с безудержным смехом шепотом под одеялом в темноте комнаты, когда давно велели ложиться спать, кто вырос не на домашней еде, а на яростной ненависти к одному лишь факту чужого существования. Кто боролся так же яростно, как и ненавидел. До последнего вдоха. Тенья знаком с яростью безрассудной и неистовой, поступающей в легкие вместо кислорода каждую секунду, пока тело существует, а сердце разбивается, ему известен вкус яда, отравляющего и разлагающего, пузырящегося в желудке и горечью отравляющего горло и всю полость рта, он знает, как изнурительно стискивать зубы в агонии сердечной боли, давиться ненавистью и гонять ее по кругу, но его ненависть была рождена из любви, из страха потери и ее осознания, из страшной несправедливости, с которой смириться не получалось и не хотелось. Тенья знает, понимает и чувствует, потому что готов был убить однажды, его решимость не была борьбой озлобленного злодея или оступившегося героя, она была человеческой, только и всего. Это боль. Одно слово, но так много нещадных историй. Она проявляется иногда самым безрассудным образом, она так сильна, что делает всемогущего человека слабым, и бороться с ней всегда так мучительно. Больно. Порой она пачкает душу в грязи больше, чем руки – кровью, но именно потому, что Тенья так хорошо это понимает, ему так тяжело научиться это прощать. Тенья позволил слабости добраться до самых истоков его души, он разрушил часть себя несмотря на то, что дружеские руки вовремя подхватили, не позволили его герою разбиться, когда он так бесстыдно оступился, и это невероятное благословение настолько же, насколько мучительным наказанием должно оставаться всю оставшуюся жизнь.И это правда мучение – боль в руке порой не дает спать, она не позволяет забыть и простить, а потому сердце его дрожит неуверенностью, когда он сталкивается с чужой безграничной любовью и признанием, когда у самого в душе рациональности едва ли приходится бороться с зовом сердца. Похороны Даби проходят без лишнего шума, к ним не привлекают внимание, но прощаются на них как с любимым, и Ииде тяжело отгородиться от назойливых мыслей о тех, кто был убит руками злодея, о том множестве жертв, которые в чужой жажде мести оказались всего лишь числом, вызывающим в сердцах зрителей страх, обезличенными номерами, лишенными вместе с жизнью имени и памяти. На этой стороне война забрала так много, что иногда тяжело вспоминать о том, что и на другой – люди, что и они когда-то чего-то желали, что и у них были те, по которым они страшно горевали и которые остались горевать о них. Они тоже любили. У них тоже, наверное, страшно болело. Иида не способен простить себе слабость – не сейчас и едва ли в будущем – и потому там, где сердца других заполняются сожалениями и сомнениями, его собственное не способно, не хочет дрогнуть. Не должно. О таком больше не спорят в семейном кругу, такое не принято обсуждать, но оно повсюду. Чувство, которое не рождается в его сердце, живет в каждом другом. Он узнает его в хмурости обычно отрешенного взгляда Шото, когда тот возвращается после коротких встреч со старшим братом, обрастая лишь новыми тенями сожалений, это отражается вместе с виной в глазах Мидории, который спас тысячи жизней, но позволил погаснуть той, что так никогда и не выбралась из страшной темноты, он слышит это во всех разговорах Урараки, истина пробивается наружу с дрожью – это ее дрожащие улыбки, дрожащие руки, дрожащий голос, дрожь разбившихся о землю идеалов. Урарака много улыбается, но больше все же плачет. Она обещает, что совсем скоро возьмет себя в руки, но Тенья не знает, как это возможно, когда они так крепко схватились за призрак девочки с горящими глазами и безумной улыбкой. В тишине общей гостиной по ночам Очако всхлипывает по ней как о самой милой. Тенья знает, потому что выстраивает порядок даже по ночам, когда не нужно быть старостой, но кто-то должен заботиться о потерявшихся, одиноких детях – Иида разговаривает громким шепотом и провожает уснувших в гостиной одноклассников до комнат, хлопает по плечам и по-отечески подталкивает в спины, отчитывает по-взрослому как детей, выключает телевизор, раскладывает брошенные на стол закуски по полкам на кухне, провожает Деку, то сбегающего поздно ночью на пробежки, то возвращающегося с них под самое утро, иногда вступает в театральные споры с Бакуго, изнуренным физиотерапией и оттого только больше раздраженным, желающим чего-то прежнего в новой рутине вечной борьбы, без нравоучений и непрошенных советов остается рядом с теми, кто нуждается, подготавливает формы для выпечки и моет посуду, пока Сато выпекает коржи, мучаясь рано утром от тревоги. Айзава ругается на ночные смены, когда замечает закономерность, но он давно не незнакомец, а потому очень тяжело не заметить искреннее беспокойство, предающее самые хмурые выражения утомленного лица и ворчливые упреки, потому что «ночные смены» – это смешное преувеличение, одноклассники не всегда страдают от тревог и кошмаров, многие из них даже не покидают свои комнаты, но Иида оказывается рядом каждый раз, когда это случается. Каждый раз. Каждый ночь. – Позаботься о себе, герой, – он произносит это «герой» так же, как ворчит о проблемных детях, и Тенью всегда подобное обращение греет там, где должно ужалить. Айзава весь такой – он не хлопает по плечам, теплом греет напряженные плечи, и тепло это вовсе не температурой тела измеряется, его прикосновения никогда не ощущаются такими же неумелыми и яростными, Айзава знает, в какой момент и насколько сильно сжать руку на чужой плече, чтобы согреть, он точно отгадывает момент, когда необходимо предоставить расстояние, но руки его всегда остаются на плечах учеников достаточно долго, чтобы уверить о заботе и пригласить открыться. Для Теньи подобное – задача непосильная, потому что это не его истории, не его трагедии, это озарения, которые случаются или слишком рано, или слишком поздно, а потому в бессонные ночи, оставаясь в одиночестве, теряя твердость шага и резкость взмахов, герой слоняется тенью по коридорам, не плача, но так по-детски тоскуя, переживая горе чужое, словно свое собственное. Сегодня он борется – подбородок выпрямлен, руки по швам, челюсть яростно стиснута, и все равно тревога посылает волны дрожи по телу, словно мороз, пробирающийся сквозь приоткрытые в холодную осень окна. Фуюми горько, но бесшумно плачет на руках горюющей матери, одну ее руку крепко сжимает Нацуо, и в его взгляде, обращенном на фотографию брата, больше боли только войны, гнева, который не будет похоронен так же, как не обретет покоя грешник в жизни, смерти и даже после нее. Руки Старателя опущены безвольно на колени, слезы льются по лицу не то от боли душевной, не то физической, голова мужчины прислонена к боку супруги, и это кажется единственным, что не позволяет ему завалиться на землю в бессознательном. Каждый выдох кажется последним. Каждая секунда – мучением. А Шото стоит немного поодаль, уверенно расправив плечи, не одолеваемый дрожью, с руками по швам и бездумным взглядом, смотрящим сквозь алтарь, у которого секунда за секундой собирает себя по осколкам и разбивается его семья. А Шото нечего собирать – он не ломается. А Шото не плачет, не подходит ближе, будто ощущает каждую трещину, словно нерушимую стену, которую ни уничтожить, ни обойти, и Тенье за него тоскливо настолько, что тошно смотреть. Семья Ииды не является эталоном близости, нежным объятиям они предпочтут размашистый хлопок по спине в знак гордости, крепкую хватку на плече в качестве поддержки, и все равно отчужденность Тодороки там, где должно гореть, вызывает на лице болезненные гримасы. Тенья во многом похож на родителей, в нем самом не так много нежности, но еще он – младший брат, а потому, наверное, сын своего брата больше, чем кого-либо другого, но Шото, выросшему в изоляции, так никогда и не довелось узнать драгоценности подобного родства душ, и теперь это очевиднее всех истин, скрытых в виноватых признаниях. Истории детства Шото полны одиночества и боли – физической даже больше, чем душевной, он с младенчества хорошо знаком со злодейством и намного меньше – с геройством, и все же чужое воспитание и обращение не сломало в нем самом героя – изнывая каждый день под давлением Старателя, но храня в сердце веру матери и истории о подвигах настоящих героев, которые существовали только на экране, он не позволил себе оступиться, даже когда был намного младше и слабее. Тенья не нуждался никогда в героях из телевизора, рядом всегда был брат – в костюме или без, с глупыми шутками и дразнящей улыбкой, отважный, бездумно бросающийся на помощь, часто смертельно разбитый после битвы – он всегда вдохновлял, его раны не ужасали, вызывали восхищение, потому что в конце каждого дня его сердце не дрожало, а цели не менялись – он прилагал все силы не столько ради победы, сколько ради помощи и спасения, и доверие – вера – в такого героя никогда не могла иссякнуть, пока имя его звучало в мире. День за днем он стольким жертвовал, и Иида смог осознать это только после жестокого столкновения лицом к лицу. Оно его самого почти убило. В глазах юного героя, вдохновленного великими образами и еще более великими идеалами, само по себе геройство не всегда было связано с жертвой, даже после столкновения с ужасами этого мира он едва ли связывал это с утратой. Тенья не потерял Тенсея, но сам Тенсей навечно потерял часть себя, и его имя на плечах младшего иногда сидит так стесненно, словно неправильно нарощенная на кости кожа. В этом их реальность, что удручает хуже собственных ран, которым не дано зажить так же, как близким – исцелиться, она мучительна неискренностью улыбок старшего брата, в котором после ночей тихих кошмаров и ежедневного напоминания собственного бессилия горечи больше, чем надежды. Потому что не каждая рана может затянуться, а история ее рождения – забыться. Потому что иногда страшные несчастья случаются не для того, чтобы сделать сильнее или преподать важный урок, иногда они – просто – случаются, и человеку остается только продолжать жить и оставаться собой, всеми теми образами, которые не вернуть и которыми больше не обратиться. Быть героем – не только одержать победу над врагом, это не столько правосудие, сколько жертвенность и отвага не избегать чужих несчастий, принимать их с чистым сердцем, нести их страх и тяжелое бремя, как свои собственные, смягчая вес на чужих плечах, чтобы могли вернуть свет в жизни и улыбки на лица. Быть героем значит вести к свету потерявшихся, одиноких детей, скрывающихся в пожилых и старших, даже в самых величайших героях. Даже в самых ненавистных злодеях. Иида стискивает зубы, но упрямо смотрит вперед. Это мимолетный взгляд – Шото будто бы бездумно осматривает комнату, едва ли кого-то действительно выискивая, но при пересечении взглядов всего мгновение длится блеск чего-то свирепого на дне чужих глаз. Иида не думает, настолько поглощен видением морозных ледников, разбивающихся беззвучно и незаметно, что даже, наверное, не дышит, когда ноги стремительно ведут его к семье Тодороки. К Шото, оставшемуся на расстоянии вытянутой руки – той, что не протянули и которой сам он тоже не потянулся. Ииде интересно, не оттого ли это, что он считает себя преступником – своим рождением больше, чем сражением, которое привело к смерти брата. Врага. Злодея. И все же - Тойи. Шото не отводит взгляда, когда статичность переходит в движение, но глаза его смотрят, не видя, потому как сам он оказывается заложником севера, погружается в морозящие тело и душу ледники. Тенья легко это понимает, узнает привычки нелюдимого одиночки первых месяцев учебы в старшей школе, который покрывал тело льдом и в него же запирал сердце и изнывающую от боли душу. Рука теряет силу при взмахе, отчего Иида только едва касается кончиками пальцев плеча, привлекая внимание, но заморозки, сковавшие чужое тело, трещат миллионами ледяных узоров. Тодороки вздрагивает. Это не должно быть удивительным, его реакции на обыкновенные прикосновения перестали поражать и даже у самых несносных одноклассников со временем угасло желание прикасаться легко и часто, чтобы вздрогнул и смутился, но сердце Ииды все равно пропускает удар при ощущении чужой дрожи. Потому что дело вовсе не в том, что он привык держаться на расстоянии. Потому что когда-то его тоже обнимали и любили, от близости он непростительно рано был отучен воспитанием отца и временем вдали от ласки – материнской, сестринской, братской, отцовской, дружеской – любым ее проявлением. Потому что так мало нужно этому ребенку, чтобы освободиться от мороза его одиночества. Потому что так мало ему нужно, и все же… И все же. – Пойдем. Тенья позволяет себе сжать чужое плечо, не причиняя боли, но возвращая в чувства, и в нескольких секундах между выдохом и вдохом он чувствует, как тело перед ним слабеет, становится меньше, и снова превращается в сталь. – Не сейчас. Фуюми хотела… – Пойдем, Тодороки. – Я не могу, – он отмахивается, сбрасывая с плеч руку друга с несвойственной ему яростью, стискивает руки в кулаки, будто готовится к битве, и это наконец привлекает внимание семьи в таком удручающем шаге от него. И настолько ощутимо осознание Рэй неправильности этого расстояния, этих сжатых в кулаки рук, которым не нашлось родного прикосновения, потому что глаза ее вновь наполняются слезами, и вместе с болью от того, что потеряла, просыпается в них и сожаление за то, кем не стала для своих детей, кого они потеряли намного раньше, чем их мир рухнул. – Идем, Шото, – она с любовью протягивает руку, и подросток вспыхивает огнем, вздрагивает так, будто сам себя обжигает, и замерзает, обращаясь в один из тех ледников, заложником которых неизменно становится от невыносимой боли. Его глаза – единственное, еще живущее, судорожно мечутся по сторонам, не способные больше замереть, скользят от лица матери к алтарю с фотографией брата, снова к лицу матери и к разбитой фигуре отца, к брату с сестрой и к матери, снова и снова к ней. Вся семья обращает внимание, и лица их искажаются в виноватых гримасах, когда и в них рождается осознание. Шото смотрит на друга – с вопросом, с просьбой. С надеждой. В поисках разрешения и отказа. В поисках взрослого, которому можно доверить выбор и себя самого. В поисках героя. Тенсей однажды создал героя Ингениума, но тем, кто сделал из Теньи настоящего героя, были Мидория и Тодороки, их решимость, их сила, и так странно в эту минуту в человеке, за спиной которого верилось в безопасность не только свою собственную, но и всего мира, голос которого подбадривал и, позволив освободиться, сделал его тем, кем он хочет быть, узнавать что-то такое уязвимое. Тенья вдруг так отчетливо осознает, что Шото его младше, и в этот момент это понимание кажется таким значимым, таким огромным, откровением. Он обхватывает запястье левой руки друга, чтобы вложить его в ожидающую руку матери, надавливает на пальцы, чтобы разжал кулак, и Шото не сопротивляется. Не борется. И Тенья не может бороться, не должен, но руки его непослушно скользят вниз по запястью, переплетаются с чужими несгибающимися пальцами, и тянут вперед – не к семье, но к проходу. К выходу. К убежищу, которого не существует на карте, но которое точно не здесь – не с этими людьми, не после всего, не после… Не сейчас. Они выходят из здания под громкий шепот, неуверенные оклики и десятки взглядов, до которых нет и не было никогда дела. Тенья не хочет просить прощения, не желает объясняться в том, как поступил неосознанно, как руки сами превратили кулак в ладонь и нашли себе путь. Шото тоже молчит и не может, не хочет сознаться, как теплеют его окоченевшие пальцы и как они боязливо переплетаются с чужими. Сейчас, а, может, и отныне – самыми близкими, почти родными. Близкими больше, чем когда-либо родные. Они не уходят далеко, даже если Тенья больше всего на свете желает посадить Тодороки на спину, схватить крепко и сбежать как можно дальше и как можно скорее, создавая неизвестную миру скорость и возможности причуды. От того, что ранит, все равно никуда не сбежать. Они осознают и эту истину в одно мгновенье, когда Шото останавливается, а Иида давится извинением, слыша, как за его спиной друг устало вздыхает, утомленный не побегом, но самой жизнью, и тянет переплетенные руки назад. –Пойдем, – он просит, звуча так устало, что слышится как грусть, – пойдем обратно. Иида разворачивается к нему с резкостью, с болью. Шото настолько близко – каменная статуя, не вздрагивающая под крепким сжатием, но все же так страшно далеко. И так чертовски холодно. Тенье с детства не дается нежность, он не умеет мягко погладить по плечу, его поддержка – размашистые хлопки по спине, резкие взмахи и громкая, уверенная поставленная речь, но громкие возгласы собираются складкой хмурости на чужой переносице, а плечи, способные перенести самый тяжелый груз, вдруг кажутся такими хрупкими. Иида не умеет, не знает, как можно и нужно, и Шото тоже не расскажет, чего хочет, осторожное сжатие руки на его плече все равно собирает на лице гримасу, но Тенья не позволяет сомнениям побеждать, не ослабляет хватку и не сжимает крепче. Может, потому что не так сложно быть старшим братом, как это кажется со стороны, может для того, чтобы быть героем и человеком – его человеком – достаточно просто стараться. Ииде вдруг очень страшно думать, что никто другой в жизни этого самоотверженного мальчика никогда не старался. Неуверенная рука от плеча плывет к шее, смыкается на затылке, не сжимает волосы, но гладит, будто растрепались. Шото не движется. Не сразу. Между мгновением и бесконечностью, между очередным вдохом и выдохом ноги Теньи дрогнут от неожиданности – сдаваясь боли, Шото будто сдается и под весом своего тела и всего того, что на него навалилось, потому что он безвольной куклой падает в чужие руки, словно и дышать продолжает лишь от того, что об этом не задумывается. Тенья не верит, когда видит, не может поверить, даже когда чувствует жар чужого дыхания сквозь рубашку и стремительно намокающую ткань, прилипающую к коже. Потому что Тодороки не разбивается. Он стоически выносит трагедию своей фамилии, он стискивает зубы, не признавая ушибы и синяки, он истекает кровью в одиночестве, окруженный даже толпой друзей, не позволяя плечам дрогнуть, он склоняет голову, прячет от всего мира уязвимость и никогда не ломается – ни перед врагами, ни перед самыми близкими. Это не убивает его, но и не делает сильнее – с самого детства и до сих пор это просто то, что делает его самим собой, Иида не хочет притворяться, будто понимает это лучше остальных, жизнь Шото – это откровения, украденные из самых потаенных углов, это брошенные на растерзание публики бесстыдства чужой гордыни, но он знает. Он знает, потому что не одну бессонную ночь в больнице, общежитии и стенах родного дома снова и снова возвращается к тем секундам, когда слезы Шото после беспощадного сражения, где не случилось победивших, обернулись льдом, так и не пролившись, и это до сих пор не дает покоя, понемногу сводит с ума необъяснимой тоской. Словно часть Теньи разбилась, когда чужая слеза, не пролившись, застыла ледяными осколками на лице, даже когда тело перестало бороться. – Я не могу, – Шото плачет, разбиваясь. Каждый слог вырывается изо рта усилием, – я не могу. Борьба у него под коркой, Шото и теперь хватается за него руками бойца, руками отчаянного и отчаявшегося чуть меньше, чем героя, выкованного мучительными тренировками – рубашка под его пальцами трещит, будто рвется, кожа ноющей болью от крепкой хватки обещает расцвести синяками, но Тенья терпит, подставляет руки, притягивает ближе, чтобы прижался всем телом. – Не нужно, – Тенья обещает, –больше не нужно. Этого недостаточно. Конечно, нет. Это нужда, которую не исполнить, это борьба тонущего, его трагедия, его боль и так много одиночества, что ни заморозить, ни сжечь. Тенья все равно попытается.