О прозвищах и плоскогубцах

Он больше не может кричать – голос давно сорван, да и сил нет. I have a mouth but I can't scream. Прямо ирония какая-то. И снова, вспоминая конец того рассказа: его тело тоже давно утратило хотя бы отдаленно человеческий облик. Он теперь – просто пропитавшаяся кровью трясущаяся куча тряпья, разорванные связки, сломанные кости, треснувшая или пробитая кожа, из которой выливается отвратительно красное содержимое. Да, Док был прав, он – действительно... — Ничтожество, – детский голос сочится ледяным презрением. Мальчишка нависает над ним, его голова, торчащая на тонкой шее, как бутон на стебле, теряется в недостижимой высоте – поднять взгляд невозможно. Прошло мучительно долгих три секунды – Флауи молчал, подобной статуе неподвижностью заявляя о собственной победе. Ну же. Сделай что-нибудь. Ударь. В идеале – убей. Но нет – ничего, и Санс наконец осознает, что действий ждут от него. Попытки подползти к живому/мёртвому ребенку ощущаются как спринтерский забег – сломанные ноги не особенно помогают перемещаться, все тело сводит от боли. Любое движение – ад. Все силы уходят на то, чтобы поднять руки и обвить ими детские коленки, уткнувшись лицом в лакированные носки школьных туфель. Ребенок. Принц был всего лишь ребенком. Чудовище, занявшее его место, тоже ещё ребенок – правда, словно Питер Пэн, не взрослеющий. Он уже не помнит, зачем это делает. А потом перед глазами всплывает заветное число: двенадцать тысяч триста сорок один. Те, за кого он готов убивать, и те, кого лично не знает. Двенадцать тысяч триста сорок одна жизнь на кону. Задача – выкупить их у вечно юного принца. Да легче лёгкого. Это ж чистой воды дипломатия. — прости, мне жаль, прости, прости, пожалуйста... – на попытки облобызать его ботинки Флауи реагирует соответствующе – в общем-то, за последние десятки минут, длящиеся как десятки часов, это уже далеко не первый раз, когда Сансу выбивают зубы. Даже если часть из них он не помнит. По лицу заезжают ботинком со всей силы, отпихивая от себя. Пускай. Главное – не переставать просить, и тогда, возможно... — Не пачкай, – Флауи морщится и, наклонившись, вытирает носовым платком с собственной обуви чужую кровь. Это забавно: он совершенно по-детски пытается сделать вид, что не получает от происходящего никакого удовольствия. Получается плохо, Станиславский, свернувшийся на земле кровавым комком, не верит. Не сочтите за хвастовство, но Санс достоверно знал, что был одним из немногих живых существ и вещей, способных вызвать у Флауи хоть какие-то эмоции. В его случае это была ненависть. В данный конкретный момент – радость. Вот он, твой заклятый враг, раз за разом разрушавший твое преимущество с помощью простой смекалки, практически на блюдечке с голубой каёмочкой – сдается, делай с ним, что хочешь. Пришел договариваться о мире и согласен на любые условия. Естественно, Флауи радуется. Естественно, захочет избавить пришедшего договориться врага от лишних зубов и целых костей. И цена, в общем и целом, разумная – по крайней мере, о лучшем и мечтать было бы наглостью. Один подобный разговор по душам за двенадцать тысяч триста сорок одну жизнь. Ну, ладно, может, не один разговор. Но как минимум – двести шесть сломанных костей за двенадцать тысяч с лишком жизней. Слишком выгодная сделка, грех отказываться. Плюсом – да, Флауи ещё даже не уверен, что согласен выполнить свою часть уговора. Санс должен убедить его, пока ещё может коммуницировать хоть каким-то образом. Черт с ним, с красноречием, манипулировать Флауи сейчас не получится – его нужно именно умолять. И это вполне понятно: во власти Флауи вся вселенная, он управляет временем – а Санс, опять же, прекрасно понимает, что это приводит к логическим парадоксам, то есть не может существовать и уж точно не является магией – следовательно, он бог. А что нужно делать с богами? Правильно, им нужно поклоняться. Поэтому нет ничего удивительного, что молитва произносится на коленях. Нет ничего удивительного, что бог оставляет за собой право на нее не отвечать. И нет ничего удивительного, что это маленькое безумное божество мстит за то, что раньше ему не поклонялись. Боги ведь часто так делают, да? И потому – просить, умолять, вымаливать прощение, пока божество с дырой вместо сердца не сжалится. Нелепая надежда, а? — Ты просто омерзителен, – Флауи сморщил свой хорошенький мальчишеский носик, не хватает только характерного «фи», – настоящая мусорка, – неожиданно его лицо озарилось улыбкой, – эй, а ты ведь не против, если я буду так тебя называть, Мусорка? Улыбающаяся Мусорка. Подходящее для тебя имечко, не согласен? В исступлении кивать – согласен, готов на все, Господи, спасибо, что дал ему эту кличку (а не сломал ещё раз пальцы), только пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... — ...прости, прости, пожалуйста, прости меня, прости... Они друг друга не понимают. И славно. Флауи ошибается, он наверняка неправильно трактует эти извинения. Для него это – прости, что не сдался. Прости, что сопротивлялся. Прости, что мешал играть. Прости, что боролся. И он совершенно не должен осознавать, что в это звучащее разорванным рефреном «прости» Санс вкладывал совсем другой смысл. Прости, что ты стал таким, Принц. Прости, что ты погиб. Прости, что тебе пришлось пережить это. Прости за каждую стрелу, пущенную в тебя. Прости, что я не помог. Прости, что меня там не было. Прости, что допустил. Прости, что меня тогда ещё на свете не было. Прости меня за все, Азриэль. Любые металлические предметы – особенно инструменты – в руки ложатся слишком легко. Сказывается многотысячелетний опыт в работе с ними, правда, не по назначению. Андайн уже говорила, что он неправильно держит молоток – не знала, что раньше задачей молотка в его руках было не забивание гвоздей, а разбивание черепов. Азриэль не смог описать странное ощущение, разлившееся под кожей, когда он взял плоскогубцы. Отец попросил почистить. Фиксирующие плоскогубцы. Такие знакомые фиксирующие плоскогубцы. Интересно, это те же самые..? Уж слишком знакомо лежат в руках – как, впрочем, любой другой предмет, когда-либо существовавший в Подземелье. Все побывало в его руках. Все было использовано любым возможным способом бесчисленное количество раз. Азриэль согнулся над кухонной раковиной, старательно вычищая застрявшие деревянные щепки – это не осколки ногтей, это не частицы кожи, пахнет металлом, а не кровью, успокойся... ...скрипнула кухонная дверь – шаги лёгкие, почти не слышные. Судя по всему, Санс – его манера бесцельно и случайно подкрадываться. — Привет, – Азриэль вырвал из себя приветливую улыбку, повернувшись в сторону дверного проема. — здорово, – Санс, не глядя на него, закрыл дверь ногой и поставил на пол коробку, в которой звякнула кухонная утварь. Переезд шел полным ходом, раз уж даже он занимался физической работой, которую избегал всеми правдами и неправдами. Повисла тишина – как всегда, когда они оставались наедине. Тяжёлая и плотная, наваливающаяся на плечи и давящая к земле. Азриэль отчаянно пытался сделать вид, что ничем интереснее мытья плоскогубцев никогда в жизни не занимался, уже с минуту, когда заметил, что, кроме льющейся воды, в кухне не было слышно звуков. Вообще. Никаких. Уже ушел коротким путем? Ох, только бы... Как можно незаметнее Азриэль дёрнул голову влево, пытаясь увидеть, остался ли он один в комнате. Нет. Санс стоял практически неподвижно, застыл, ссутулив плечи и глядя на него исподлобья – оставшиеся пальцы сплелись между собой, одна рука панически сжимала то место другой, где должны были быть ногти – дорсальный птеригиум. Все, что осталось. Именно благодаря плоскогубцам. Такие знакомые, привычно ложащиеся в руку фиксирующие плоскогубцы. Черт бы их побрал. Ему нужно уйти отсюда. Азриэль выключил воду, позволив кухне полностью погрузиться в давящее молчание – в конце концов, плоскогубцы уже, считай, чистые, он больше не обязан здесь находиться. Ему здесь не нравится. Совсем не нравится. Вот только... неподвижное свидетельство его богатого опыта обращения с инструментами стоит прям напротив дверного прохода. Нужно будет подойти совсем близко. Страшно. Неясно, отчего, но страшно. Пугающе отвратительно с этими самыми плоскогубцами проходить мимо него. Пытаясь занять себя ещё хоть чем-нибудь, Азриэль несколько раз остервенело отряхнул плоскогубцы от воды и раза четыре протер их кухонным полотенцем – старательно оттягивал момент, когда он будет вынужден либо заговорить, либо пройти мимо восковой статуи прошлых преступлений. Ну же. Ну же, уйди, исчезни. Ты же умеешь, сбеги от него коротким путем, скройся, растворись в воздухе... Но живое привидение не исчезло. Оно осталось – живое и мертвое, стократно убитое и уничтоженное, обвинительный приговор во плоти, человек, искалеченный и разрушенный лично им, Азриэлем – попробуй здесь отрицать свою вину. Как легко говорить «я не виноват», когда не сжимаешь в руках орудие убийства, не правда ли? Как легко делать вид, что ты – хороший человек, когда тебе не смотрят в глаза. Пустые мертвые глазницы. Пару месяцев линейного времени – и пару тысячелетий таймлайнов – назад Флауи решил, что Фемида должна быть слепой. Крови было много. Первые пару раз Санс умирал почти сразу после ослепления – потом Флауи набил руку и, наконец, смог проделать эту операцию достаточно аккуратно, чтобы оперируемый по крайней мере не скончался на месте. А Фемида бац – и не ослепла. Азриэль слишком мало знал о том, как именно Судья восстановил себе зрение – но спустя пару дней в опустевших кровавых глазницах зажглись светло-голубые огоньки-зрачки – чистая, концентрированная магия, правда, высасывавшая из Санса практически все силы, зато дававшая возможность видеть. Очередное «выкуси» в сторону Флауи. Очередное «тебя уделали». Очередное поражение смотрит на него из темных глубин кровавых пустот глазниц. Азриэль отвёл взгляд в сторону, пытаясь сосредоточиться на двери – поддерживать зрительный контакт было за пределами его возможностей. Да и потом, сейчас на него смотрели даже не эти мерцающие точки – а глубокая черная бездна. Все просто. Он просто пройдет мимо Санса и просто выйдет за дверь, оставив его одного, и ничего просто не случится. Все проще простого. Пока не: — прости, – когда они поравнялись. Голова – в плечи, руки прижаты к груди. Сжатый комок концентрированной боли. За что ты просишь прощения? За что? Азриэль остановился, неловко переминаясь с ноги на ногу, не зная, сделать шаг вперёд или назад. Плоскогубцы жгли руку раскаленным металлом. Он должен что-то сделать, иначе... ...иначе та улыбающаяся рожа в отражении победит. Иначе Флауи выиграет. А Азриэль был обязан похоронить его – если не ради себя, то хотя бы ради тех, кто из-за него теперь боится острых предметов. Ты – не Флауи. Не Флауи. У него нет причин тебя бояться. Ты – не Флауи, ты... — Ты о чем? – Азриэль улыбнулся, как мог, широко, нервно переложив плоскогубцы из одной руки в другую. Давай, сделай вид, что не помнишь. Тебя там не было. Это не ты сделал. — мне жаль, прости, прости, пожалуйста... – монотонное повторение бессмысленных, заученных фраз. Все закончилось столетия назад. За что ты просишь прощения, призрак прошлого? — За что? – Азриэль не сразу понял, что больше не может растягивать губы в улыбке. Это... это было так неправильно. Ощущалось фальшиво и искусственно, как маргарин вместо сливочного масла. Санс его, кажется, не слышал: словно в трансе, повторял и повторял извинения, сцепив руки в замок, сжавшись, словно пытаясь стать меньше. [И это начинало раздражать, да?] Иди к дьяволу, хихикающий голос в голове. — Эй, все хорошо? – зачем спрашивать, если знаешь, что нет? – Помочь... может? – хотя и не представлял, с чем. Азриэль сделал несколько неровных шагов в сторону сгорбившегося силуэта, не получив никакой реакции. Если он поможет ему... понять, что все закончилось, все ведь будет хорошо? Это ведь сможет хоть немного загладить вину? ...и он наконец-то перестанет чувствовать себя так паршиво из-за осознания собственной преступности, да? Правда ведь? Шаг. И ещё. Воздух в кухне наэлектризовался. Тишину можно было резать ломтями. — Все... все хорошо, правда, – Азриэль осторожно вытянул руку вперёд (заведя вторую, с плоскогубцами, за спину, сам не зная, почему) и дотронулся до статуи. Тишину кухни разрезал отчаянный крик. [С другой стороны, он хотя бы перестал притворяться говорящей восковой фигурой...] Завались, Флауи. Вот правда – сейчас заткнись. Азриэль рефлекторно дернулся в сторону, услышав крик. Непроизвольно отшатнулся, когда Санс рухнул на колени, закрыв голову руками. [Вот теперь он действительно маленький] Флауи, серьезно, прям совсем не время. — прости, прости, мне жаль, прости, не надо... – надо же, его снова умоляют на коленях. О чем – черт его знает. О прощении. Ходячий труп просит своего убийцу простить его. [Ну не комедия ли?] Нет, не комедия. Азриэлю вот не смешно. Ни капли. Руки повисли вдоль тела, исключительно машинально сжимая те несчастные плоскогубцы. Если угодно, это они во всем виноваты. Азриэль молча наблюдал за тем, как бывший заклятый враг – Улыбающаяся Мусорка, в очередной раз поправил смеющийся голос в голове – ломался, рушился, разбивался на части. Он не помнил, сколько это продолжалось. Время застыло в одной бесконечно длящейся секунде. — Забавно, разве нет? – Флауи улыбается. Уголки ухмылки острые, царапают детские щеки, – Мне вот очень смешно. И – кивать, кивать, кивать. Он уже даже не помнит, с чем соглашается. Интересно, который раз это повторяется? Точно считать не получается, но в любом случае – явно не первый. Флауи уже знает, в какую сторону он дернётся, знает, куда и когда ударить. Санс пытается высчитать точное количество повторений, исходя из того, какую из его ладоней проткнут насквозь следующей. Нужно же чем-то занять мозги, иначе... ...иначе он начнет думать, как бы поскорее это закончить. И пытка станет ещё более невыносимой, когда он найдет – а он знает, что найдет – возможный выход. После драки кулаками не машут. Пришел сдаваться – так смирись и благодарно принимай все, что с тобой делает победитель, сверкающий улыбкой-оскалом где-то далеко в вышине поднебесья. [К вопросу о ладонях: обе одновременно] Значит, они здесь минимум третий раз... — ...эй, смотри, – голос Флауи уже звучит слегка приглушённо, слова плохо различимы, – она такая... маленькая. Сжимает в кулаке чужую душу – крохотное белое треснувшее сердечко. Крепко держит, давит, знает, где трещины и шрамы. А это что говорит о том, какая это петля по счету? — Как ты вообще с такой живёшь? – хуже всего, что в детском голосе звучит искреннее непонимание. Искренний интерес. И поддельное, искусственное сочувствие, – Тебе бы... – хихикает, гордясь своей шуткой, – ...врачу показаться. И швыряет ее на землю. И нас ту па ет. Боль настолько сильная, что тело парализует – и в результате Санс неподвижно и молча смотрит, как само его существо топчут школьные туфли. Зрелище, кстати, довольно забавное – во всяком случае, в ретроспективе. Кажется, в тот раз он умер от болевого шока, если память не обманывает – а она обычно только этим и занимается. Дверь на кухню открылась настолько быстро, что ударилась в стену – Азриэль шарахнулся в сторону от звука, немного похожего на выстрел. Невероятно долгая секунда закончилась – время перестало стекать, как патока, и полилось, как вода под напором. В дверном проёме стоял Папирус – белый, как мел, глаза широко распахнуты, на лице написан бесконечный ужас. [Это даже трогательно: он ещё даже не знает, что случилось, а уже так напуган!] Голос в голове заливался хрустальным звонким смехом – и Азриэль ненавидел его сильнее, чем когда-либо. Папирус. Одна из любимых игрушек Флауи. Податливая кукла – доверчивый, наивный, лепи из него, что хочешь. Определенную часть правды ему уже рассказали, а сможет ли он вынести остальное? «Папирус сильный. Очень сильный» – хором отвечает ему доверие голосами одновременно Андайн, Санса и мамы. Папирусу верят многие – а кто Азриэль такой, чтобы в них сомневаться? Действительно, в Папирусе была скрыта некая бесконечно могущественная душевная сила – никогда не сдаваться и не переставать верить в лучшее. Что бы Флауи ему не говорил. Что бы с ним не происходило. Папирус верил – и все. Убеждать его бесполезно. Он лучше знает, как устроен мир – и знает, откуда-то точно знает, что устроен он справедливо. Что зло будет наказано по заслугам, добро восторжествует, а потом и простит зло, которое, конечно, исправится, если того захочет – и в конце концов Все Будет Хорошо. Все Будет Хорошо. С трёх больших букв – большое убеждение маленького мальчика. Азриэль не мог отделаться от ощущения, будто Вера Папируса была продиктована его неопытностью и невежеством – но он собственными глазами множество раз видел, как, узнав ужасную правду, Папирус вскидывал голову, улыбался и, выпрямив спину, как заправский супергерой или по крайней мере рыцарь, объяснял всей планете, что все закончится хорошо и добро победит. Надежда есть всегда! Светлейший лозунг, озарявший все Подземелье невидимым глазу светом. Ничего удивительного, что, когда Флауи подслушивал происходящее в доме братьев, выяснилось: Санс действительно называет Папируса «Солнышком». Лет так с пяти, кажется. И до сих пор – то ли в шутку, то ли всерьез, с ним это, как всегда, непонятно. И это Солнце просто решило не верить в зло. Просто – не верю, и делай, что хочешь. Флауи как-то говорил с Папирусом на тему его доверчивости, когда они плескались в Водопадье – тогда он разыгрывал из себя совершенно нормального ребенка и заводил совершенно нормальных, соответствующих возрасту, друзей. «А почему я должен принимать за истину, что меня обманывают? – удивлялся Папирус, стоя по плечи в воде – так легко утопить и никто не заметит, – Я считаю, мир хороший. И ты хороший. И все вокруг, даже немножко, но хорошие. А если мы все будем лгать друг другу, – набрал воды в ладони и демонстративно раскрыл пальцы, позволяя ей вытечь, – так от нас совсем ничего не останется. И какой тогда смысл общаться, если без правды?» И широкая улыбка ребенка, который понимает мир лучше всех взрослых вместе взятых. Хорошо, Папирус. Хочешь правды? Вот тебе кусок: я пытал твоего брата. Удачи с идеей всеобщей доброты после этого. А если после подобного продолжишь верить – ты просто безумец. Азриэль отшатнулся с дороги, позволяя Папирусу пройти к брату, свернувшемуся на полу в дрожащий клубок – вернее, не пройти, а промчаться. И отступал Азриэль как будто скорее для своей безопасности. Папирус перевел взгляд с Санса на Азриэля и обратно. Осторожно положил руку на плечо брату и медленно опустился на колени рядом. — Что... – его голос звенел ужасом и неверием, – ...ты с ним сделал? – взгляд зацепился за плоскогубцы, которые Азриэль непонятно зачем до сих пор сжимал в руке, – Что ты с ним сделал?! Пальцы разжались – несчастный инструмент наконец-то стукнул об пол. — Ничего, – Азриэль не верил самому себе. Кого он пытался убедить, когда его уличили на месте преступления с орудием убийства в руках? Он ничего не сделал. Он не виноват. Он сам не верит своим оправданиям. Прямо перед лицом сверкнула белой вспышкой магия, отделив Азриэля от братьев стеной энергии, принявшей форму костей – «не приближайся». Папирус, закончив заклинание, опустил руку, продолжая пристально следить за Азриэлем взглядом. [Знаешь, если уж этот воспринимает тебя как угрозу, то все точно кончено] Однако на лице Папируса не было ненависти или ожесточения – то, что он столько раз встречал на лице Андайн, когда она узнавала хоть часть, хоть кроху информации о том, что такое Флауи – нет, Папирус его не ненавидел. И даже не боялся его конкретно. Он не понимал, что происходит. Он боялся за брата. Он был в ярости, что ему причинили вред. И, не зная пока, на кого направить эту ярость, временно похоронил ее глубоко внутри себя. [Самоконтроль у них – семейная черта] [Как и вера в то, что ты изменишься] Папирус был... растерян и напуган. Ему было больно даже думать о том, что тот, кого он считал другом, способен на... ...он даже не знал, на что. Его взгляд вперился в брошенные на пол плоскогубцы – в глубине карих глаз плескался ужас. Он пытался понять, что именно случилось, отметал версии одну за другой, не желая верить. Да, Папирус. Я же говорил, что Флауи – «плохой». Теперь ты наконец поймёшь, насколько. [Насколько вообще можно измерить его чудовищность?] Слово «плохой» было чудовищно мягким преуменьшением, видишь? Ты не знаешь, на что я способен. Ты не знаешь, что я совершил. Если возненавидишь меня, я... Да кого он обманывает. Он до смерти боится ненависти Папируса. Все остальные – да, пожалуйста, признайте его чудовищем и отрекитесь от него, но Папирус... ...Папирус, перед лицом смерти упрямо заявляющий «я верю»... ...Папирус, до последнего ищущий свет... ...если он не сможет простить его, то кто же? Что произошло после этого, Азриэль помнил откровенно плохо. Кажется, на кухню зашла мама – «я слышала, кто-то кричал» – мягким голосом попросила всех успокоиться, дала Папирусу какие-то указания, после чего стена из костей исчезла, а сам он с братом на руках вышел из кухни. Азриэль не слышал, что говорила мама, но она обращалась к нему, говорила ласково, мягко, подошла к нему, выставив перед собой ладони, показывая свою безоружность – мама боялась его напугать. Ты не поняла, мам. Это я здесь страшный. Это меня нужно бояться. Следующее, что Азриэль помнил – он сидел на кухне за столом, перед ним дымилась чашка с чаем. Мама подняла плоскогубцы и, осмотрев со всех сторон на предмет повреждений, положила на стол, сев на стул напротив сына. — Азриэль, милый, – по ее голосу было слышно, как она отчаянно пытается скрыть тревогу, – ты... тот мальчик... Флауи... сделал что-то с этим инструментом? Азриэль молча кивнул. В горле стоял комок. [Ну, давай, покайся собственной матери!] [Я уверен, это укрепит ваши отношения!] — Ма, – наконец он смог заговорить. В горле першило, звуки приходилось практически выталкивать из себя, – вы ведь с Сансом давно дружите? — Полагаю, что да, – мама улыбнулась, кажется, радуясь, что он пытается перевести тему, – Мы познакомились, ещё когда я... – она запнулась, – ...когда я жила одна. В Руинах покрывалась пылью, ожидая новых детей, которые бы все равно погибли. Ты не жила, мам. Азриэль кивнул, пытаясь найти место рукам. В результате сплел пальцы в комок. — Тогда он... – наверное, пора бы и признаться. Азриэль сглотнул, пытаясь подобрать слова, – наверное, рассказывал, что случилось с его руками? Мама шумно вздохнула. На кухне вновь повисла тишина. Давай, Азриэль, продолжай все портить. У тебя это так хорошо получается! Не поднимая взгляда на мать, он продолжил: — А про глаза? — Я думала, – голос мамы звучал как-то отсутствующе, безэмоционально, – он расскажет, если захочет. Сочла нетактичным спрашивать. — Это тоже, – Азриэль не верил, что смог это проговорить, – я. Только не плоскогубцами, – он безумно усмехнулся. Нашелся, понимаете ли, специалист. Хоть в чем-то он разбирается, – ну да это и невозможно, наверное. Но у моих лиан, знаешь, достаточно острые шипы... – он сотворил на раскрытой ладони простейшее заклинание: на ней распустился золотой цветок, вниз по спирали пополз стебель. А потом на стебле сверкнули моментально проросшие шипы – с палец длинной. Ровно столько, сколько нужно. Скорость, как у раскладного ножа, и даже больше. Не позавидуешь врагам твоего милого маленького мальчика, да, мама? Гордишься ли ты мной? Боишься ли? Азриэль чувствовал, как по лицу расползается чужая, совершенно безумная улыбка. Он сам, своими собственными руками, да, этими самыми детскими ручками... Неожиданно цветок пропал из виду – мама накрыла ладонь сына своей. Азриэль поднял на нее глаза – улыбка медленно сползла с лица. Мама не ненавидела его. На ее лице не было страха. Она мягко и тепло улыбалась, чуть сведя брови – горькая улыбка. Ей было больно. И ей было... — Мне жаль, – она притянула ладонь Азриэля к себе и аккуратно прижала к губам. Крохотная детская ручка. Рука преступника. Мать, целующая руку преступника. — Жаль, что вам пришлось с этим столкнуться. Ему – пережить, а тебе – увидеть, – и в глазах ее было столько... искреннего, чистого сочувствия... столько... безусловной всепрощающей любви, он... ...он просто не понимал их. Ни одного из них. Как... они могли прощать его, даже если знали правду? Как это было возможно? — Ты не виноват в случившемся, Азриэль, – голос мамы – мягкий и теплый, укутывает, как одеяло, – Мы оба знаем, ты бы такого не совершил. Вот только... где заканчивается Азриэль и начинается Флауи? Как все они так легко проводят черту? Одно и то же тело, лицо и голос одни и те же - выходит, тот же самый человек. Но для мамы это - "тот мальчик". Флауи ей не сын. Она его не знает. А Азриэля любит больше жизни. Его любит, безусловно и глубоко, та же самая женщина, которую Флауи повесил на собственных волосах. Раз двести. За то, что не мог ее больше любить. Азриэль остановился напротив закрытой двери. Он редко нарушал запреты. Он почти никогда и никуда не заходил без разрешения. Азриэль всегда был хорошим, послушным ребенком. А теперь - стоял здесь, не зная, можно ли зайти, то и дело оглядываясь. Можно ли ему... увидеться? поговорить? Он чувствовал, что это было бы правильно, но страшно, страшно, страшно... ...но правильно. Если он и способен что-то исправить, то только перестав бояться. Попытался повернуть дверную ручку - заперто на щеколду. Учитывая то, что Папирус вышел и, следовательно, дверь изнутри запереть никоим образом не мог, а Санс вряд ли в ближайшее время вылезет из кровати, где наверняка уже свил себе гнездо (Азриэль однажды видел это месево из одеяла, пледа и всего мягкого - иначе это не назовешь), остается один вариант того, как дверь могла быть заперта. Еще когда он был жив в первый раз, мама часто шутила, что у людей с телекинезом чрезвычайно длинные руки. Значит, снаружи он дверь открыть не сможет. А значит, этот неприятный разговор нужно будет начать еще до того, как он войдет в комнату. С другой стороны, чем раньше - тем лучше, да? [Или, - пропел тоненький смеющийся голосок, - ты можешь попытаться вскрыть замок или выломать дверь. Уверена, он будет в восторге, если узнает, что теперь ты его еще и преследуешь] Азриэль постучал в дверь. Три тихих, с равными интервалами, удара. - Привет, - заговорил он, - это... - кто? Флауи? Азриэль? - ...я. Пустишь? Ответа не последовало. Азриэль поймал себя на мысли, что был бы рад, если бы его не пустили - этакой трусливой, гнусной радостью. Но, когда он уже собирался уходить, с той стороны двери раздался характерный щелчок - щеколду отодвинули. Его впустили. Его впустили. Ему... доверились? [Ага, размечтался] [Если я хорошо его знаю, тебя встретят артиллерийским огнем из какой-нибудь вундервафли, которую он собрал, пока ты под дверью мялся] [А я Мусорку хорошо знаю] Замолчи-заглохни-заткнись. Вдох - и пошли. Азриэль еще раз огляделся по сторонам, чувствуя себя вором, крадущимся в ночи, и скользнул в комнату, сразу же закрыв за собой дверь. В комнате братьев было темно - шторы задернуты, свет не горел. Двухъярусная кровать стояла у левой стены - на нижнем ярусе, практически целиком скрывшись под одеялом, кажется, лежал Санс. А может, это была обманка из подушек - вполне в его стиле. Отличный розыгрыш. Ха-ха. Не особенно задумываясь, насколько это уместно, Азриэль сразу прошел к кровати и присел на край, совсем рядом с коконом из одеяла. По крайней мере, если Санс уже спит, от Азриэля будет хоть какая-то польза: когда Папирус вернется, ему не придется будить брата, чтобы открыть дверь. Что ни делается, все к лучшему в этом лучшем, черт подери, из миров. Пытаясь привлечь к себе внимание, Азриэль поднял руку, чтобы положить ее на - предположительно - плечо - предположительно - собеседника, но остановился на полпути - хватит с Санса нежелательных прикосновений на ближайшие пару месяцев, он рисковал сделать только хуже - и ограничился словами: - Привет, - звучало скорее не как речь, а как тяжелый вздох. Азриэль чувствовал себя отвратительно старым - тысячелетним. Да он таковым и был. - привет, - свистяще выдохнули в ответ из-под одеяла. Голос слабый, хриплый. Сил нет на разговоры, а? Снова замолчали: сказать было, как будто бы, нечего. Азриэль, пытаясь хоть чем-то занять себя, осматривал комнату: письменный стол с двумя стульями у окна, книжные полки, доверху забитые весьма... специфическими книгами - от "Пряток с пушистым кроликом" до научной литературы, названия которой он не мог даже выговорить - самым забавным было то, что ни про одну книгу нельзя было точно сказать, кому именно из братьев она принадлежала. Шкаф с одеждой общий, почему-то створки широко распахнуты - кажется, вытаскивали с верхней полки зимний плед и забыли закрыть - левая половина, похоже, Папируса: вся уже забита аккуратно сложенными вещами, рассортированными по цветам. Половина Санса пуста, рядом со шкафом - открытая коробка с его именем на ней, в которую, кажется, влезли всего его личные вещи и которую он явно не собирался разбирать в ближайшее время (в ближайшее - это пока брат не заставит). На стене - пиратский флаг. Прямо как в их старом доме в Сноудине. Братья ведь... мальчишки. Действительно до глубины души оба еще мальчишки. Дети. На их фоне Азриэль чувствовал себя отвратительно порочным взрослым. Тысячелетним злобным стариком перед двумя мальчишками. - сорян, что напугал, - Санс лежал, отвернувшись к стене, не двигаясь и даже не пытаясь смотреть Азриэлю в глаза. За что большое спасибо. Азриэль перестал буравить взглядом висевший на стене флаг и опустил глаза на собственные коленки. - Да нет, не напугал, - хотелось добавить, что он вещи и пострашнее видел и слышал, но показалось неуместным, - Это ты меня прости, что я с руками полез. - да ладно, проехали. И снова - тонуть в тишине, в собственной греховности, в чувстве вины. "Проехали", понимаешь ли. И плоскогубцы, и шипы, и лианы, с помощью которых, кстати, ужасно удобно душить - все, все проехали. Не было Флауи. Все у них хорошо. Забыли! - Мне, - первым заговорил Азриэль, - жуть как страшно, что я такой же, как Флауи. Ну, мы ведь... по сути... одно и то же, - он дернул плечами, будто пытаясь стряхнуть с них снег, - И я, вроде как, самому себе пытался доказать, что я - не такой же, как он. Ну, знаешь. Что это не я, а он во всем виноват. Поэтому я к тебе и подошел... и руки... хотя знал, что ты это, - Азриэль криво усмехнулся, - ну, не любишь. Мол, это Флауи был чудовищем, а я-то совсем другое дело! - он вздохнул, - Ну и... выяснил, что не другое, а совершенно такое же. Опять я на тебе опыты ставлю. Судя по звуку, за его спиной Санс сел на кровати - вытолкнул себя руками из лежачего положения, как из-под воды. Он, наверное, сейчас ужасно устал. Зря Азриэль вообще прямо сейчас пришел. Надо было подождать... хотя бы вечность. - у тебя ошибка в рассуждениях, - Азриэль обернулся на голос. Видимо, после их первого - хм - разговора Санс сразу отправился "спать", не озаботившись даже сменой одежды. Отчего-то сейчас, в уличной футболке с нелепым принтом какого-то древнего мема, он выглядел даже более... жалко, что ли. С другой стороны, на месте Папируса Азриэль тоже не стал бы заморачиваться с переодеванием. После подобного нужно полежать в одиночестве - неважно, в каком виде. Даже такой перфекционист, как он - Азриэль сразу вспомнил разложенную по цветам одежду в шкафу - это понимает. - во-первых, - в глазницах зажглись знакомые огоньки, и Азриэль наконец увидел, что собеседник смотрел ему в глаза, - ты, мягко говоря, отличаешься от... - он зябко повел плечами, - ...от него, в общем. например, наличие или отсутствие души, оказывается, очень на многое влияет, - повисла пауза, - не пытаюсь ДУШнить, но это прям очевидно, - Азриэль позволил себе улыбнуться в ответ на эту откровенно халтурную шутку, - по поводу моей реакции... - Санс отвел глаза, уставившись в стену. Пожалуйста, не извиняйся. Еще один раз он не вынесет. - ...ну, я в принципе не очень рад, когда ко мне с руками без предупреждения лезут, - дернулись и упали плечи. Узкие, детские. Ребенок. Выглядит практически как ребенок, - и потом... знаешь, просто психанул. еще раз извини. Хватит. Просить. У него. Прощения. - понимаешь... звучит тупо, но... - было видно, что к этой части аргумента Санс переходить откровенно не хотел, - если коротко, начать можно с того, что вы буквально одинаково выглядите. и голос у вас тоже одинаковый. что, кстати, вас одним и тем же человеком не делает совершенно. Азриэль закатил глаза. Ну да, поэтому на него реакция такая же, как на Флауи - именно потому что они разные люди! - близнецы, знаешь ли, тоже одинаково выглядят. и ничего, не ощущают себя частями одного целого, оба - самостоятельные личности. Азриэль пожал плечами - и спорить с очевидно разумными словами, и соглашаться, разрушая то, во что он уже долго верил, казалось... глупо. - короче, я просто шарахнулся, потому что - да, смейся - не всегда понимаю, что происходит, - Санс спрятал лицо в руках с каким-то болезненным, задыхающимся смешком, - это, знаешь, прям смешно. правда. я ж не знаю... когда мелочь решит... - он замолчал, переводя дыхание, - короче, я не мог быть уверен, что, во-первых, передо мной сейчас ты, а не твой злой близнец, во-вторых, что мы с тобой действительно на кухне - если хочешь знать, я эту кухню и не видел практически, все на эти пассатижи недоделанные пялился - а в-третьих, когда мы вообще находимся. Внутри Азриэля что-то с грохотом рухнуло. То есть... как? - я же не знаю, когда нас... - Санс сбился, - мы можем в любой момент... - Азриэль только сейчас зацепился взглядом за торчащий из его "переездной" коробки угол календаря. Стоило ли говорить, что он весь был исчеркан - кажется, среди безумия линий вырисовывались стрелки, схемы... Понять путешественника во времени - это вообще... возможно? - прости, снова меня заело, - Санс резко вскинул голову, снова нацепив стандартную жизнерадостную улыбку. Нет, подожди, они же еще не договорили... - как пластинка. мелочь уже жаловалась, я ей все мозги проел... ну, по крайней мере, с ее слов. Дайте-ка угадаю. Ты этих разговоров не помнишь, верно? - в общем, извини. постараюсь больше вас не путать... а вообще - предупреждай, если мы вдруг прыгнем куда во времени, договорились? - с напускной веселостью пихнул его локтем, - не все здесь могут похвастаться паранормальной памятью. Сам не зная, зачем, Азриэль закивал. Да, да, он подскажет. Он объяснит, когда они находятся. Будет повторять даты, пока ему не поверят, что время движется линейно. Отныне и вовеки, никаких больше петель. Ты можешь больше не бояться этого. Это не было навязчивым ожившим воспоминанием. Это не было галлюцинацией. Санс действительно считал, что вернулся туда, где Флауи требовал от него полной. безоговорочной. капитуляции. Это было... чудовищно. ...как он вообще различает, где его память, а где - настоящее? Если судить по сегодняшнему опыту, то он просто... просто не видит разницы... Санс действительно все это время жил в настоящем аду. Что самое страшное - аду динамичном, подвижном, непредсказуемом. [Предсказуемость - скучно!] И существо с лицом Азриэля стало для него живым воплощением этого ада. Как за такое вообще просят прощения? Как за такое можно извиниться? Как? Азриэль не сразу вырвался из собственных мыслей, опутавших его, как будто сеть, и тянувших на дно - совсем рядом раздался странный, свистящий звук. Он не успел понять, что именно услышал, когда Санс согнулся пополам, закрыв рот рукой - кашель звучал хрипло, удушающе, было... практически больно его слушать. Азриэль молча наблюдал, как человека рядом с ним душит откровенно жестокий, очевидно болезненный кашель - выглядело... странно. Он не знал, что делать. Он не знал, что делать. Руки и ноги будто стали ватными, да и не было ясно, куда бежать и кого именно звать на помощь. да и звать ли? На белом одеяле один за другим, просачиваясь сквозь пальцы, расцветали красные цветы, в полутьме казавшиеся черными. Это... это что... кровь? Что он должен сделать? Что он должен сделать?! [Ну, я бы на твоем месте понаблюдал, потому что выглядит весьма забавно] Ага, прекрасно, только я - не ты и наблюдать не собираюсь. [Правда? Потому что именно наблюдением ты сейчас и занимаешься] [Сколько тебя учить?] [Если хочешь добиться результата, сделай хоть что-нибудь, идиот!] На последних словах голос вспыхнул красным светом воспоминаний и зашипел, как змея. Надо же. Порой наши внутренние демоны могут быть удивительно полезными. Ноги внезапно обрели способность стоять. Азриэль сразу выявил стоящий на прикроватной тумбе рулон бумажных полотенец - он наконец начал понимать, для чего тот был нужен - и, схватив его, оторвал несколько кусков. Впихнуть бумагу в руки Сансу оказалось неожиданно сложно, потому что, во-первых, его все время трясло, во-вторых, он практически не отнимал рук ото рта - это казалось каким-то рефлексом... наверное, позой, в которой боль чувствовалась слабее. Азриэль не знал и выяснять прямо сейчас не собирался. Он вообще-то понятия не имел, что делать при кровохарканье. Его этому никто не учил. Этому детей в обычных семьях вообще не учат. ...интересно, когда это он записал их семью в разряд "обычных", а себя, соответственно, отнес к "обычным" детям? - все хо... - Санс вздернул голову, пытаясь блуждающим взглядом найти Азриэля, и скривил покрасневшие от крови губы в треснувшее подобие улыбки. Магические точки в глазницах были размером с острия иголок - крохотные, дрожащие точки. Ему явно было больно. Очень, - ...р-рошо, не бойся- И кашель снова сломал его пополам. Интересное, конечно, представление о "хорошо", но о вкусах не спорят, не так ли? Азриэль помнил о касаниях, поэтому удивился - мягко сказано - попытался вырваться - уже точнее - когда в его плечо отчаянно вцепились чужие пальцы. Если это поможет пережить боль - он не против. ...в голову стучалась льстивая эгоистичная мысль: сейчас меня признают своим. Сейчас меня могут коснуться. Ей возражала мысль значительно более здравая: не то чтобы сейчас он хоть что-то различает, так что не принимай на свой счет и не обольщайся. Да и не важно, в общем-то. Свой или нет, какая сейчас, к дьяволу, разница? Вся эта ситуация вообще мягко говоря не про него и не про его принятие - по крайней мере, это не он сейчас рискует захлебнуться собственной кровью, поэтому на некоторые вещи можно позволить себе благополучно не обращать внимания. Например, на собственное недолюбленное эго (чьим любимым обзывательством, очевидно, является "идиот"). Да, особенно на него. - Тихо, тихо, тихо... - словно мантру повторял Азриэль, не зная, кого именно успокаивает в первую очередь. Он нашел себе еще одну работу: поддерживать Санса в сидячем положении, потому что он, видимо, сейчас чувствовал себя не то чтобы хорошо - и постоянно норовил завалиться набок. Азриэль не знал, насколько осмысленной и полезной вообще была его помощь, но все лучше, чем ничего не делать, не правда ли? Любое действие занимает и успокаивает. И отвлекает. В том числе от мыслей о том, насколько (не)он был причастен к тому, что сейчас происходило. Азриэль продирался сквозь собственную память в поисках успешно забытых за летние каникулы (и многотысячелетнее пребывание в виде хтонической твари) знаний в области магофизиологии. Ну же, что-нибудь о магических заболеваниях с подобным симптомом, ну хоть что-то... ...как маяк вспыхнули страницы учебника за седьмой класс, прочтенного еще в прошлой жизни. Симптоматика физического повреждения души. Пункт первый: кровохарканье. [И нас ту па ет. и еще раз. и еще. и сотню тысяч раз.] И пазл сложился. Если до этого Азриэль хотел при личной встрече как минимум плюнуть своему отражению в лицо, то теперь он был - самое меньшее - согласен на то, чтобы лично его придушить и прирезать. Неважно, в каком порядке. [Миссия невыполнима, дурачок] [Нет, ты, конечно, можешь подраться с зеркалом, и я с радостью на это посмотрю, но...] [...согласись, толку от этого не будет никакого] Иди к лешему. Твое мнение сейчас не имеет совершенно никакого значения. Постепенно кашель ослабевал - приступ закончился так же быстро, как и начался. Санс бессильно уронил на одеяло руку, сжимающую насквозь пропитавшееся кровью полотенце, про которое уже с трудом можно было сказать, что оно когда-то было белым. Азриэль машинально вытащил его из ослабевших пальцев и отложил на тумбу. Потом, уходя, выбросит. Сейчас не до этого. Наконец в пугающей тишине комнаты постепенно раздалось одно за другим, одно за другим... Азриэль не смог сдержать вдох облегчения, когда понял, что Санс наконец начал дышать - да, хрипы остались, да они никогда и не уходили, но спокойное, пусть рваное, дыхание наконец-то заменило бег наперегонки со смертью - в виде крови, заполнявшей легкие. - Ты... как? - в подобных обстоятельствах вопрос нелепейший, но все лучше, чем тишина и это разорванное, пропитанное болью дыхание. - ...путем, - на выдохе каким-то образом односложно ответил Санс, но его хватка на плече Азриэля оставалась такой же крепкой - что в общем-то удивительно для кого-то настолько физически слабого, - прости, что ты это... - он резко уронил голову на грудь, вцепившись в плечо Азриэля с новой силой. Сквозь зубы втянул воздух. Возможно, приступ кашля кончился, но боль никуда не ушла. [Хочешь интересный факт?] [Она никуда и не уйдет] - погодь, - свободная рука вцепилась в футболку на груди - прямо напротив сердца - так отчаянно, словно пыталась вырвать кусок мяса. И Азриэль не мог быть уверен, что это было не так, - сорян, я-черт-подож… - пальцы медленно сползли с его плеча вниз. Санс ослабил хватку, кажется, просто пытаясь оставить Азриэля в покое. [Видишь? Как только он понял, что это ты, сразу поспешил убрать руки] [Я тебя поздравляю, ты теперь - неприкасаемый] Сколько раз тебе повторять: это неважно. - извини, - крохотная ручонка - детская, еще сотню раз словно детская - снова сомкнулась на его руке, только теперь ближе к локтю. Азриэль, опять же, не возражал - кроме того, без этой опоры Санс вряд ли бы смог поддерживать хотя бы относительно вертикальное положение, - дай мне... дай мне сек- [Сколько это будет продолжаться, принц?] [Мне уже даже не смешно] [Ты хотел помочь - так сделай что-нибудь наконец, ну!] Я... не знаю, что делать. Я не знаю, как здесь помочь. Сквозь плотно стиснутые зубы Санс выругался - кстати, первый раз и на памяти Азриэля, и Флауи - и тут же прохрипел "ты это не слышал, лады?" Да уж конечно, не слышал. "Секунда", о которой он просил, длилась уже дольше минуты. Азриэль щурился, выглядывая среди лекарств на прикроватной тумбе обезболивающее. Ну же, оно должно здесь быть - иначе как он с этим справляется? Еще и достаточно часто... [Ты прекрасно знаешь правильный ответ] [Но боишься его назвать] Азриэль хотел помочь - правда, искренне, но... Он помнил, для чего в последний раз его руки творили целительную магию - чтобы дать очередное жертве прожить подольше, больше почувствовать, больше увидеть. Флауи никогда не заботила чужая боль, вернее, он никогда не хотел от нее избавиться. Наблюдать за ней - сколько влезет, провоцировать - да пожалуйста, но избавлять кого-то от страданий? Это к другому специалисту, вы ошиблись номером. Когда он решился - хотя бы попробовать - Санс уже был на грани потери сознания. Белый, как бумага - белее бумаги - он даже не пытался разговаривать, только иногда хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Зрачки давно исчезли, глазницы были полузакрыты - истощение было очевидно. - Я... помогу, - Азриэль в последнюю секунду избавил предложение от вопросительной интонации, и то получилось неуверенно. Изволь, сейчас твоя очередь быть сильным и спокойным, опорой для окружающих. Зажег на руке зеленоватое свечение. Ну же, я хочу помочь. Позволь мне. Моментально в черноте глазниц зажглись две крохотные, пронзительно-белые бусины - истерически метнулись от руки Азриэля к его лицу, дрожали, никогда не замирая. - не на... - Санс задохнулся, - не надо, - его голос звучал странно высоко, хрипло, не похоже на самого себя. В словах звучала чистейшая паника. Это он помнит. Конечно, помнит. Такое забудешь - сколько Флауи тогда позволил ему прожить с оторванными ногами, не давая болевому шоку и кровопотере сделать свое дело и принести долгожданный покой? Кажется, достаточно, чтобы успеть показать его в таком виде Папирусу. Насколько же силен твой страх, что ты готов терпеть эту боль? Выходит, те мучения казались тебе страшнее? ...ты... хочешь умереть? Нет, это вряд ли. Санс протаскивает себя сквозь ад ежедневно - прежде всего ради Папируса. Ради мамы. Фриск. Его, Азриэля, в том числе. Нужна большая смелость, чтобы погибнуть за близких, но и не меньшая - а может, и большая - чтобы ради них остаться жить в аду. Эту смелость нельзя не уважать, не так ли? - нет-прости-прости, не на- Голос сорвался, перешел на хрип. - не надо, пожа-а... Даже смелые боятся. Это нормально. Человеку нужно помогать преодолевать свой страх. Особенно если это одновременно еще и поможет ему не умереть от боли, да? Блеснула странная мысль: он сейчас полностью в твоей власти. Измучен, практически обездвижен от боли, чертовски напуган - настолько, что уже не может даже нормально соображать. Сделай с ним, что хочешь. Твой главный враг подан тебе на блюдечке с голубой каемочкой, что сделаешь? Азриэль уверенно отвечает: помогу. Он наконец выдохнул, позволив себе сесть прямо. Подобные заклинания вытаскивают довольно много энергии - теперь хотелось только рухнуть на кровать в своей комнате и проспать двенадцать часов. Ну, может, еще маминого пирога тоже, да. Но какое же наваливалось удовлетворение - даже гордость - при взгляде на в кои-то веки не искаженное мукой выражение лица "вечного врага". Понятие Немезиды слишком... растянуто, неточно и непонятно. И вообще. Он наконец-то спит, не проваливаясь в кошмары душевной боли, спасаясь от мук физической, чтобы на утро проснуться еще более вымотанным - Азриэль сделал все, чтобы этот сон помог восстановить те немногие силы, что у этого несчастного крохотного организма еще остались. Ха-ха. Вот он, победитель - сидит на краю кровати и с гордостью взирает на проигравшего. Азриэль перевел взгляд на собственное отражение - искаженное, вытянутое, смешное, а не страшное - в стакане воды. Показал ему язык. Что ты сломаешь - я починю. Что разрушишь - восстановлю. Выкуси, Флауи.