Scent of a Lie

Каждое письмо от Чонгука было не просто письмом — это была капля жизни в высохшем мире, глоток воздуха для тонущего. Тэхен заворачивал их в шелковый платок цвета слоновой кости, до боли напоминавший по текстуре рубашку альфы, которую он тайком унес из их общего гнезда в ту последнюю, горько-сладкую ночь. Ткань хранила едва уловимый, угасающий шлейф его аромата — сладкой клубники и свежего снега. Тэхен зарывался лицом в этот платок, когда ночи становились невыносимо длинными и одинокими, пытаясь воскресить в памяти то чувство абсолютной защищенности, что он испытывал в объятиях Чонгука. Конверты он не рвал, а аккуратно поддевал изящным ножом для бумаги, боясь повредить хоть одну букву, выведенную рукой любимого. Каждое слово он читал вслух, шепотом, словно священную мантру, ощущая вкус чернил и далекого, незнакомого мира на языке. «Мой дорогой Тэ, Сегодня видел в парке пару, так похожую на нас. Они кормили уток и смеялись. Я закрыл глаза и представил, что это мы. Мне так тебя не хватает, что физически больно. Учеба сложная, но я справляюсь ради нас. Ради нашего будущего. Жди меня. Всего полгода. Я что-нибудь придумаю и мы снова будем вместе. Люблю тебя безумно. Твой навсегда, Ч.Г.» Он перечитывал эти строки снова и снова, пока буквы не расплывались перед глазами от слез. Первые месяцы письма приходили часто, пахнущие дорогими чернилами, заморской бумагой и едва уловимым, родным духом Чонгука. Они были его опорой, его священным ритуалом, который помогал пережить разлуку. Но потом интервалы между конвертами стали длиннее. Неделя. Две. Месяц. Тэхен заходил в их кафе, где они всегда назначали встречи, заказывал два капучино и сидел, тупо глядя на пустой стул напротив, сжимая в кармане затертый шелковый платок. Как-то раз его там застал Чимин. — Тэ, с тобой все в порядке? Ты выглядишь ужасно, — его друг, бета, не чувствовал запахов так остро, но видел бледность и тени под глазами Тэхена. — Письма запаздывают, — просто сказал Тэхен, отодвигая остывшую чашку. — Учеба, наверное. У него нет времени. — Может, позвонишь ему? — предложил Чимин, но Тэхен лишь покачал головой. — Не хочу отвлекать. Он должен сосредоточиться. Он обещал писать. Обещание. Это слово стало его единственной мантрой. Но в один ужасный день почтальон прошел мимо, не остановившись. На следующий день — тоже. А потом наступила полная, оглушительная тишина. Каждый стук в дверь заставлял его сердце бешено колотиться, а каждый звонок телефона — замирать в ожидании. Но это никогда не был тот голос, которого он ждал. Он пытался звонить сам. Сначала на мобильный — «абонент временно недоступен». Потом на стационарный номер в доме родителей Чонгука — вежливый, холодный голос секретаря сообщал, что «молодой господин очень занят и не может подойти». В груди у Тэхена поселилась ледяная пустота, которая с каждым днем становилась все больше и холоднее. А потом, спустя два месяца молчания, пришло оно. Последнее письмо. Конверт был другим — тяжелым, глянцевым, дорогим, с рельефным гербом семьи Чон, вонзающимся в бумагу, как клеймо. Рука Тэхена дрожала, когда он брал его. Он не стал использовать нож для бумаги — просто судорожно разорвал край. Внутри лежал всего один лист плотной, дорогой бумаги. Без нежных обращений, без слов любви. Текст был отпечатан на принтере, безличный и холодный. Холодные, отточенные как лезвие строки врезались в сознание: «Ким Тэхен, Нам необходимо положить конец этому недоразумению. Наши пути разошлись. Ты — ошибка моего прошлого, юношеская слабость, которую пора оставить. Забудь. Не пытайся искать контакта. Не пиши и не звони. Это бесполезно. Ч.Ч.» Мир не просто рухнул — он рассыпался в мелкую, колючую пыль, которая въелась в легкие и перекрыла кислород. Тэхен стоял посреди комнаты, сжимая в руках этот лист, и не мог издать ни звука. Сердце не разбилось, а вырвали с корнем, оставив после себя ледяную, кровавую пустоту. Он поднес лист к носу, пытаясь уловить хоть каплю родного запаха, но пахло только бумагой, чернилами и чужой, высокомерной жестокостью. Он не помнил, как просидел до утра на полу, прижав к груди шелковый платок и глядя в одну точку. А на следующее утро его ждало новое, еще более жестокое открытие. Тошнота, головокружение, обострившееся до невозможности обоняние. Он списал все на стресс, на горе, но внутренний голос нашептывал что-то другое. С трясущимися руками он купил в аптеке тест. Две полоски. Жизнь подбросила ему самую жестокую шутку. Часть того, кто его предал, теперь жила в нем. Инстинкт выживания оказался сильнее отчаяния. Он схватился за эту новость, как утопающий за соломинку. Это была не часть Чонгука, это была его часть. Его ребенок. Его причина жить. Он замкнулся в себе, спрятав свою тайну за высокими стенами молчания. Лишь немногие из самых верных — Хосок, Юнги — знали правду и стали его опорой в этом новом, пугающем, но полном надежды мире. Он уехал из города, чтобы скрыться от возможных вопросов и от глаз могущественной семьи Чон, и вернулся лишь годы спустя, когда его сын, его Сонмин, уже начал задавать вопросы о том, где же его второй папа. ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ Самолет из Сан-Франциско в Сеул приземлился с тихим шипением тормозов, и Чонгука охватило странное чувство дежавю, смешанное с тоской. Каждый запах в салоне, каждый звук зазвучал по-новому, отдаваясь эхом в его душе. Он вышел в терминал, и первое, что он почувствовал, — родной, густой воздух Кореи, пахнущий вечерним дождем, нагретым за день асфальтом, сладковатым дымком от уличной еды и далеким, но таким знакомым ароматом кедра. Четыре года. Четыре долгих года учебы, тоски и тихого, разъедающего изнутри отчаяния. Он стоял у ленты багажа, наблюдая, как люди обнимают встречающих, смеются, плачут от счастья. Он был здесь один. Его встречали лишь его собственные призраки. Связь с Тэхеном оборвалась так внезапно и бесследно, словно его никогда и не было. Словно их страстная любовь была всего лишь сном, миражом, рассеявшимся под холодным калифорнийским солнцем. Он до последнего верил, что получит ответ, какое-то объяснение. Но в ответ была лишь тишина, густая и безразмерная, как океан, который он только что перелетел. Такси медленно ехало по знакомым, но изменившимся улицам. Сеул жил своей жизнью, яркой, шумной, безразличной к его личной драме. Он смотрел в окно, и в каждом кафе, на каждом углу ему чудился силуэт Тэхена — то смеющийся, то серьезный, то уходящий в толпу, чтобы исчезнуть навсегда. Он сразу поехал к брату. Хосок, его старший брат-альфа, всегда был его опорой и самым верным другом. Его дом, расположенный в уютном квартале, пах уютом и семьей — сладким миндалем его омеги Юнги, пряным имбирем и корицей самого Хосока, теплом домашней выпечки. Этот запах был антидотом от холодного одиночества последних лет. — Гук! Черт возьми, наконец-то! — Хосок распахнул дверь, и его мощные альфьи объятия сдавили Чонгука, на мгновение позволив забыть о всей боли. Запах родного альфы — безопасность, детство, дом. — Смотри-ка на тебя! Настоящий мужчина, альфа! Совсем не тот подросток, который уезжал! Дай на тебя посмотреть! Хосок отступил на шаг, держа племянника за плечи, его глаза сияли гордостью и радостью. — Ты вымахал, мышцы нарастил! Калифорнийские гамбургеры и спортзалы сделали свое дело! Чонгук насильственно улыбнулся, похлопав брата по спине. — Соскучился, братан. Очень. Из гостиной, залитой теплым светом ламп, послышался смех. На диване, вплетаясь в друг друга, как две половинки одного целого, сидели Намджун и Сокджин. Их ауры, альфы и омеги, сплетались в гармоничный, нежный дуэт. Рядом, на мягком ковре, сосредоточенно возился с ярким конструктором маленький мальчик. — Смотри, кто вернулся из-за океана, наш заморский гений! — улыбнулся Намджун, его глубокий голос звучал тепло и приветливо. Он поднялся, чтобы обнять Чонгука. — Рад тебя видеть, парень. — Да уж, наконец-то перестанешь маячить на экране в Zoom, — подмигнул Сокджин, тоже обнимая его. Его запах был мягким, как спелый персик, успокаивающим. — Теперь будешь маячить тут. Гораздо приятнее. Чонгук улыбался, стараясь отогнать прочь тень грусти, которая пыталась накрыть его с головой в этой атмосфере семейного уюта. Его взгляд упал на ребенка. Малыш поднял на него большие, темные, любопытные глаза. Очень милый, с пухлыми щечками и серьезным, внимательным взглядом. Он что-то строил из крупных разноцветных блоков, и его маленький язык слегка высовывался от усердия. Чонгук машинально просканировал его запах — легкий, нежный, как у всех щенков-омег, чья природа еще не проявилась: детское молоко, сладкая ваниль и что-то теплое, печеное, словно только что из печенья. Ничего особенного, ничего, что зацепило бы его альфье нутро или вызвало отклик крови. — А это чей… такой серьезный архитектор? — спросил он, стараясь звучать непринужденно, разминая затекшие от перелета плечи. На мгновение в воздухе повисла легкая, едва уловимая пауза. Сокджин первым нашел слова. — А, это наш маленький частый гость, — с легкой, едва уловимой грустью в голосе сказал он, проводя рукой по шелковистым волосам ребенка. — Сын… одного очень хорошего, старого друга. Временами сидит у нас. Это Сонмин. — Привет, Сонмин, — мягко сказал Чонгук, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Что это у тебя такое грандиозное строится? Мальчик внимательно посмотрел на него своими бездонными глазами, потом ткнул пальчиком в свою постройку. — Замок. Для дракона. Он большой, но добрый. — Здорово, — улыбнулся Чонгук, и что-то в сердце дрогнуло от этой детской серьезности. — Уверен, он будет очень доволен. В это время на кухне что-то зашипело, и Юнги испуганно ахнул. — Мои панкейки! Он бросился на кухню, а Хосок закатил глаза с любящей улыбкой. — Каждый раз. Он вечно отвлекается и потом спасает то, что еще можно спасти. Пойдем, поможешь мне накрывать на стол. Расскажешь, как там, в Штатах. За ужином царила теплая, немного шумная атмосфера. Все говорили наперебой, смеялись, вспоминали забавные случаи. Чонгук ловил себя на том, что по-настоящему расслабляется впервые за долгие годы. Он ел идеальные панкейки Юнги, слушал байки Намджуна и поддакивал Сокджину. Сонмин сидел рядом с Сокджином, сосредоточенно уплетая свой ужин, и иногда украдкой поглядывал на Чонгука. И вот, когда смех немного поутих, а вино слегка согрело кровь, Чонгук набрался смелости. Его пальцы сжали стакан с водой так, что кости побелели. Он откашлялся, привлекая внимание. — Ребята… Хосок, — он начал, глядя на брата. — Я… я все это время пытался найти хоть какие-то следы. Вы… вы не знаете, что случилось с Тэхеном? — он выдохнул имя, которое годами носил в себе, как открытую рану. Голос дрогнул, выдавая всю его боль. — Он… он просто перестал отвечать. Вдруг. Как в воду канул. Я писал, звонил — тишина. Письма начали возвращаться. Его номер больше не существовал. Как будто его стерли. Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Быстрый, тревожный взгляд, которым обменялись Хосок и Юнги. Намджун внезапно очень заинтересовался узором на скатерти. Сокджин опустил руку на плечо Сонмина, как будто инстинктивно защищая его. — Тэхен… — Хосок тяжело вздохнул, отложив вилку. Он не смотрел прямо на брата. — Ему было очень тяжело, Гук. После твоего отъезда. Очень. Он… он не сразу, но уехал из Сеула на время. Совсем недавно, пару месяцев назад, вернулся. Живет на другой стороне города. Работает дизайнером-фрилансером, вроде бы вполне успешно. — Почему тяжело? Что случилось? — голос Чонгука дрогнул, в груди заныла старая боль. Его внутренний альфа зарычал, чувствуя сокрытие, ложь. Он видел эту внезапную напряженность. — Он заболел? С ним что-то произошло? Вы должны знать! Вы же друзья! — Гук… — мягко начал Юнги, его омежья натура чувствовала всю боль и смятение Чонгука, как свою. Он протянул руку через стол, коснулся его запястья. — Поверь, мы бы сказали, если бы могли. Это не наша история. Это очень… личное. Для Тэхена. Ему было невыносимо больно. Тебе нужно поговорить с ним самим. Только он может все объяснить. — Но он же не отвечает! — голос Чонгука сорвался, в нем прозвучали отчаяние и гнев. — Как я могу с ним поговорить, если он меня в игнор занес? Вы знаете, где он? Дайте мне его адрес, номер новый! Я должен знать! — Мы дали слово, Гук, — тихо, но твердо сказал Хосок, наконец подняв на него глаза. В них читалась нежность, но и непоколебимая решимость. — Мы обещали не вмешиваться и не передавать его координаты без его разрешения. Он… он очень этого боялся. — Чего боялся? Меня? — Чонгук с трудом сдерживал растущую ярость. Его запах стал резче, гуще, заставив Сонмина притихнуть и прижаться к Сокджину. — Не тебя, — быстро сказал Намджун, выступая голосом разума. — Обстоятельств. Прошлого. Дай ему время, Чонгук. Он вернулся. Возможно, он сейчас просто не готов. Ужин завершился в тягостной, натянутой атмосфере. Радость возвращения была отравлена ядом невысказанной правды. Чонгук помогал мыть посуду, механически вытирая тарелки, в то время как его разум лихорадочно работал. Почему все вели себя так, словно он прокаженный? Почему они защищали Тэхена от него, как от врага? Позже, когда Намджун и Сокджин ушли, забрав сонного Сонмина на руках, Чонгук остался наедине с братом и Юнги. — Я не понимаю, — сказал он тихо, глядя в темное окно, в котором отражался уютный, но теперь казавшийся ему полным секретов мир. — Я любил его. Я до сих пор люблю. И я чувствую, что вы все что-то скрываете. Это из-за моего отца? Он что-то сделал? Хосок тяжело вздохнул, подойдя к нему. — Отец — часть этого, да. Но не вся история. Поверь мне, парень, я бы все отдал, чтобы видеть тебя счастливым. Видеть вас обоих счастливыми. Но некоторые двери должен открыть сам Тэхен. Мы не имеем права. Юнги подошел и молча обнял Чонгука за талию, прижавшись щекой к его спине. Его молчаливое сочувствие было почти болезненным. В ту ночь Чонгук лежал на гостевой кровати и смотрел в потолок. В голове проносились обрывки воспоминаний: смех Тэхена, его слезы в аэропорту в день отъезда, тысячи сообщений, которые внезапно оборвались. И посреди всего этого — серьезное личико маленького Сонмина. Почему-то мысль о нем не давала покоя. Что-то неуловимое, какая-то черта… Он встряхнул головой. Паранойя. Просто ребенок друга. Его друг, его Тэхен, был где-то здесь, в этом же городе. Жил своей жизнью, в которой не было места для Чонгука. И это ранило сильнее, чем любое молчание. Он закрыл глаза, сжав кулаки. Он вернулся. И он не уйдет, пока не узнает правду. Как бы больно она ни была. Неделя, прошедшая после возвращения, превратилась для Чонгука в странный, размытый временной промежуток. Он пытался наладить быт, встречался со старыми друзьями, которые радостно хлопали его по плечу и расспрашивали о «загранке», не подозревая, какая пустота зияет у него внутри. Он отвечал улыбками, кивал, рассказывал забавные байки о Калифорнии, но его мысли были где-то далеко. Он видел Тэхена в каждом темноволосом парне на улице, его сердце сжималось от ложных надежд при каждом звуке смс. Он не мог больше ждать. Молчание брата и Юнги, их уклончивые взгляды сводили его с ума. Его внутренний альфа рвался на свободу, требовал действий, требовал найти свою омегу и либо вернуть его, либо получить окончательный, пусть и смертельный, ответ. Именно Намджун, всегда прагматичный и понимающий тонкие альфьи импульсы лучше других, сжалился над ним. Они сидели в тихом баре, потягивая виски. — Ты сойдешь с ума, если будешь продолжать в том же духе, — сказал Намджун, вращая бокал в руках. — Я вижу, как ты изнутри пожираешь себя. Хосок и Юнги связаны, словом, я — нет. Я видел Тэхена пару недель назад. Он… выглядит иначе. Повзрослевший. Уставший. Чонгук замер, его пальцы вцепились в стекло. — Дай мне адрес, Намджун-хён. Пожалуйста. Я должен попытаться. Намджун тяжело вздохнул, достал телефон и продиктовал заветный адрес. — Но будь осторожен, Чонгук. Подходи с умом. Что-то там серьезно сломалось. Я чувствую это. И вот он стоит под его дверью. Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Дом скромный, но ухоженный, в тихом районе, не похожем на богемные кварталы, где они мечтали жить вместе. Воздух в подъезде был прохладным и пах чужими жизнями — жареной рыбой, стиральным порошком, цветами из-за дверей соседей. Но он ловил носом лишь один, едва уловимый, драгоценный шлейф — ночной фиалки и сладкого, теплого молока. Его Тэхен. Его омега. Где-то здесь, за этой самой дверью. Он долго не решался постучать, просто стоял, прислушиваясь к тишине, пытаясь уловить хоть какой-то звук из-за двери. Может, смех? Шаги? Музыку? Но было тихо. Собрав всю волю в кулак, он поднял руку и постучал. Сначала робко, почти неслышно, потом громче, увереннее. Внутри послышались шаги. Легкие, быстрые. Сердце Чонгука замерло, а потом заколотилось с удвоенной силой. Время замедлилось, растянулось, как резина, и каждый щелчок unlocking замка прозвучал как выстрел. Дверь открылась. И мир перевернулся с ног на голову. Тэхен. Он почти не изменился и изменился до неузнаваемости. Все те же черные, как смоль, волосы, чуть отросшие и беспорядочно падающие на лоб. Те же большие, выразительные глаза, в которых Чонгук когда-то тонул. Но сейчас в них читалась не прежняя беззаботность и озорной огонек, а глубокая, взрослая усталость, выжженная пустота. В уголках глаз затаились тени былой боли, а на лбу — едва заметная морщинка тревоги, которой раньше не было. Он был в простых домашних штанах и слегка помятой футболке, на шее — цепочка с каким-то маленьким кулоном, которого Чонгук не помнил. Он пах все так же — пьянящей, уникальной ночной фиалкой, от которой у Чонгука сразу закружилась голова и сжалось все внутри. Но теперь его аромат был смешан с чем-то новым, глубоким, молочным и уютным, как теплая пеленка, как свежеиспеченное печенье. Запах дома. Запах, который кричал о какой-то другой, незнакомой Чонгуку жизни. Глаза Тэхена расширились от шока, рука непроизвольно сжала дверную ручку так, что костяшки побелели. Он побледнел, и его губы чуть дрогнули. — Чонгук? — это был всего лишь шепот, полный неверия, паники и чего-то еще… горького разочарования. — Это… ты? — Привет, Тэ, — голос Чонгука сорвался, стал хриплым, чужим. Он сделал шаг вперед, инстинктивно желая обнять его, вдохнуть его запах полной грудью, прикоснуться, убедиться, что это не мираж, что он наконец-то здесь. — Да, это я. Я вернулся. Но Тэхен резко отпрянул, как от огня, отшатнувшись вглубь прихожей. Его запах стал резким, горьким, в нем появились нотки страха и тревоги. — Что… что ты здесь делаешь? Как ты меня нашел? — в его голосе звучала чистая, неподдельная паника, почти животный ужас. Он выглядел как загнанный зверь, готовый либо броситься в бой, либо бежать. — Я вернулся. Перевелся на заочное. Тэ… почему? — Чонгук чувствовал, как его собственная уверенность тает под этим испуганным, почти враждебным взглядом. Его альфа заскулил внутри от непонимания. — Почему ты не отвечал? Что случилось? Я сходил с ума! Я думал, с тобой что-то ужасное! Я звонил, писал… Тэхен смотрел на него, и в его глазах читалось неподдельное, оглушающее недоумение, смешанное со старой, застарелой, знакомой Чонгуку болью. Он горько, беззвучно рассмеялся, и это звучало больнее любого крика. — Я не отвечал? — он повторил, и его голос дрогнул. — Это ты прислал мне свое последнее письмо, Чонгук. Очень четкое, очень ясное. Чтобы я отстал. Забыл. Не позорил великого наследника клана Чон. Не пытался «вскарабкаться повыше» с помощью «сомнительных связей». Я хорошо помню каждое слово. Выучил наизусть. Ледяная пустошь разлилась внутри Чонгука. По спине пробежали мурашки. Он качнулся назад, словно от физического удара. — Какое письмо? Я ничего такого не отправлял! Я писал тебе каждый день первые три месяца! Пока мои письма не начали возвращаться обратно с пометкой «адресат выбыл»! Я звонил — твой номер не существовал! Я… я думал, ты умер! — последние слова сорвались с его губ с такой неприкрытой болью, что Тэхен на мгновение замер, и его защитная стена дала маленькую трещину. Теперь недоумение, смешанное с зарождающейся, опасной надеждой, отразилось и на его лице. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, перевести дух, задать вопрос, но в этот самый момент из глубины квартиры, из-за его спины, послышался звонкий, совсем детский голосок: — Папа! Я проснулся! Где ты? Мне приснился плохой дракон! И к Тэхену, обняв его ногу и уткнувшись сонным, раскрасневшимся личиком в его штаны, подбежал тот самый мальчик из дома Хосока — Сонмин. Он был в пижамке с зайчиками, и его темные волосы торчали забавными вихрами. Он что-то бормотал сквозь сон, и Тэхен машинально, почти не глядя, опустил руку, чтобы погладить его взъерошенные волосы, абсолютно автоматическим, привычным жестом. — Тихо, солнышко, все хорошо, дракон уже улетел, — его голос, когда он обратился к ребенку, стал мягким, нежным, убаюкивающим, совершенно не таким, каким он только что говорил с Чонгуком. Чонгук смотрел на эту сцену с щемящим, физическим чувством потери и чужого, недосягаемого счастья. Он видел просто ребенка Тэхена. Ребенка, рожденного, возможно, от другого альфы, пока он горевал на другом конце света. Он даже не догадывался, что смотрит на свое продолжение. Сердце сжалось от ревности, горькой обиды и какой-то странной, необъяснимой нежности к этому малышу, который так доверчиво прижимался к его омеге. Сонмин, успокоенный поглаживаниями, наконец поднял глаза и увидел незнакомца. Он не испугался, а с детским любопытством уставился на Чонгука своими огромными, серьезными глазами. — Папа, а кто это? — он спросил тихо, прижимаясь к ноге Тэхена. Тэхен напрягся, его глаза снова наполнились паникой. Он резко, почти грубо отодвинул ребенка за себя, заслоняя его своим телом от Чонгука. — Никто, Сонми, иди в комнату, поиграй, папа сейчас придет. — Но я хочу посмотреть… — Сонмин, комната! Сейчас же! — голос Тэхена прозвучал резко, почти истерично, и ребенок, надув губки и бросив на отца обиженный взгляд, нехотя поплелся обратно вглубь квартиры. Тэхен повернулся к Чонгуку, и его лицо снова стало каменным, закрытым. — Уходи, Чонгук. Пожалуйста. Просто уходи, — голос его дрожал, в нем слышались слезы и неподдельная мольба. Его рука легла на косяк двери, готовясь захлопнуть ее. — У нас с тобой нечего больше говорить. У меня теперь другая жизнь. Она не включает тебя. — Тэ, подожди… Ребенок… это… — Это не твое дело! — резко оборвал его Тэхен. — Уходи. И не приходи больше. Забудь дорогу сюда. И он захлопнул дверь прямо перед носом у онемевшего альфы. Щелчок замка прозвучал как приговор. Чонгук стоял, прислонившись лбом к прохладной деревянной поверхности, и слушал, как из-за двери доносятся приглушенные всхлипы Тэхена и успокаивающий, встревоженный детский лепет. Пахло едой из соседней квартиры, и этот обыденный, домашний запах резанул по сердцу невыносимой болью. Его мир снова рухнул. Но на этот раз в нем появился новый, необъяснимый укол — острая, ни на чем не основанная тоска по тому самому ребенку и осознание, что он потерял Тэхена навсегда. Он проиграл битву, о которой даже не подозревал. Чонгук не помнил, как добрался до дома отца. Роскошный особняк в элитном районе Сеула, всегда бывший для него символом силы, стабильности и незыблемости, теперь казался ему ледяной, пафосной гробницей, фасадом, скрывающим гнилую суть. Он ворвался внутрь, не обращая внимания на испуганные возгласы служанки и попытку секретаря его остановить. — Господин Чонгук, ваш отец очень занят, у него… — Отвали! — рыкнул Чонгук, его альфья аура, обычно контролируемая, взорвалась волной чистой, неконтролируемой ярости. Секретарь отшатнулся, побледнев. Чонгук распахнул тяжелую дверь кабинета, не постучав. Его отец, могущественный альфа Чон Мёнхо, сидел за массивным дубовым столом, изучая документы. Он поднял глаза, и на его лице на мгновение отразилась искренняя радость, быстро сменившаяся настороженностью и легким раздражением при виде лица сына и его дикого, агрессивного запаха. — Чонгук? Сын? Ты вернулся? Не предупредил. — Он сделал движение, чтобы встать, но замер, оценивая ситуацию. — Что это за тон? И что за дикий вид? Ты забыл, в чьем доме находишься? — Письмо, — выдохнул Чонгук, его собственный запах стал резким, густым, полным неконтролируемой ярости. Альфа в нем рвался на свободу, требовал подчинения, требовал крови. — Ты послал Тэхену письмо от моего имени? Ты посмел?! Ты подделал мою подпись, мой почерк, мои слова?! Лицо отца стало каменным, непроницаемым, маской патриарха клана. Он медленно отложил перо. — Я делал то, что было лучше для нашей семьи. Для твоего будущего. Тот омега… он был помехой. Отвлечением. Якорем на твоей ноге. Ты должен был сосредоточиться на учебе, на карьере, на создании достойной репутации, а не на каком-то эмоциональном… балласте. — У него есть ребенок! — проревел Чонгук, с такой силой ударив кулаком по столу, что задребезжали хрустальные чернильницы и полетели бумаги. — Ты разрушил все! Ты заставил его думать, что я его предал! Ты украл у меня четыре года! Ты украл… — он не смог договорить, схватившись за грудь, пытаясь загнать обратно дикую ярость, рвущуюся наружу. — Ты знал? Ты знал о ребенке? Отец побледнел, атмосфера в комнате стала напряженной до предела. — Репутация! — его голос гремел, пытаясь подавить сына привычным авторитетом. — Я защищал нашу репутацию! Ребенок от какого-то омеги из среднего класса? Безродного мальчишки с большими амбициями? Это испортило бы тебе всю жизнь, всю карьеру! Это был бы позор для всего нашего рода! Я не позволил бы этому недоразумению, этой юношеской ошибке разрушить все, что строило наше поколение! — Репутация? — Чонгук горько, истерически рассмеялся, и в его смехе звучала настоящая боль. — Ты говоришь о репутации? Ты разрушил жизнь человека! Ты сломал его! И ты сломал меня! Только что ты потерял своего сына. Ради своей гнилой, лживой репутации. Я никогда не прощу тебя. Никогда. Ты для меня больше не отец. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что содрогнулись стены, оставив за собой гробовую тишину и разгромленный кабинет. Следующей остановкой был дом Хосока. Он влетел туда, как ураган, его запах был таким диким и опасным, что Юнги, находившийся на кухне, испуганно ахнул. Хосок вышел из гостиной, его лицо было напряженным. Он уже знал. Чонгук подошел к нему вплотную, почти нос к носу, его глаза пылали. — Ты знал? — его голос дребезжал от сдерживаемой ярости и предательской боли. — Ты все знал и не сказал мне? Все эти годы? Ты видел, как я мучаюсь, как я схожу с ума, и молчал?! Ты мой брат! Хосок стоял, опустив голову, его плечи были напряжены. Он не отступал, но и не проявлял агрессии. — Чонгук, успокойся. Давай поговорим как… — О чем нам говорить?! — взревел Чонгук. — О том, как вы с отцом решили поиграть в богов с моей жизнью? О том, что у Тэхена есть сын, а я даже не знал об этом?! Юнги нервно теребил край своего свитера, его нежный запах, сладкий миндаль, пытался успокоить бушующего альфу, обволакивая его мягкими нотами. — Тэхен просил нас молчать, Гук. Умолял. Он был полностью разбит. Он думал, что ты добровольно бросил его, что твои чувства были ложью. Он боялся твоей семьи, боялся, что они навредят его семье. Он был один, напуган и… — Юнги замолчал, и его глаза наполнились слезами. — Мы… мы просто пытались защитить его. Дать ему опору. Мы дали слово. Его боль и его безопасность были для нас важнее твоего неведения. — Его боль? — Чонгук отступил, и ярость в нем начала сменяться леденящим душу отчаянием. — А моя? Вы видели мою боль? Вы думали, мне было легко? Я думал, он мертв! Я думал, он попал в аварию или его убили! Я не мог есть, спать, я чуть не вылетел с учебы! А вы все знали! И молчали! Хосок поднял на него глаза, и в них читалась своя, братская боль. — И что бы ты сделал на моем месте, а? — спросил он тихо. — Нарушил бы клятву, данную другу, который на коленях умолял тебя никому не говорить? Который плакал у меня на плече и говорил, что не переживет, если твоя семья узнает и заберет у него единственное, что у него осталось? Его сына? Я защищал его, Чонгук. Как брат. Как друг. Да, это было ужасное решение. Любой выбор здесь был ужасным. Я выбрал защитить того, кто был слабее и у кого не было никакой защиты. Чонгук рухнул на диван, сжав голову руками. Гнев уходил, сменяясь всепоглощающим, ужасающим чувством вины, стыда и осознания всей глубины трагедии. Он представил Тэхена — одного, беременного, получившего то жестокое письмо. Его сердце сжалось от физической боли. — Боже, что я ему сделал… Кто этот ребенок, Хосок? От кого он? — он умоляюще посмотрел на брата, его голос стал сломанным и тихим. — Я должен знать. Скажи мне правду. Хосок отвел взгляд, смотря в окно на заходящее солнце. — Это… не мне тебе говорить. Это должен сделать Тэхен. Только он. Это его право — рассказать тебе историю своего сына. Нашей истории. — Он меня даже на порог не пустил! — голос Чонгука снова сорвался, в нем зазвучали нотки отчаяния. — Он смотрит на меня, как на чудовище! Он ненавидит меня! — Он не ненавидит тебя, — тихо, но очень четко сказал Юнги, подходя ближе и осторожно садясь рядом на диван. Его омежья натура чувствовала всю боль Чонгука, как свою. — Он боится. Он боится снова поверить и снова получить пощечину. Он боится за сына. Его мир только начал налаживаться. И ему, Гук, ему до сих пор очень и очень больно. Гораздо больнее, чем тебе. Потому что он все это время был один. С ребенком на руках. С разбитым сердцем. Чонгук провел следующие несколько дней в состоянии мрачного, почти животного отчаяния. Он пытался снова связаться с Тэхеном — звонил на новый номер (который ему тайком дал Намджун), писал сообщения, умолял, извинялся, объяснял. Но в ответ была лишь гробовая тишина. Его сообщения оставались непрочитанными, звонки отклонялись. Он часами бродил по городу, заходя в места, которые они когда-то любили посещать вместе. Кафе, где они пили кофе и Тэхен смеялся, размахивая руками, рассказывая очередную нелепую историю. Парк, где они гуляли, держась за руки, строя воздушные замки о будущем, в котором они будут вместе. Каждое место отзывалось в нем острой, свежей болью, как будто рана открывалась заново. Он зашел в их любимое кафе и заказал два капучино, как делал это раньше. Он сидел и смотрел на пустой стул, и ему казалось, что он сходит с ума. Официантка, молодая омега, посмотрела на него с жалостью. Однажды вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые и золотые тона, он случайно увидел их. Он шел по парку, и его взгляд зацепился за две знакомые фигуры на детской площадке. Тэхен качал на качелях Сонмина. Мальчик что-то оживленно рассказывал, подпрыгивая на месте, а Тэхен слушал его, и на его лице светилась уставшая, но самая настоящая, беззащитная улыбка. Та улыбка, которую Чонгук любил больше всего на свете. Сердце Чонгука сжалось от странной, непонятной боли. В этом смехе, в этом счастливом, озаренном закатом личике было что-то до боли знакомое. Что-то, что заставляло его альфовскую сущность тревожно волноваться, ныть и тянуться к ним, но он снова не мог понять — что именно. Это было похоже на то, как будто он смотрел на старую фотографию самого себя, но не мог ее вспомнить. Он видел, как Тэхен наклонился, чтобы поправить сбившийся шарфик на шее у ребенка, и его движение было наполнено такой бесконечной нежностью и любовью, что Чонгуку стало физически больно. Он представил, что мог бы быть частью этой картины. Что это мог быть его ребенок, их с Тэхеном ребенок. Что он мог бы стоять с другой стороны качелей, подталкивать сына, ловить его взгляд и обмениваться с Тэхеном счастливыми, понимающими улыбками. Но горькая реальность напоминала ему: Тэхен двинулся дальше. У него была новая жизнь, и Чонгук в ней был лишним, нежеланным напоминанием о прошлой боли. Сонмин что-то крикнул, спрыгнул с качелей и побежал к песочнице. Тэхен потянулся за ним, его смех прозвучал ясно и звонко, и этот звук пронзил Чонгука, как нож. Он не стал их беспокоить. Не смог. Просто стоял в тени высоких кедров, сжав кулаки в карманах куртки, и смотрел, как они удаляются, смешиваясь с вечерней толпой, чувствуя, как внутри него растет черная, ледяная пустота, которую уже, казалось, ничто не могло заполнить. Он потерял их. Окончательно и бесповоротно. Прошла неделя с момента возвращения Чонгука — семь дней, растянувшихся в бесконечную череду тоски, гнева и беспомощности. Он сидел в своей временной квартире, пытаясь сосредоточиться на учебных материалах, но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в знакомые черные глаза Тэхена и серьезное личико его сына. По стенам ползли тени, и каждая из них шептала ему о потерянном времени, о предательстве, о ребенке, который мог бы быть его. Он в ярости швырнул учебник через всю комнату. Тот с глухим стуком ударился о стену и упал на пол. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Он схватился за волосы, сдерживая рык. Его альфа бушевал внутри, требуя действия, требуя найти своего омегу и силой заставить его говорить, но страх причинить Тэхену еще большую боль удерживал его. Внезапно зазвонил телефон. На экране — Хосок. Чонгук чуть не отшвырнул аппарат, решив, что брат опять звонит уговаривать его «дать время» и «быть помягче». Но что-то в настойчивости звонка заставило его поднять трубку. — Гук? — голос Хосока звучал сдавленно, панически, совсем не так, как обычно. В нем слышалась настоящая, неподдельная тревога. — Ты сидишь? Тэхену только что позвонили… С Сонмином что-то не так. Очень высокая температура, судороги… Их только что на скорой повезли в детское отделение "Сеульского Национального". Мир сузился до размеров телефонной трубки. Сердце Чонгука упало где-то в районе желудка, а потом рвануло в горло, заставляя его задыхаться. Он не знал этого ребенка, не был с ним связан, но мысль о том, что сыну Тэхена угрожает опасность, вызвала в нем немой, животный ужас и необъяснимый, всепоглощающий прилив страха и яростного желания защитить. Это был не просто ребенок Тэхена. Это было что-то большее, глубокое, primal. — Я еду, — коротко, сипло бросил он, уже хватая ключи и куртку. — Какой этаж? Реанимация? — Детская палата интенсивной терапии, третий этаж. Я и Юнги уже выезжаем. Чонгук мчался на такси, давая водителю сумасшедшие чаевые, лишь бы тот ехал быстрее, нарушая все правила. Он не думал ни о чем, кроме двух лиц — бледного, испуганного лица Тэхена и маленького, раскрасневшегося от жара личика Сонмина. Его руки дрожали. Больница. Стерильный, леденящий душу запах антисептика смешивался с кисловатым запахом страха, болезней и отчаяния. Белые стены, яркий свет, суета медперсонала — все это сливалось в какофонию кошмара. Он сразу увидел его. Тэхен метался по коридору у дверей ПИТа, его лицо было мокрым от слез, волосы всклокочены. Он выглядел таким маленьким и беззащитным в своем простом худи и растерянных взглядах, которые он бросал на каждую открывающуюся дверь. Его запах, обычно такой прекрасный и умиротворяющий, теперь был горьким, пронзительным от отчаяния и ужаса, в нем чувствовались нотки больного ребенка — это было невыносимо. Увидев Чонгука, он сначала отпрянул, инстинктивно, но в его глазах уже не было злости или неприязни — только всепоглощающий, детский страх, ищущий спасения, опоры, любой соломинки. — Чонгук… — он просто прошептал его имя, и в этом звуке было столько беспомощности, что у того сжалось все внутри. — Я здесь, — сказал Чонгук, подходя ближе, но не решаясь прикоснуться. — Что случилось? Как он? — Он… он просто играл, все было хорошо, — рыдая, выдохнул Тэхен, его руки дрожали, он бессознательно тер ладонь о ладонь. — С утра был вялый, но я думал, просто не выспался… А потом… потом у него затряслась подбородка, и он упал… Говорят, двусторонняя пневмония, молниеносное развитие, осложнения на нервную систему… из-за его уникальной биологии омеги… они не знают, как… не могут подобрать препараты… В этот момент дверь в отделение открылась, и вышел врач. Мужчина лет пятидесяти, с усталым, серьезным лицом и умными глазами за очками. — Господин Ким? — он обратился к Тэхену. Тот кивнул, замирая, словно боясь услышать следующую фразу. — Состояние вашего сына временно стабилизировали, но это ненадолго. Мы боролись с судорогами. У него редкая генетическая особенность, осложняющая стандартное лечение. — Врач помолчал, выбирая слова. — Его метаболизм омеги… он нестабилен и непредсказуемо реагирует на стандартные протоколы. Нам критически, жизненно необходима информация о второй биологической линии — об его альфа-отце. Без точных данных о его генетике, группе крови, наследственных особенностях мы не можем предсказать реакцию на сильнодействующие препараты и подобрать корректную, безопасную дозировку. Это вопрос часов. Возможно, минут. Без этого мы действуем вслепую и рискуем его жизнью. Тэхен замер, глядя на Чонгука широко раскрытыми, полными слез глазами, в которых читался ужас и последняя, мучительная надежда. Казалось, внутри него происходит борьба — года страха, боли, недоверия против инстинкта спасти ребенка, против голоса, который кричал, что только этот человек может помочь. Наконец, его внутренняя крепость рухнула. Он схватил руку Чонгука, впиваясь в нее пальцами так, что стало больно, ища в этом прикосновении опору, anchor в реальности. — Скажи им… — его голос сорвался, стал хриплым, почти беззвучным, полным мольбы и отчаяния. — Скажи им, что ты его отец. Его уникальная генетика… она от тебя. От твоего клана. Пожалуйста, Чонгук, — его голос превратился в шепот, — спаси нашего сына. — Только сейчас, перед лицом смерти, правда вырвалась наружу, сметая все барьеры и защиты. Удар был настолько физическим, что Чонгук отшатнулся, мир поплыл перед глазами, зазвенело в ушах. Он схватился за стену для опоры, чтобы не рухнуть. Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках. — Что?.. Сонмин… он мой? — он прошептал, не веря своим ушам. Никакие догадки, никакие смутные чувства не подготовили его к этому оглушительному удару правды. Его сын. Его плоть и кровь. Он все это время был так близко. И он умирал. Слезы текли по лицу Тэхена ручьями, он мог только молча, судорожно кивать, сжимая его руку так, что кости хрустели. — Прости… Прости, что не сказал… Я так боялся… — он рыдал, его тело тряслось. — Боялся, что ты отвернешься… что твоя семья заберет его у меня… что ты не захочешь его… Боже, прости меня… Больше не было времени на вопросы, на выяснение отношений, на гнев или упреки. Жизнь его сына — его сына! — висела на волоске. Чонгук выпрямился. Его альфья аура, обычно такая буйная и необузданная, теперь сконцентрировалась, стала твердой, как алмаз, холодной, решительной и абсолютно сфокусированной. Он шагнул к врачу, его голос зазвучал низко, властно, не допуская возражений. Он был альфой клана Чон, и он требовал действий. — Я его отец. Чон Чонгук. — он говорил четко, глядя врачу прямо в глаза. — Вот моя медицинская карта, полная история болезней семьи, все, что угодно. Спасите моего сына. Я не позволю ему умереть. Вы понимаете? Я не позволю. Врач, под впечатлением от этой внезапной трансформации, лишь кивнул и быстро повел его в сторону процедурного кабинета для забора крови и срочного анализа. В следующие несколько часов они молча сидели рядом в пустой, безликой, выцветшей семейной комнате. Чонгук беззвучно молился всем богам, которых знал, все еще переваривая шокирующую правду. Его сын. Его и Тэхена. Он смотрел на Тэхена, сгорбившегося, съежившегося в пластиковом кресле, сжавшего в руках его, Чонгука, пальто, как единственную ниточку, связывающую его с реальностью, и его переполняла дикая, бессильная ярость — на отца, на обстоятельства, на себя самого — и бесконечная, всепоглощающая жалость и благодарность к этому человеку, который прошел через ад один и подарил ему самое большое чудо. Он осторожно, давая ему возможность отстраниться, положил руку ему на плечо. Тэхен вздрогнул, но не оттолкнул его. Наоборот, он обхватил его руку своими холодными пальцами и прижался к ней щекой. — Он сильный, — прошептал Тэхен, глядя в пустоту. — Он всегда был сильным малышом. Родился раньше срока, такой маленький… но такой боец. Он должен справиться. Должен. — Он справится, — голос Чонгука звучал хрипло, но уверенно. — Потому что он наш. И потому что я сейчас здесь. И я никуда не уйду. Когда самый страшный кризис миновал, и главный врач вышел к ним, чтобы сообщить, что Сонмин стабилен, опасность миновала, подобран эффективный антибиотик на основе полученных данных, и теперь мальчик просто спит, напряжение наконец спало. Тэхен обмяк и разрыдался — на этот раз это были слезы облегчения, счастья и огромной, неподъемной усталости. Чонгук осторожно, почти с благоговением, обнял его за плечи. На этот раз Тэхен не сопротивлялся. Он развернулся и уткнулся лицом в его шею, ища утешения и защиты в знакомом, хоть и забытом за четыре года, запахе клубники и свежего снега — запахе своего альфы. Они стояли так, сплетясь воедино, два сломленных, но выстоявших шторма человека. — Прости, — снова и снова прошептал Тэхен. — Прости, что не сказал сразу. Я был глуп и напуган… Я украл у тебя эти годы… — Прости меня, — голос Чонгука сорвался. Он отстранился и посмотрел Тэхену прямо в глаза, ведя большим пальцем по его мокрой, исхудавшей щеке. — Я должен был найти способ, должен был почувствовать, что что-то не так. Я никогда, слышишь, никогда не бросил бы тебя. Никогда. Я люблю тебя, Ким Тэхен. Все эти годы я любил только тебя. И я буду любить нашего сына больше жизни. Больше себя. Позволь мне быть с вами. Позволь мне все исправить. Тэхен медленно, с трудом, сквозь слезы кивнул, и на его заплаканном, исстрадавшемся лице появилась слабая, уставшая, но самая искренняя и светлая улыбка за все эти долгие четыре года. — Он омега, как и я. Сильный, как ты. И у него твои глаза, Чонгук-а, — он прошептал. — Твои самые что ни на есть, самые упрямые и самые добрые глаза. Я всегда в них тонул. И он… он очень похож на тебя характером. Чонгук притянул его к себе и поцеловал в лоб. Это был поцелуй, полный обещания, клятвы, прощения и надежды. Клятвы, которую он намерен был сдержать, чего бы это ни стоило. Дверь в его прошлое захлопнулась, но теперь перед ним открывалась дверь в будущее. Их будущее. Через несколько дней, наполненных тревожным ожиданием и бесконечными медицинскими процедурами, Сонмина наконец выписали. Он был еще слаб, бледен и удивительно тих, но опасность миновала. Теперь они были в квартире Тэхена — он, Чонгук и их сын. Воздух, который раньше пах лишь одиночеством и тоской, теперь был наполнен новыми, смешанными запахами — ванилью малыша-омеги, фиалкой Тэхена и клубникой со свежим снегом Чонгука. Они не просто смешивались; они сплетались в единую, неразрывную симфонию, создавая невероятно уютную, семейную ауру, которую Чонгук ощущал каждой клеткой своего тела. Первые часы были наполнены почти церемониальной осторожностью. Чонгук боялся сделать лишнее движение, сказать лишнее слово, чтобы не спугнуть это хрупкое, новообретенное счастье. Он помогал Тэхену разбирать вещи, принесенные из больницы, его взгляд постоянно возвращался к маленькой фигурке, лежащей на диване под горой одеял. Сонмин, еще слабый, но уже любопытный, сидел, прислонившись к подушкам, и внимательно, не отрываясь, разглядывал Чонгука своими огромными, серьезными глазами — точь-в-точь глазами отца. В его молчаливом изучении читался не страх, а глубокая, сосредоточенная мысль. Тэхен, нервно перебирая край свитера, налил всем чай. Его движения были резковаты, он все еще не мог до конца поверить в происходящее. — Он просто… присматривается к тебе, — тихо сказал он, подавая Чонгуку чашку. — Он всегда так делает с новыми людьми. Долго изучает. — Это правильно, — так же тихо ответил Чонгук, принимая чашку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, и по телу Тэхена пробежала легкая дрожь. — Надо знать, с кем имеешь дело. Наконец, Сонмин нарушил тишину своим чистым, еще слабым голоском: — Значит, ты мой отец? Настоящий, живой отец? — спросил он, и его вопрос был полон детского любопытства и недетской серьезности. Чонгук отставил чашку и медленно подошел к дивану, садясь на край, чтобы не напугать ребенка. — Да, солнышко мое, — голос его дрогнул от переполнявшей его нежности и гордости. Он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент. — Я твой папа. И я очень, очень сильно скучал по тебе все эти годы. Очень сильно. Сонмин кивнул, словно это было вполне ожидаемо и логично. — Папа тоже скучал, — уверенно сообщил он, играя краем одеяла. — Он иногда плакал ночью, глядя на твои старые фотографии на телефоне. Я видел. Я ему носовой платок носил. Тэхен покраснел, смущенно опустив взгляд и делая вид, что очень занят расстановкой чашек на подносе. По его щекам пробежал румянец. — Сонми-а, не надо выдумывать, — пробормотал он, но было ясно, что мальчик не выдумывал. Чонгук почувствовал, как по его горлу подкатил ком. Он поймал руку Тэхена и сжал в своей, крепко, с обещанием никогда больше не отпускать. — Теперь я здесь, чтобы вытирать слезы и приносить платки. Обоим вам, — он сказал это мягко, глядя Тэхену в глаза. Позже, уложив Сонмина спать (это был целый ритуал, в котором Чонгук с забавной серьезностью помогал читать сказку и поправлял одеяло), они остались на кухне. Запах заваренного травяного чая смешивался с их ароматами. Воздух сгустился, наполнившись невысказанными словами, давно забытым влечением и электрическим напряжением, витавшим между ними все эти дни. Стеклянная стена, что стояла между ними, треснула в больнице, но теперь ее предстояло разбить окончательно. — Тэ… — начал Чонгук, его запах стал гуще, слаще, интенсивнее, призывнее для омеги. Он подошел ближе, остановившись в шаге от него. — Эти четыре года… я не жил. Я существовал. Я умирал без тебя каждый день. Моя альфа сходила с ума без твоего запаха, без твоего прикосновения. Она не понимала, почему ее вторая половина исчезла. Тэхен посмотрел на него, и в его глазах читалось то же желание, та же тоска, та же потребность в воссоединении. Его собственный дух ответил — стал пьяняще сладким, цветочным, приглашающим. Он медленно поднял руку и коснулся кончиками пальцев щеки Чонгука, как бы проверяя, реальный ли он. — Я тоже. Каждую ночь, — его голос был тихим, хрипловатым от сдерживаемых эмоций. — Моя кожа помнила твои прикосновения. Я просыпался от ощущения, что ты где-то рядом, и тянулся рукой… но место было холодным. Я помню… я помню, каково это — быть с тобой. Чувствовать тебя внутри. Слышать твое сердцебиение под ухом. Их физическое влечение было все еще очевидным, животным, неутоленным, усиленным годами разлуки. Это было все, что нужно было Чонгуку. Он закрыл расстояние между ними и прижал Тэхена к стене, не грубо, но властно, захватив его губы в жадном, властном, голодном поцелуе. Это был не нежный поцелуй воссоединения, а поцелуй голодного, изголодавшегося альфы, который спустя годы лишений получил наконец доступ к своему омеге. К своему дому. К своей судьбе. В этом поцелее была вся боль, вся ярость, все отчаяние и вся надежда. — Я так по тебе скучал, черт возьми, — прошептал он, отрываясь, чтобы поцеловать его шею, основание уха, вдохнуть его аромат полной грудью, оставляя на коже следы своих зубов, не помечая. — Каждую ночь я представлял себе это. Только тебя. Тэхен ответил ему с такой же страстью, впиваясь пальцами в его волосы, прижимаясь к нему всем телом, ощущая, как дрожит под его ладонями мощное тело альфы. Его собственный запах стал пьяняще сладким, манящим, подчиняющим. — Докажи, — прошептал он ему в губы, его дыхание сбилось. — Докажи, что ты мой. Что ты вернулся навсегда. Что это не сон. Сцена должна быть чувственной, полной тактильных ощущений и эмоций, воссоединения не только тел, но и душ. --- Они не сразу добрались до спальни. Одежда слетела с них по дороге, их рты не разрывали контакта. Они спотыкались о мебель, и тихий смех Тэхена смешивался с низким рычанием Чонгука. Это было падение в бездну, в водоворот страсти, которую так долго сдерживали. Чонгук прижал Тэхена к кровати, его руки скользили по знакомому, и в то же время новому телу, изучая каждую выпуклость, каждую впадину, появившуюся за годы разлуки. Он ощущал ладонью шрам от кесарева сечения — вечный след их сына, их любви, их разлуки — и его губы нежно, с бесконечным благоговением коснулись его. — Ты стал еще прекраснее, — прошептал он, опускаясь на колени между его ног, целуя внутреннюю поверхность бедер, чувствуя, как тело омеги трепещет под его прикосновениями. — Ты выносил нашего ребенка. Ты родил его. Ты растил его один. Ты подарил мне сына. Ты самый сильный и самый прекрасный человек, которого я знаю. Его язык нашел рубец на шее Тэхена — место временной метки, которую они когда-то, в пылу юношеской страсти, дали друг другу. Он не был постоянным, как настоящая связь, но он был их клятвой, их детским обещанием вечной любви. От прикосновения языка Тэхен вздрогнул всем телом и громко, сдавленно застонал, выгибаясь. — Чонгук… там… пожалуйста, я нуждаюсь в тебе… сейчас… Чонгук не заставил себя ждать. Он вошел в него одним резким, точным движением, заставив Тэхена вскрикнуть от переполняющих чувств — боли, удовольствия, полного, абсолютного обладания и, наконец, чувства завершенности. Это было грубо, властно, по-звериному, но именно так им и нужно было сейчас — почувствовать друг друга без границ, без лжи, только правда кожи, пота, стонов и слез. — Мой, — рычал Чонгук, двигаясь в нем, чувствуя, как тело омеги отзывается на каждое движение, как оно принимает его, помнит его. — Ты всегда был моим, и всегда будешь. Моя омега. Мой Тэхен. Мой дом. — Твой, — задыхаясь, отвечал Тэхен, обвивая ногами его спину, впиваясь ногтями в его плечи, стараясь притянуть его еще ближе, стать с ним одним целым. — Только твой, альфа. Всегда. Чонгук-а… мой Чонгук-а… Они достигли пика вместе, их крики смешались в единое целое, их духи взорвались яркой, ослепительной вспышкой, заполнив комнату, пометив ее как свою территорию, свою берлогу. Чонгук впился зубами в то самое место на шее Тэхена, не помечая его навсегда — это был шаг на будущее. Тэхен ответил ему тем же, укусив его за плечо, оставляя свой след, свою печать, свое «я здесь, я с тобой». Позже они лежали, переплетенные, прислушиваясь к ровному дыханию друг друга и тихому, умиротворенному посапыванию их сына в соседней комнате. Рука Чонгука лежала на животе Тэхена, как бы защищая то, что когда-то было их самым большим секретом, а теперь стало самым большим счастьем. — Я никуда не уйду, — пообещал Чонгук, целуя влажные от слез и пота волосы Тэхена. — Никогда. Я буду здесь каждое утро, когда ты проснешься, и каждую ночь, когда ты заснешь. Я буду ходить с Сонмином в парк и буду учить его драконов быть добрее. Тэхен рассмеялся, тихо, счастливо, и этот звук был лучше любой музыки. — Он уже, кажется, сам их учит. Но ему нужен будет хороший учитель по фехтованию. Для защиты от плохих драконов. — Это я могу, — улыбнулся Чонгук. — И плаванию научу. И на велосипеде кататься. И… всему. Он замолчал, вдруг осознав весь масштаб того, что он обрел и что чуть не потерял навсегда. — Я знаю, — прошептал Тэхен, наконец-то обретая тот самый покой и чувство безопасности, которого был лишен все эти долгие четыре года. Он обнял его крепче, прижимаясь к его теплому, твердому телу. — Добро пожаловать домой, альфа. Прошло шесть месяцев. Не полгода по календарю, а целая жизнь, прожитая заново. Чонгук официально переехал к Тэхену и Сонмину. Его немногочисленные вещи заняли место в шкафу рядом с их вещами, его зубная щетка стояла в стакане рядом с двумя другими. Квартира, которая когда-то была тихим убежищем от мира для Тэхена, теперь гудела от жизни, смеха и иногда — громких споров о том, кто последний брал пульт от телевизора. Его отец, Чон Мёнхо, пытался наладить контакт. Сначала это были холодные, официальные письма, затем — дорогие, безличные подарки для внука: огромные механизированные драконы, интерактивные карты мира, костюмчики от кутюр, в которых Сонмин выглядел бы как маленький принц, но в которых было невозможно бегать и играть. Чонгук держал его на расстоянии, позволяя видеться с Сонмином только под своим строгим, неусыпным присмотром, в нейтральной территории — том же парке или в кафе. Однажды такая встреча все же состоялась. Старый альфа, обычно такой непробиваемый, выглядел неловко и растерянно перед своим серьезным внуком. Сонмин, держась за руку отца, внимательно разглядывал деда. — Ты обидел моего папу? — вдруг прямо спросил он, глядя на Мёнхо своими большими, чистыми глазами. Тот смутился, кашлянул. — Я… я совершил очень большую ошибку, мальчик. — Мой папа говорит, что если честно попросить прощения и очень стараться исправиться, то можно простить, — философски изрек Сонмин. — Но нужно давать время. И приносить не драконов, а клубнику. Папа любит клубнику. В тот день Чонгук впервые увидел на лице своего отца не гордыню и гнев, а что-то похожее на раскаяние и горькую усталость. Он молча кивнул сыну и купил по дороге домой две корзины самой лучшей клубники. А потом наступил тот самый вечер. Они устроили маленький, импровизированный пикник на балконе — он, Тэхен и Сонмин. Зажигали бумажные фонарики, ели ту самую клубнику со взбитыми сливками, и Сонмин, перепачкавшийся до ушей, с восторгом рассказывал о том, как сегодня на площади он победил «страшного дракона-горку». В небе висела полная, огромная, почти нереальная луна, заливая все вокруг серебристым, мистическим светом. Она освещала смеющиеся лица, отражалась в счастливых глазах. — Папа? — серьезно сказал Сонмин, отложив в сторону пустую тарелку и показывая на луну пухлым, липким от клубники пальчиком. — Отец вернулся, когда луна была такой же большой и круглой? Чонгук улыбнулся, сердце его переполнилось такой любовью, такой нежностью и глубочайшей благодарностью, что, казалось, вот-вот разорвется. Он обнял их обоих — своего омегу и их лунного ребенка — и притянул к себе, чувствуя их тепло, их запахи, их доверчивые прикосновения. — Нет, солнышко мое, — тихо сказал он, целуя висок Тэхена, а затем макушку сына. — Я вернулся, когда нашел свое собственное солнце. — он посмотрел на Тэхена, и в его глазах читалась вся вселенная, которую они построили вопреки всему: предательству, лжи, боли. — И свою луну. — он поцеловал Сонмина в макушку. — Самую прекрасную луну на свете. — Я не луна, я Сонмин! — рассмеялся мальчик, и его смех прозвенел в тихом вечернем воздухе, как самый чистый колокольчик. — Конечно, ты Сонмин, — улыбнулся Тэхен, обнимая их обоих за талии и прижимаясь к плечу Чонгука. — Но для нас ты всегда будешь нашим маленьким лунным ребенком. Ты появился в самое темное время и светил нам, как луна, чтобы мы не заблудились и нашли дорогу друг кдругу. — О, — прошептал Сонмин, впечатленный этой идеей. — Тогда я буду светить вам всегда. Даже днем. Тихо-тихо, чтобы никто не заметил. Чонгук рассмеялся, и его смех смешался со смехом Тэхена. Они сидели так, сплетясь втроем в один теплый, счастливый комок, под светом огромной луны. Где-то внизу шумел город, гудели машины, жили своей жизнью люди. Но здесь, на этом маленьком балконе, был целый мир. Их мир. — Знаешь, — тихо сказал Тэхен, глядя на луну, — я иногда благодарю все эти плохие дни. Потому что без них мы бы не знали, какое это счастье — просто сидеть вот так втроем. Без них мы бы, может быть, и не поняли, как сильно мы нужны друг другу. Чонгук молча сжал его руку. Он понимал каждое слово. Боль больше не была врагом; она стала учителем, который научил их ценить каждый мирный миг, каждую совместную улыбку, каждую «битву» с драконами на детской площадке. — Папа, отец, — Сонмин зевнул и уютно устроился у них на коленях, его глазки начали слипаться. — А когда я вырасту большим-пребольшим, как вы, мы тоже будем всегда вместе? И вы будете приносить мне клубнику? — Мы будем вместе всегда, — твердо сказал Чонгук, накрывая его своим пиджаком. — Даже когда ты вырастешь и у тебя будет своя стая драконов. Мы всегда будем твоей семьей. — Обещаете? — прошептал Сонмин, уже почти во сне. — Обещаем, — в унисон ответили Чонгук и Тэхен. Они прошли через разлуку, предательство и боль, но нашли дорогу друг к другу. Не вопреки, а благодаря. И теперь их связь, их нерушимая, сияющая семья была ярче любой луны в ночи, освещая путь домой всем, кто потерялся и ищет свой свет. Они были больше, чем просто альфа, омега и их ребенок. Они были целой вселенной. И их история только начиналась.