🕯 Тройной Контакт (в стихах)

Лорд Пилот вскочил — в крови его огонь, как ртуть в огне, «Выкатывайте щиты!» — рявкнул он, — «вперед же, к бою, ко мне!» «Безумие!» — отмерил тихо Исповедник, профессиональный, сух, Пилот стукнул кулаком — звон раздался, как удар в купол дух. «Мы погубим всех!» — с жаром воскликнул он, и кровь к губам пришла, В глазах — паника, страх и ранний гнев, что в ночь стремглав пошла. «Они слабее», — Эйкон речью ровной молвит, — «пусть нас убьют они, Пусть туннель наш пройдут, разрушив Гюйгенс — и что же? Что с того они?» Мастер кивнул, и взгляд его искал в Ксенопсихолога след, «Они не истребят людей, не в силах рухнуть весь наш свет, Если только ум их не выше тех очертаний — прост и глуп, Их средний ум чуть ниже нас; возможно, таков их куп.» «Но щиты не врубаем, — сказал Эйкон, — шанс на мир храня, Мы оставим путь для диалога, не станем первыми держа стяг.» «Мир?» — Леди Сенсор голос тих, как шепот в день весенний ясный. «Ты хочешь мира с теми, кто ест детей?» — спросил круг, и взгляд опасный. «А дети их? — воскликнул Пилот, — что о них сказать нам надо? Ты не можешь навязать нам нормы, что зыбки, словно бледный град!» Мастер молвил, помедлив, что нельзя навязывать закон, Но ладонь Леди Сенсор — щипок, пощёчина, как громовой звон. Исповедник в мантии серебристой мрачно твердит: «Нет насилию, Аргумент, а не меч — вот свет, что отличит правду от крамолы.» Леди сенсор голову кивнула, но в глазах — упрямый блеск, «Мы должны остановить это, мы не можем видеть детский стон в ночной». Ксенопсихолог встал, и голос её дрожал, но мудр он был: «Дети их не хотят смерти — бегут, просят света в полутьме. Они — незрелы, они играют, пробуют мир, но в плену судьбы, Эволюция сгладит тех, кто желает смерти, — природа бы смыла их. Но мы смотрим в лица тех малышей — и видим наших дитят, И если б они были наши, позволить смерть — казнь без правд...» «Если бы человеческие, — шепнула Леди Сенсор в сумрак, — встать?» «Никакой разницы», — Пилот промолвил, — «мы бы встали и не раздумать». И тотчас решил он: «Мы спасём их. Уничтожим их корабль, Вернёмся, соберём войска — и в туннелях их кровавых выбьем гнездо». Эйкон взгляд опустил, дыханье в руку стиснул он в стылой ночи, «Нет», — прошептал он — «нет стрелять. Мы не начнём кровавой войны». «Они убивают больше детей, — Пилот снова — голос сталь», «Их гибель — цена, но сколько детей спасём мы, встал бы тот кал?» «И что будет, — спросил Мастер, — когда в дети вырастут, сын за сыном? Искупление ли в истребленье их? Разве в этом свет и смысл человеков?» «Мы могли бы генную нить модифицировать, — произнёс кто-то смутно, — Чтоб рожали по одному, чтоб ритуал исчез, и мир свой был другой». «Нет», — крикнула Ксенопсихолог — «они возненавидят себя за утрату, Станут чудовищами в собственных глазах; милосердней их убить, молвят старцы». «Стоп!» — Эйкон словно гром, его слово — сталь и суть, — «не стреляйте вы! Они не выставили щиты; их уязвимость — акт доверия к нам». «Они знали, что бесполезно, — лай промчал Пилот, — слаб их защита». «Они не стреляли», — Эйкон глядя в пламя, — «даже узнав, что мы не едим детей». Он отказывается быть палачом, отказывается посягать рукою, Что пролила бы кровь в ответ, и теребит в душе кошмары большие. «По-твоему невинны? — Сенсор, — а если бы человеческих детей они взяли?» Эйкон молчит, в груди его буря, он видит симуляцию — и та горит. Экран — осколки новой звезды, пламенеющий икосаэдр, Он чувствует себя уставшим, но решение — стезя и честь. Вдруг в рубке стихли все — как будто сам космос притих и ждал, И каждый стал судьёй и судимым в раздумье лукавом. Их выбор — мост над бездной, где каждый шаг — взрыв и свет, Армия иль диалог, уничтожить кровь или памятник миру сложить. Кто сможет в сердце вынести груз судеб чужих и наших детей? Кто скажет: «Да, я убью, чтоб спасти», и кто решит: «Нет, я жить не дам в лжи»? Так спор тек, как река, и мысль одна сверлила тьму: Любая битва — ведь результат, любой мир — цена и суть. Эйкон стоял, вглядевшись в огонь, и в груди его слово тихо пелось: «Мы не начнём огня — пусть выбор этот станет нашей сверленой верой». И в тишине, где каждый вздох — как приговор и как надежда, Они ждали утренней зари, где правду обнажит рассвет. Но ответ не прост: спасать ли ценой гибели множества, Или молчать — равнозначно позволить детской крови шуршать в веках? Так ночь над ними легла, и рубка стала весомой тишиной, В которой каждый выбор — скульптура, что бьёт по сердцу глухо звон. И Эйкон смотрел на пламя, зная: в руках его — н е просто свет, А судьба чужих детей, и людям — быть ли судью или спасителем в этот час. Если б пытался я обмануть в игре доверья — Судьба мне шепчет: предателя ждёт большая награда. Но если оба предадут, то оба в убытке, в жернове, Иль жить ли в мире предательства — вот дилеммы суть святая. Вопрос простой: сотрудничать ли ради общего лика, Или предать — и взять сундук, полный мимолётных благ? Когда оба мыслят так, что выгода — личная кобыла, То мир сотрудничества гаснет, сменяясь рёвом страж. Лорд Пилот вскричал, но звенела мысль: «А как быть мы?» И в воздухе воссел спор о платёжной матрице судеб. «Они знают, — молвит Эйкон, — что не смогут сокрушить нас, Но мы можем их — и потому выбор их полон тревог». «Правильно им — не стрелять и дождаться, затем убежать, — Или стрелять и рыдать, надеясь, что мы не придём опять… На их весах — судьба племени, и наш корабль — один лишь факт, Но они молчали. И это молчанье — знак, как старый камень прочь». Ксенопсихолог мягко: «Они будут ждать, пока мы — отклоненье, Пока не станем мы угрозой их чести, — тогда будет бой». «Не так уж сильна та чести нить, — сказал Эйкон, — не досягаема, Они жили в мире века — и мир тот мы не вправе разрушить с лихой рукой». Лорд Пилот тяжко вздохнул, и голос в нём горел, как сталь: «Я соберу союзников, режу путь, и в бой поведу отряд; За детей — я стану палачом или ктитором зари, — Если вы встанете поперёк, то мне придётся вас сломать?» — сказал бравый адмирал. «Что вы с детьми сделаете?» — спросил Мастер, бледен и тих. «Мы модифицируем гены, чтобы ритуал погиб как сон, Или устроим геноцид, чтобы раз и навсегда срубить корень реликвий — Но чем платить? Какая жизнь после? С кем остаться на троне?» Инженер вступил, слова его — механика и сталь, Он рассказал, что детский кристалл мозговой прочен, как гранит: Процесс этот длится месяц, и боль — как нож, и сенсорная адская даль, И мозг медленно гаснет в темнице, где свет — лишь тлеющий обрыв бит. Леди Сенсор рвала мир на части — тошнота — и кто стоял рядом — Ксенопсихолог, и Мастер — все тошнотой смяты, лица бледней. «Если общество позволит — я уйду, — сказал Пилот, — в поход, Я соберу армию и в туннели их брошу громы корней». Исповедник в мантии сказал: «Я не дозволю крестовый строй, Вы в гневе необдуманном предлагаете суд над народом целым. Нужно продумать цель и методы, не гневом управлять душой, И помнить: любое решение растопчет нас, как шаг на стекло хрупкий, делим». Пилот застыл. В голосе его трещина: «Что вы предлагаете? Какую меру, как закон? Как избежать кровавых ночей?» «Сядьте и думайте, — молвил он, — ещё раз взвесьте весь план, Не делите людей на партии в час, когда ночь до дна» — он молвил, строго и сурово. «Некоторые правила — незыблемы, будь на кону любой род, Нам надо обсуждать, что значит праведность и долг, Не предлагайте сразу копьё и меч — сначала разум и голод, И лишь потом — принимайте ход, что мир несёт или мор». Мастер усмехнулся: «А потом? Можно ли делить людей на два лагеря?» Исповедник окутал речь тенью: «Я — страж разума, не политики храм. Если вы хотите мира — не начинайте войну; если желаете геноцид — То пожертвуйте тем, что дорого: единством, правдой, и правом на суд». В ту минуту Леди Сенсор: «Опять передача», — голос тонок, свеж. Струна напряжена — пришло двусят мегабайт текста извне. «Переведите», — приказал Эйкон, — и все вздохнули, — но сердце бьётся режь, В ожиданьи того, что скажут они, чьи ритуалы столь грозны и полны огня. Так в рубке затих спор, как буря перед бурей, и ждут ответ, И каждый знает: слово их, как лезвие, изменит мир иль сохранит. Вопрос не в силе оружья, а в том, отдаст ли человечество свет, Чтобы пощадить, или заревёт война, что старый мир низвергнет. Пусть мысль течёт, как река, и бьётся о скалы разума острые, Пусть каждый взвесит: ценой чьей жизни мост меж мирами строить? Кто станет носить груз вины, кто даст отпор страхам эти, И кто запомнит в веках, что сделан был выбор — кровью или милостью? --- АБСОЛЮТНАЯ БЕЗДНА ОБОСНОВАНИЯ ГИМН ЛОГИКЕ Чистейший, как камень, как жертва, как пепел разума, Воздвигнутый в честь юнцов, что в пасть миров скользят, — Так начинался гимн безумья, гимн догм и разума, Где смысл сжигает смысл, где логика — мой брат. Эйкон отвёл глаза — в его взгляде усталость льда, Читал он тексты чужие, как мёртвые письмена: «Объясните, — сказал он, — в чём истина эта глухая, Как смысл перевода ума превращается в тьму сна?» Молчали. Долгое эхо звенело меж душ пустых, Пока Ксенопсихолог — как тень, усмешка, шёпот ветра — Произнесла: «О, звёзды! Они зовут нас на пир своих детей, Они зовут — и жертву чтут как символ света». «Да, — молвил Программист, — и, что страшней всего, Они не зовут нас к безумию сердца или страсти, Нет — их доводы чисты, холодны, как звёздное стекло, Их вера — не дикость, а строй законов власти. Они вещают: отбор — вселенский закон живых, И если плодить детей и их же вкушать для силы, — То выживет род, и разум вечен, как миг, И эволюция станет мечом, пронзающим миры могилы». Он тихо засмеялся — устало, пусто, И спросил: «Я кого-то убедил, друзья?» Пилот, насмешливый, мрачен, произнёс как чувство: «А что, если бы рождали они — по тысяче дитя? Почему же не делают, коли смысл им дорог?» «Они могли бы, — вздохнула Ксенопсихолог, — но нет. Не будем гадать: ведь выбор — их внутренний порог, Не логикой он, а древней кровью одет». «Но у нас, — возразила Сенсор, — отбор иной: Из миллионов спор живёт лишь один росток. Природа сама выбирает сильнейший строй, Мы движемся вперёд без столь чудовищных строк». Ксенопсихолог нахмурилась: «Сомневаюсь я, Что мы им послали глубины биокода. Им трудна наша мысль, как бездна и как змея — Они мыслят в кристаллах, где форма — сама порода. И нет у них деления, нет ни гена, ни ДНК, Лишь узор самокопий, живой орнамент тел. Два существа сплетаются в реке веков, И создают дитя из сути — без зерна и без клеток стрел». «Так пусть научатся, — воскликнула Сенсор дрожа, — Пусть создадут отбор, и не вкушают кровь!» Но Ксенопсихолог зарычала, и в голосе — нож, «Они ели детей задолго до слова "эволюция" вновь!» Программист поднял глаза, и мир застыл: «Вот цитаты их, из нашей же истории». Эйкон бледен: «Кого?» — «Гитлера!» — ответ прозвучал, как выстрел, «И мыслей древних о верности и славе жертвоприношений». «О, Боже...» — прошептал кто-то. — «Они не поняли зла, Не поняли, что палач не герой, не пророк. Им неведом ужас, где совесть мертва, Где свет в гробу — и разум замкнут в порок». Ксенопсихолог глухо: «Они не видят зла в законе, Где власть — сама истина, и худший — правитель свят. И если бы их вождь ел плоть и кости на троне — Они бы сказали: "он лишь ошибся, брат"». «У них нет тираний, — добавила тихо она, — Любого злого вождя — они бы сожрали в тот час. У них нет проблем координации сна, И может, в том — их проклятие и спас». Эйкон держался за голову, как за крест: «Я думал — послать им письмо, умолить их, взывать, Сказать, что есть детей — грех, и в нём нет честных мест...» Ксенопсихолог усмехнулась: «Не заставишь их сердца трепетать. Они слишком разумны, чтоб осознать безумие, Слишком ясны, чтоб видеть мрак, Они не примут наше "грех", как чудо, И не поверят в стыд, как знак». «Да и мы не поверим, — вздохнул Эйкон, — в их добро, Так пусть письмо уйдёт — как пыль в эфирный шум». «Нет, — сказал Исповедник, — пусть хоть один прочтёт его, Мы обязаны быть честны — таков наш ум». «Да, — сказал Мастер, — их текст — не просто речь, А гимн, построенный как стих, где свет мерцает. Они связали ритм со смыслом, как меч, И верили, что наш переводчик их песнь не исказит, а прославляет. Возможно, каждый на их корабле Трудился всю ночь, не зная сна. Они хотели быть понятыми в огне, И вырезали ритм, как надпись на зеркале дня». «Но ведь они не спят...» — прошептал Инженер. «Тем выше их труд», — ответил Мастер сдержанно. «И если мы не взорвём их теперь, То их народ сочтёт сей гимн — бессмертным, державным, Как “Гамлет” наш или священный “Fate/stay night”, — вселенский, великий, бесплотный рай». Леди Сенсор дрожала, бледна, как снег, И страх на лице — как отпечаток бездны. Эйкон почувствовал — сейчас грянет крик, Словно Вселенная раскрыла вену неизбежной вести. «Милорды, — прошептала она, — сигнал... В систему прыгнул новый корабль. Он не из детоедских далей, не наш — Он иной. И тьма опять взглянула в нас». ---