Не было, не было нас

Не от такого Миша в эту субботу хотел проснуться, но ладно уж, спасибо, что не от батиных претензий. Коротко вибрируя каждые полминуты, телефон Андрея ползает по тумбочке, но если прикрыть глаза, то как будто по мишиным мозгам напрямую. Ну кому он там так сильно понадобился? Подумаешь, уже полдня прошло, что, все по выходным бойкие ранние пташки, что ли? Миша трёт переносицу, морщится, выпутывается из одеяла, психуя, но на самом деле нифига не от надоевшего звука, и он это прекрасно знает. Он шлёпает босыми ногами по прохладному полу, огибая кровать, хватает поскорей источник раздражения с чистым, искренним намерением тупо его вырубить, но взгляд сам цепляется за просто бесконечную ленту сообщений от одного и того же, блять, абонента.  Милейшее имя «Алёнка» плюс котик с глазами-сердечками рядом вообще не способствуют мишиному успокоению. Алёнка, Алёнка, неужто та самая, что Андрея прямо в перерывах между пар слюнявила? Миша дышит уже тяжелее, и кровь разгоняется от груди, заставляя окончательно проснуться — даже похмелье отступает на второй план, когда тут такие, не то чтобы до конца очевидные вещи происходят.  Текст Мише, конечно же, никак не открыть, хоть он и тычет зачем-то пару раз пальцем в экран. С губ нечаянно срывается что-то матерное, и Андрей всё-таки возится и мямлит:  — Чё случилось? А потом до него, видимо, доходит. Андрей подрывается, отлепляя взъерошенную голову от подушки, трёт ладонями заспанное лицо, моргает прямо в душу глазками своими голубенькими. Делать вид, что это вовсе не посягательство на личное пространство, а что-то, хуй пойми что, другое, Миша не собирается, поэтому он просто бросает телефон как можно небрежнее Андрею на колени, предъявляет первым: — Заебал жужжать, — и прётся в ванную, будто ему нет до этого всего дела.  Блин, ну только не это, снова. Почему вчера казалось, что всё наконец-то встало на свои места, а сегодня мишино недоверие прямиком по старым ранам хлещет. Но ведь и правда, Андрей ему ничего про эту свою подружку и не говорил особо, он просто приехал, раз его позвали, просто развлёкся тут, раз предложили. Они и не обсуждали, что подружки нахуй пойти должны, не было такого условия, были только какие-то робкие поползновения прояснить свои сексуальные предпочтения. Сука, блин, как же давно Миша в это всё не вляпывался, в эти отношения, когда партнёру нужно ещё и ряд правил озвучивать, как будто он сам, блин, не может с самого начала просто быть нормальным человеком. Как же не хочется быть первым, кто признается в том, что ревнует к каждому столбу и однажды просто разъебёт телефон в крошки, если там будут появляться Алёнки с сердечками. Как же, до мандража и непослушных пальцев, страшно, страшно, что снова кинут, что посмеются над еле-еле открывшимся сердцем, что догадаются однажды, какой он слабый и наивный, жаждущий настоящего человеческого тепла слизняк. Как же больно, блять, заранее, уже сейчас, ведь вся эта хрень случится рано или поздно, как ни пытайся. Тем более если ты пытаешься с пиздюком на двенадцать лет младше, у которого жажда приключений перевешивает здравый смысл. Пиздец, Миша, ну куда ты влез… Горячий душ немного приводит в чувства. Это всего лишь внезапные отголоски прошлого, всего лишь паника из ничего, ведь Андрей здесь, с ним, его выбрал, а не какую-то там… Правда, судя хиханькам, доносящимся из спальни, новым оповещениям и скорости отправки ответов, Андрей уже в двух мирах одновременно.  — Все так ужрались вчера, что выкинули обувь, прикинь? — ржёт Андрей, не отрываясь от экрана, — Кто-то придумал проветрить, блять, на балконе! Развесили на прищепках и всё, ветром унесло всё, щас собирают ходят, ой, пиздец… Он сматывается следом в ванную, запирается даже, врубает и душ, и музыку, и Миша хмыкает — ладно, ладно, нельзя же выяснять отношения вот так, не с той ноги вскочившим и какой-то ревнивой блохой укушенным. Должны же быть какие-то границы, да? Какое-то понимание, что перед тобой отдельная личность, а не продолжение тебя по умолчанию. Какая-то вера на слово, вера в светлое будущее. Миша стонет от этого эмоционального шторма, идёт на балкон, чтобы окончательно освежиться и охладиться, ну и покурить ещё, в кои-то веки. Небольшой внутренний дворик сегодня оживлён — ноябрь, оказывается, разгулялся, солнце не то чтобы шпарит, но и не серый мрак, как обычно. Может, вылезти сегодня куда-нибудь тоже? Только куда? Нужно такое место, где их двоих точно никто не спалит, да ещё и чтобы заняться там было чем. Но чем? Бля-я-я, вот и завязывается вся эта мозгоёбля, потихоньку, помаленьку, но вот и вползают в мишину жизнь великие и ужасные… отношения.  — Как погодка? — раздаётся из-за спины, и Миша вваливается обратно в комнату, захлопывает дверь и только после этого поднимает взгляд. Первой реакцией выходит подавиться воздухом, но задохнуться не судьба — ржач, хоть и сквозь кашель, всё-таки выталкивает всё лишнее обратно. — Сука, — Миша хрипит, не в силах остановиться, и Андрей, максимально довольный его реакцией, лыбится и, блять, как он сам-то держится?  — Зачем ты..? — выдавливает из себя Миша, утирая намокшие уголки глаз, потом смеётся снова, рассматривая представшую перед ним картину получше. В стиле самых модных фотосессий Андрей изящно вытянулся в дверном проёме, демонстрируя себя прекрасного и… и за каким-то хером напяленную на него длинную, уродскую мочалку. Одной петлёй он повесил её к себе на шею, а второй… а вторая загадочно скрывается между ног. Получилось, судя по всему, эдакое подобие купальника, прикрывающее разве что мужское достоинство — и как ему только не пережало там всё. Хотя, может и пережало, от этого долбоёба и не такое ждать можно.  — Нашёл у тебя на полке эту имбу, — Андрей тоже подхихикивает, хоть и изо всех сил пытается держать лицо, — Мне кажется, цвет мне очень идёт. — Чебурашку… недобрили, — Миша опять сбивается на хохот, осматривая это серо-коричневое «кудрявое» нечто, плотно прилегающее к андрюшиному животу, — Это не моё, если что, понятия не имею, где ты это отрыл. Как оно у тебя там держится, ё-моё? — О, в этом мне помогают крепкие булочки! — Андрей наигранно сверкает глазами и поворачивается спиной, открывая наконец секрет второй петли. Булочки его и правда крепкие, упругие, мощно сжатые, чтобы удержать мочалку на месте. Боже, вот это идиотина… Почему это так весело? Подобравшись ближе к крутящейся влево-вправо заднице, Миша ловит Андрея в охапку и цепляет пальцем кончик петли. Тянет, но не резко, конечно, а так — чисто добавить парню острых ощущений — и Андрей, в шутку борясь с захватом, охает сквозь нескончаемый смех. Он перетаптывается, начиная постанывать, но Миша не собирается его отпускать так просто. Он кусает Андрея за ухо, вызывая новый приступ возмущения, и наконец выдыхает то, что копилось в нём уже хер знает сколько времени: — Ты же понимаешь, что я не смогу делить тебя с кем-то ещё, да? Я не смогу больше наблюдать за твоими Алёнками, я не смогу представлять, как кто-то целует тебя, трогает, трахает… — А если это… кто-то… — Андрей сдавленно мычит оттого, как жадно Миша жмёт его к себе, и уже не особо-то и сопротивляется, — Резиновый? Я часто… ну знаешь… стресс снимаю… Что? — Со мной снимай, — Мишу накрывает новая волна ржача, и его палец соскальзывает с натянутой до предела петли. — Ну ты и сучка, — выпаливает Андрей, как только чувствует, что накал страстей спал, но у самого-то у него, совсем наоборот, только затвердело всё. Миша помогает ему побыстрее стащить ебучую мочалку, они снова гогочут, припоминая, насколько вонючая бабка ей ну точно до них намывалась, и Мише какого-то хрена так охуенно. Вот совершенно дебильно и всё равно охуенно. Легко, беззаботно, прямо как… ему не хочется об этом думать, но да, прямо как лет десять назад.  — А ты ёбнутый, хотя ты и сам в курсе, — уже намного мягче, но всё так же собственнически Миша держит Андрея в своих руках и кидает ехидный взгляд на его пах:  — Бабкина мочалка так возбудила, да? — Завали, — последнее, что Андрей бурчит с очаровательной лёгкой улыбкой на губах, облизанных в ожидании поцелуя.  Миша тоже с ним уже давно за компанию ёбнулся, это же очевидно. Андрей каждый раз такой сладкий на вкус, что у Миши тут же рушатся все баррикады — тело сдаётся, мозг приостанавливает критическое мышление. К чёрту мышление, главное, что происходит здесь и сейчас, а здесь и сейчас Андрей обвивает мишину шею руками, треплет волосы на затылке и впивается в мишины губы с таким напором, будто не просит, а требует продолжения. То ли признания в ревности Андрея так заводят, то ли он сам по себе такой ненасытный, но его заметно потряхивает от возбуждения, а у Миши на его возбуждение уже рефлекс выработался, похоже. В трусах полыхает, руки лезут исследовать эту нежную спину и аппетитную попку, и Андрей с неподдельным кайфом откликается на любое касание. В голове не укладывается тот факт, что кто-то не хотел его гладить, не хотел его облизать всего и сожрать заживо, и в груди щемит от осознания, насколько же Миша больше не свой собственный.  — Чего хочешь? — шепчет Миша и против логики снова затыкает андреев рот своим, продолжая и углубляя поцелуй. Вместо тысячи слов Андрей давит на мишину макушку, и намёка прозрачнее и быть не может. Так понравилось, значит? Сочтём за комплимент. Не теряя времени на раздумья — не давая себе шанса лишний раз загнаться — Миша чертит кончиком языка дорожку по животу Андрея, сползает на колени и насаживается ртом на призывно торчащий перед лицом член. Андрей этому так благодарен, что не стесняется стонов, ахов, хныков, да этот чертила вообще ничего не стесняется. Вот ведь… Миша сам виноват, позволяет ему с каждым днём всё больше и больше, но, блять, как перед ним устоять? В этот раз Миша смотрит, глаза в глаза, жаждет запомнить каждую мелочь — припухшие губы, румянец на щеках и шее, мутный от исступления взгляд — а Андрей точно так же безотрывно смотрит в ответ. Это должно было, наверное, стать какой-то игрой в гляделки, каким-то противостоянием, соревнованием, но на деле ощущается как… взаимное преклонение. — Блять, какой же ты красивый, — Андрея вдруг пробивает на откровения, а Мишу с этого внезапно развозит, как малолетку, аж сердце, и без того сейчас полыхающее, ускоряется, — Я же за тобой… за Вами, Михаил Юрьевич, с первого сентября бегал, я же как только не изъебнулся, чтобы Вы меня… блять… заметили…  Андрей сам ритмично толкается навстречу, и Мише только и остаётся что сомкнуть пожёстче до мурашек натёртые губы и расслабить горло. Пиздец, какая-то нездоровая хуйня творится, а может и наоборот, как раз всё, как надо — анализатор происшествий и их последствий у Миши на сегодня вырубился окончательно. Он запускает руку в свои боксеры и зажмуривается от удовольствия первым — проиграл? — потому что его так кроет от обычной дрочки, что он забывает обо всех условностях. Андрея тоже разматывает в ярком — как будто его не ебали, блять, прошлые полночи — оргазме, и он замедляется, застывает в этом густом и тягучем наслаждении. Миша его никуда не торопит, он слизывает тёплые капли, нежит языком головку и, если честно, ему и отлепляться-то от Андрея не хочется.  — Охренеть, Михаил Юрьевич, ну Вы даёте, — на выдохе произносит Андрей, и никакого стёба, никакого сарказма Миша в этом не слышит, только шок от понимания, как далеко они оба зашли, — И после всего этого ты правда думаешь, что мне может быть нужен кто-то ещё?  — Да ты ж… бесконечный какой-то, ё-моё, — Миша фыркает, опять едва сдерживая смех, — Кто тебя знает?  — Так ты узнай. Раскрепощение идёт им обоим на пользу, судя по всему. Андрей спускается на пол, льнёт с обнимашками, хотя Миша ещё даже не успел вернуть трусы на базу, настойчиво ловит губами мишины губы и вообще превращается в ласкового и падкого на ласку котёнка, и всё остальное… оно пока как-то просто посылается нахер. «Так ты узнай» — крутится на репите в мишиной черепушке, и Миша, окончательно повалив Андрея на себя, бормочет сквозь ленивые чмоки: — Твой любимый цвет? — Серьёзно? Синий. Красный. Жёлтый. Чёрный? — Ясно, ясно, — Миша тихонько посмеивается, — Любимая группа?  — Depeche Mode, Queen, Кино…  — Норма-а-ально, — заметно оживляясь, тянет Миша и приподнимается на локтях, — Рок, значит, слушаешь? — Да много чего, рок в том числе, — Андрей заинтересованно щурится, — Это важно? «Это пиздец как важно, малыш» — мысли несутся быстрее, чем Миша может их обработать, и любование Андреем теперь выходит у него на какой-то совсем другой, поднебесный уровень. Миша в буквальном смысле душит в себе порыв рассказать ему вообще всё, кто он сам, и что он здесь, в этой не по статусу прикольной квартирке и в этом нахрен ему не нужном Подзалупинске делает, но для него самого и так слишком много открытий сегодня. Он проводит рукой по андреевым волосам, заглаживая и зачёсывая со лба непослушные прядки, и пока Андрей в недоумении улыбается, Миша отвлекает его ещё одним вопросом: — Самая большая мечта? — М-м, я бы сказал «мир по всём мире», но это уже не оригинально. Чтобы все котики и собачки на этой планете обрели дом. Ещё что? Уметь рисовать вот точно так, как я это увидел у себя в голове, а не как получится. — Ну это уже из разряда сверхспособностей! — А надо из материального? Окей, тогда твой байк! Мишин байк, точно, идея огонь, и как он сам о нём не вспомнил при таком-то завлекающем солнышке на улице. Неуклюже из-за затёкших мышц Миша выкарабкивается из-под Андрея — выбирается из его плена — разминается, потягивается и как бы между прочим роняет: — Это можно, ё-моё. Погнали, попробуешь для начала.