erythrean

Минги, облокотившись на перила балкона, скользит скучающим взглядом по толпе внизу, размазанной, словно подтаявший гранатовый щербет по стенкам дешёвого пластмассового стаканчика. Тривиально, вычурно и бессмысленно. Мерзкие снобы, от общения с которыми у Минги всегда начинается изжога — он их всех ненавидит и находится здесь только по одной конкретной причине. Не согласился бы, не будь во всём происходящем хотя бы капли его личной выгоды, но она есть, и вот он стоит здесь, весь затянутый в дорогущие ткани, вышитые драгоценными стекляшками, стразами и ещё Бог знает чем, и зевает уже который раз за пятнадцать минут. Виски в его стакане нагревается даже с учётом охлаждающих камней. — Ты мог хотя бы сделать вид, что тебе интересно здесь находиться, — томный голос, уже приправленный щепоткой чего-то горячительного, оседает на правом плече. Минги неосознанно ведёт им, словно это могло бы сбросить весь дискомфорт от гнетущей его атмосферы и избавить себя от очередного бессмысленного диалога. — Уговор был на то, что я с тобой сюда прихожу. Быть клоуном я не соглашался, — не глядя на собеседника, тихо отвечает Минги и, хмыкнув, отпивает из бокала. Разворачивается и опирается поясницей о перила. — Я достаточно не понравился твоим дядькам? Теперь ты можешь отпустить меня и пойти развлекаться со своим новым бойфрендом? — Ну-у-у, не ревнуй, Минги-я, — тонкие пальцы дотрагиваются до бляшки ремня Минги и легонько ползут вверх. Практически не дотрагиваясь, но Минги поджимает живот подальше от этих блядских рук. — Потерпи ещё полчаса, а потом можешь вызвонить своего красавца, чтобы он забрал тебя с этой тухлой вечеринки, — губы, выкрашенные в тёмно-алый, растягиваются в усмешке, заставляя Минги закатить глаза. — Полчаса, за мной приедут, и ты будешь свободен. Минги перехватывает тонкое запястье, поверх которого растекается пыльной взвесью красный шифоновый рукав. Инкрустированные в розовое золото рубины тускло поблёскивают в полумраке, когда цепочка скатывается ниже по руке. — Я не ревную. Мне плевать на тебя и твоего нового мужика, и ты об этом знаешь, — Минги наконец поворачивается лицом вправо. Чёрные, затушёванные тенями глаза глядят на него с мягкой, знакомой усмешкой, отчего раздражение иррационально снижает градус. — И Юнхо не мой. Изжога вяжет язык. Минги совершенно не против, если Юнхо — его лучший друг — действительно заберёт его отсюда, но у него какая-то важная встреча, и вообще он находится на другом конце города. Да и не должен он приезжать по первому звонку Минги, потому что это ни к чему. Минги… был бы рад. Но всё сложно. — Ставлю пятьдесят тысяч, что если я позвоню ему и скажу, что тебя надо забрать, он будет тут через десять минут, — красное вино в бокале плещется о стенки, когда мысок туфель на каблуке спотыкается о туфли Минги. Теперь уже он усмехается и снова отпивает из бокала. — Ставлю еще двадцать, что он не возьмёт трубку от тебя. — Почему это? Широкая бровь изгибается плавно, делая лицо вытянутым и ещё более красивым. Не таким красивым, как то, которое нравится Минги сейчас, но это тоже когда-то было самым прекрасным. Каждый изгиб и складка знакомы до боли, губы, что теперь обхватывают край фужера и оставляют алую помаду на кайме, раньше дарили лишь тепло и ласку, но Минги знает, какими опасными они могут быть. — Потому что ты мой бывший, и для Юнхо ты как кость в горле, — резко выдохнув, Минги стискивает челюсти от горького привкуса на корне языка. — Ах, да. Эмоция, присущая всем лучшим друзьям, — голова легко покачивается в согласии. Зачёсанные ото лба волосы выглядят безупречно даже спустя два часа после начала этого невероятно захватывающего вечера. — А как иначе? Ты меня бросил, конечно, ты ему не нравишься. — Ты шутишь, надеюсь? — смех, что сначала был тихим-тихим, вдруг звонко рассыпается по балкону. — Да он мне благодарен. Ты же для него... как вселенная, понимаешь? — вкрадчиво, подступая ещё ближе. — Если я обниму тебя, он узнает об этом, — тесно-тесно, в самое ухо, потираясь грудью о плечо. — Мой парфюм для него — как красная тряпка, — рука снова опускается на бляшку ремня и тянет вперёд. — Он мне благодарен, но его ревность… Ох, она такая обжигающая и необузданная, — горячий шёпот вызывает мурашки на коже. Минги ёжится, словно находится на морозе, и делает шаг прочь. — Мы просто лучшие друзья, прекрати доводить меня. — Позвони ему, — на вытянутой ладони лежит собственный телефон Минги. Он с удивлением хлопает себя по карманам. Шальные мысли наполняют голову стремительно, пока чужой смех набирает интенсивность и напоминает о том, почему именно Минги расстался с человеком, жмущимся сейчас к нему и вызывающим столько негодования. — Ты такой чёрт, Сонхва, — Минги выдёргивает телефон и опять раздражается. Взгляд миндалевидных глаз становится острым за секунду. Уголок пухлых губ дёргается, когда Сонхва прислоняет их к стенке фужера и делает глоток, чтобы затем подтереть невидимую каплю вина подушечкой большого пальца. — Получается, у тебя есть типаж. Такой же сноб, как и все местные. Он медленно, почти томно достаёт уже свой телефон из крошечной сумки, перекинутой через плечо, и, порыскав в нём некоторое время, прислоняет его к уху. Минги не слышит, идёт ли звонок, и не видит, кому Сонхва вообще звонит, но всё в нём трепещет и заводится, когда он думает о том, что это мог быть Юнхо. Возможно, Сонхва отчасти прав, и многое в отношениях Юнхо и Минги делает их похожими на пару. То, сколько они делают друг для друга, как смотрят и дышат рядом друг с другом, как существуют вместе и с каким теплом отзываются, — всё это просто есть в Минги давным-давно, как естественная составляющая, но вот Юнхо… Минги не уверен. А проверять без весомой причины он не будет. — Надо же, я должен тебе семьдесят тысяч, — деланно обиженным тоном говорит Сонхва, когда экран его телефона загорается, оповещая о том, что звонок остался без ответа. — Какая жалость. У меня есть номер твоего банковского счёта, дорогой, не переживай. Что-то горячее поднимается в Минги. Некоторое довольство и любопытство, желание докопаться до сути и узнать — а правда ли? Может, его переживания по поводу своих чувств, которые преследуют его уже не первый год, — всего лишь глупая отговорка и боязнь посмотреть судьбе в лицо? Может, если он сейчас позвонит и скажет, что место, в котором он находится, вызывает у него тошноту, что он хочет поехать в бар, а не находиться здесь, и что лучше компании, чем его, Юнхо, он найти не может, то Юнхо на самом деле приедет? Кажется бредом с учётом занятости друга. Но палец всё равно нажимает на зелёную трубку на дисплее, а сердце подскакивает до горла, когда после первого же гудка ухо слышит помехи на другом конце линии. — Да, Минги-я? Это Минги-я совсем не такое, которое Минги слышал буквально пять минут назад от Сонхва. Без наигранной скуки и жажды вывести из себя, такое мягкое, как послевкусие от сливочного мороженого. Оно странно пахнет пряной вишней и табачным дымом, но всё ещё сластит, перебивая горечь. — Я соскучился. Говорит вместо десятков других, более подходящих к ситуации слов. Тут скучно. Забери меня. Сонхва достал, можешь приехать? Мерзкие лица эти повсюду, видеть их не хочу, и от здешней музыки лезть на стену пора. Можно было сказать, но теперь у Минги такое ощущение, что всё это было бы лишним. Юнхо всё равно бы наверняка услышал «я соскучился, ты можешь приехать?» — Буду через десять минут. Он спросит у Юнхо потом, как несколько десятков километров могут уложиться в десять минут и куда подевалась его занятость, но прямо сейчас он смотрит в тёплые, обманчиво мягкие глаза Сонхва и видит в них лишь превосходство. Возможно, у Минги действительно есть типаж, но его любимый чёрт совсем не такой, как этот. Минги, глядя на морось набирающего силы дождя, выдыхает дым высоко в воздух — запах совсем не тот, никакой пряной вишни и сливочного послевкусия, как хотелось бы, лишь горечь мяты и обыкновенного табака. Не дорогого, импортного, а из того комбини, который находится у него на нулевом этаже. Пахнет не Юнхо, и от желания ощутить его смешанный из сотен других аромат под кожей начинается зуд. Минги чувствует его, когда слышит хруст щебня под шинами подъезжающей машины, а фары слепят его, превращая мелкий дождь в стену. От капота автомобиля идёт пар, словно он гнал сюда на предельной скорости, раскосые световые огни и золотистый лого с изображением лошади вопят о том, сколько денег владелец этой пташки отвалил за неё. Тоже вычурно и тоже бессмысленно, но… По-другому. Минги хмыкает, вспоминая фразу про двойные стандарты. Докуренная до фильтра сигарета тухнет, зажатая в пальцах, потому что дождь усиливается. Минги, недолго думая, выкидывает бычок в стоящую рядом урну и, расстегнув, наконец, душащий его пиджак, направляется к машине. От предвкушения сводит зубы. Лицо, что видит сейчас Минги, бледное в голубоватом освещении приборной панели и хмурое, но от тепла автомобиля и его запаха — того самого, необходимого — на затылке скапливаются мурашки. Минги передёргивается, понимая, что на улице он немного озяб, и делает глубокий вздох — в салоне неустанно витает тягучий запах вишни, приправленный нотами аниса, бадьяна и муската. Пряная дымка, обволакивающая нёбо и глотку. — Всё в порядке? — профиль Юнхо красивый и чёткий. Минги смотрит на него, ожидая, когда Юнхо развернётся полностью, и лишь затем кивает. — Да. Сонхва несносный, прости, что отвлёк. Минги с удовольствием наблюдает, как линия челюсти Юнхо заостряется на этих словах. Во взгляде появляется сумрак, когда брови сходятся к переносице снова. — Говорил не соглашаться идти сюда. — Да мне ведь не сложно, понимаешь? Ему нужны инвесторы, но не нужны лишние хвосты, — Минги пожимает плечами. — Моя компания явно лучше, чем все те многочисленные папики, что положили сегодня на него глаз. — Кажется, ты упоминал, что у него есть новые отношения, — Юнхо разворачивает руль и нажимает на педаль газа — мотор мягко урчит, приводя машину в движение. Минги вжимается в кресло. — Да. Но я так до конца и не понял, почему его парень не смог пойти. То ли шишка какая-то, то ли светиться не хотел, то ли ещё что-то. Да и плевать мне, знаешь? Я познакомился с некоторыми людьми, считай, полезно провёл время. Ещё и денег выиграл, — последнее вырывается само по себе, Минги прикусывает язык, пытаясь судорожно придумать правдивую историю на случай, если Юнхо всё-таки спросит, но надеясь, что его ложь раскусят. Юнхо, впрочем, не переспрашивает. Только кладёт, не глядя, ладонь чуть выше колена Минги и сдавливает. — Как скажешь. Его рука тяжёлая и горячая, Минги ёрзает под ней, ощущая, как кожа под тканью жжётся. Так близко и так далеко, так невыносимо жарко, и всё лишь оттого, что Юнхо коснулся его так, как раньше. Как раньше. Возможно, они действительно ходили вокруг да около слишком долго? — Мы поспорили, — зачем-то говорит он. Юнхо отводит взгляд от ночной дороги и заинтересованно наблюдает за Минги, приподняв бровь. — Что ты не ответишь ему, но ответишь мне. Поджав губы, Юнхо поднимает руку с бедра Минги и берёт в руку смартфон, тапая по экрану, — теперь Минги видит, что он затемнён больше, чем обычно, и то самое довольство, что начало разрастаться в нём ещё на ужине, вдруг становится ощутимо горячее. Контакт на случай экстренных ситуаций. Сожаление об утраченном соприкосновении тоже имеет место быть и неприятно колет под рёбрами. — А, я забыл снять фокусировку после встречи, — Юнхо улыбается самыми кончиками губ. — До меня мог дозвониться только ты. И мама, но не думаю, что она звонила бы мне в такое время. Сердце неспокойно трепещет, потому что Юнхо возвращает ладонь на место — даже, пожалуй, выше, чем было, и глубже между бёдер. По внутренней стороне и до паха поднимается огонь — Юнхо сдавливает снова, будто невзначай, а затем расслабляет пальцы. Минги сглатывает, стараясь не застонать на вдохе, потому что терпеть отчего-то становится невозможно. Почему — почему сегодня Юнхо такой странно тактильный и до чёртиков привлекательный? Его рука, сжимающая руль, расслаблена, но Минги видит каждую синеватую вену, что сейчас вздулась на хрупком запястье. Длинные пальцы отбивают ритм по кожаной оплётке, широкий перстень на безымянном вторит в такт глухим ударам, и Минги только сейчас слышит мелодию — приятную, ненавязчивую, но ту, которая как нельзя кстати подходит под атмосферу. Минги знает её. Знает, что именно её не хватало на сегодняшнем вечере для того, чтобы сделать его хоть капельку лучше, потому что каждая нота прекрасна, каждое созвучие знакомо до мурашек и приводит в восторг. Тихие звуки скрипки подбираются под кожу и смешиваются с кровью, словно впервые, но на деле просто находят своё привычное место тоже, как и рука Юнхо сейчас на бедре Минги. Потому что Минги слышал эту композицию сотни раз и готов послушать ещё не одну тысячу. Мелодия, написанная самим Юнхо и сыгранная им для Минги. Сотканные из десятков составляющих ощущения заставляют Минги накрыть ладонь Юнхо своей и приподняться навстречу. — Юно, — голос хрипит. — Что мы делаем? Юнхо глядит сначала в зеркало заднего вида, а затем в боковое со стороны Минги. Его пальцы давят одновременно с тем, как их с Минги взгляды пересекаются, обрушивая на них атмосферу вокруг. — Не знаю. Но я тоже соскучился. Время замедляется, становясь осязаемым. — Они правы? — Минги сжимает ладонь Юнхо своей и двигает по диагонали к выше — неторопливо, осторожно, боясь спугнуть и возбуждение, собирающееся по крохам, и самого Юнхо, который смотрит на него с безмолвным вопросом. — Когда говорят, что, смотря на меня, ты видишь целый мир? Юнхо вздыхает шумно и, переведя взгляд на дорогу, прикрывает глаза на секунду. Жмурится, а затем переключает рычаг передач и выворачивает руль, сведя автомобиль с дороги. Минги, вжатый в кресло рукой Юнхо, чувствует, как дыхание обрывается. Машина останавливается резко на обочине, вокруг ни души — лишь сплошная темень, тревожащая мелодия скрипки и дождь, барабанящий по крыше. — Правы, — сглатывает, всё ещё смотря вперёд, и этот короткий ответ взрывает что-то внутри Минги, словно газовый баллончик. Лёгкие давят на сердце, стучащее сейчас со скоростью пулемётной очереди. — Как, вероятно, и в том, почему ты, вопреки всему, всегда выбираешь меня. Чувствуя невероятную смесь из облегчения, глупого счастья и ещё чего-то, что продолжает ускорять сердцебиение, Минги кивает. Коротко и резво, будто боясь, что все происходящее — лишь прекрасное наваждение. Ещё один грузный выдох слетает с губ Юнхо, когда он вновь поворачивается к Минги лицом и, глядя прямо в глаза, сокращает между ними расстояние. — Что ты пил сегодня, Минги-я? — спрашивает он хрипло, пока скользит взглядом по щекам, носу и влажным от дождя волосам. — Чивас девяносто девятого, — без задней мысли отвечает Минги, потому что мыслей на самом деле в голове полный ноль. Не тогда, когда Юнхо к нему настолько близко, что Минги чувствует его дыхание собственными лёгкими. — Я тоже хочу попробовать. Трель скрипки затихает вместе с жарким шёпотом. Это провокация? Предложение? Или разрешение? Взгляд Минги прикован к двум родинкам на щеке Юнхо, проглядывающим из-за убранной набок чёлки. В носу щекочет аромат парфюма и премиального табака, стесненный запахом кожаного салона и выдохами самого Минги, в котором всё ещё можно расслышать двадцатипятилетний дорогущий виски. Должно быть, Юнхо на вкус как те сигары, что он курит на подобных сегодняшней встречах. Подушечки пальцев, что Юнхо кладёт Минги под подбородок, плотные и мозолистые. Многолетняя игра на скрипке взяла своё уже очень давно, Минги волей-неволей был свидетелем сотен истерик и во время обучения в юности, и в относительно недавние дни, когда на Юнхо накатывало периодами вдохновение, и он метался, словно запертая в клетке птица, в невозможности запечатлеть именно то, что подкинул ему его гениальный мозг. Его бесконечные сомнения касательно навыков долго преследовали его, несмотря на то, что Минги всегда называл Юнхо лучшим творцом поколения и своей музой. Даже если громко — всё равно приятно, пусть Юнхо редко соглашался. Сейчас же он, кажется, ни капли не сомневается в себе, потому что его прохладные пальцы скользят под челюстью к шее — мягко, щекотно и ласково, вопреки тому, как иногда представляло влюблённое сознание Минги. Более… деликатно. Будто струны любимой скрипки Юнхо, что стоит не один миллион вон. Его губы тоже мягкие. Терпкие после табака и слегка отдают горечью, но язык скользит нежно по нёбу, обдавая их сладостью — той самой пикантной и приторной вишней, за ароматом которой Минги так гнался. Юнхо подходит. Так чертовски сильно. Словно всё, что его окружает, было создано исключительно для него — и эта погода, чей дождь косо бьёт в окна, и этот автомобиль с его выделанной телячьей кожей сиденьями, и эта музыка, что льётся через скрипку стоимостью несколько тысяч долларов. Возможно, Минги, чьё бедро до сих пор сжато сильной рукой Юнхо, тоже, иначе почему это ощущается так идеально? Складывается в цельный пазл — ребро к ребру, сердце к сердцу, вздох к вздоху. Жаркому и шумному. Возбуждение разжижает мозг и толкает поддаться касаниям — осторожным, но настойчивым. Огонь перетекает по венам, пока Минги жадно впитывает в себя этот долгожданный поцелуй Юнхо и всего его самого — такого притягательного, бесподобного и совершенного, даже если Минги знает его минусы вдоль и поперёк. В Минги тоже есть много минусов. Но минус на минус всегда даёт плюс. Он переплетает свои пальцы с пальцами Юнхо и сжимает, чтобы отвлечь его. Взгляд с мутной поволокой будоражит что-то внутри Минги, раскрасневшиеся губы влажные и блестящие, сейчас они ярче турмалина, что поблёскивает в перстне Юнхо. Горячий весь, словно огненный опал. — А теперь, — голос Юнхо низкий. Вязкий, подобно свежей патоке, и хриплый. — Я хочу попробовать остальное. И Минги готов отдать последнее, лишь бы услышать такого Юнхо снова. Шёлковые простыни влажные от пота. Минги стискивает их с силой и, кажется, даже слышит треск, но он не уверен — в ушах стремительно качается кровь, собственные стоны растворяются в высоких потолках гостиной, а стоны Юнхо, раздающиеся из-за спины, ощущаются тем самым, что Минги мечтал бы запустить себе в вены. Сладострастная симфония из рыков, всхлипываний и шёпота. Минги слышит его всей кожей, чувствует загривком всякий раз, когда Юнхо склоняется над ним, коротко вбиваясь, и кусается за плечи. Ты на вкус, как осень, Минги-я. Виски с пеплом и секс около камина. Их пальцы всё ещё переплетены, только теперь Юнхо тянет за руки, чтобы Минги выгнулся в спине посильнее и подставился под толчки — глубокие почти что до боли, пробирающие до костей и сжигающие лёгкие без остатка, потому что кислород кончился ещё с час назад. Огонь всё выжег под чистую, не оставив и толики. Соски трутся о простынь, член глухо шлёпается о живот на каждом резком движении Юнхо, Минги всхлипывает, зарывшись лицом в подушку, и прикусывает уголок наволочки. Он уже пропитан насквозь слюной и оттого липнет к щекам, когда Минги приподнимается, чтобы сделать короткий вдох. — Всё остальное оказалось ещё лучше, чем я представлял. — Он чувствует обжигающий поцелуй между лопаток. — Тебе идёт быть голым, Минги-я. Твоё тело создано для того, чтобы им любовались. — Не думаю, что кто-то, кроме тебя, согласится с этим, — кое-как подтянувшись на один локоть, хрипит Минги. — Я готов показывать его только тебе. — И хорошо, — Юнхо слышится близко-близко и ощущается слишком тесно, потому что вдавливает бёдра в ягодицы Минги. — И правильно. Я напишу тебя таким, каким вижу, а потом сыграю тебе лично, сидя перед тобой на коленях, Минги-я. Минги, словно глупый пубертатный подросток, за секунду представляет Юнхо — обнажённого и обласканного лучами заходящего солнца, его карамельная в таком освещении кожа переливается бисеринками пота от усердия и желания быть лучшим. Он играет своим излюбленным легато и водит смычком по струнам, не глядя, а чувствуя, и его восхитительно длинные пальцы зажимают тонкий гриф скрипки легко и умело. Даже на картинку, имеющуюся лишь в воображении, Минги готов смотреть вечность, если там будет Юнхо. Юнхо, что сейчас отнюдь не во влажных фантазиях Минги, а вполне себе реальный и тяжёлый за спиной. Он рывками толкается в Минги, втрахивая в кровать, а вместо смычка в его пальцах зажат изнывающий член — грузный, свисающий между ног и подтекающий смазкой. Минги ощущает, как она мажется о бёдра и живот, но думает только о том, как, должно быть, красиво смотрятся ладони Юнхо на его теле. Он еле-еле отталкивается от матраса и встаёт на колени. Юнхо чуть замедляется, позволяя ему поменять позу, и перехватывает за шею — Минги опрокидывает голову ему на плечо, благодаря кого бы то ни было за отсутствующую разницу в росте, и тоже цепляется за шею Юнхо. Он весь мокрый, по вискам стекает пот, но Минги жмётся к его груди и щеке теснее, чтобы чувствовать его на всех возможных уровнях. Юнхо мажет губами по плечу, а затем прикусывает кожу ощутимо. Его рука продолжает двигаться на члене Минги, доводя того до жалобного мычания и не более — изо рта вырываются хрипы вместо просьбы о том, чтобы кончить поскорее вместе. — Ты прекрасен, — шепчет Юнхо, слепо целуя в уголок губ. — Я всегда это знал, но был так исключительно глуп. Ладонь на шее Минги смыкается крепче. Поясница выгибается, Юнхо дрочит размашисто, не останавливаясь ни на секунду, и вбивается бёдрами сорванно, теряя ритм. Минги дотягивается, чтобы поцеловать его в губы — поймать лишний раз чужой сладкий выдох, облизать подбородок и мазнуть по языку, всасывая кончик, мечтая, что в следующий раз они будут лицом к лицу делить одно дыхание на двоих. Минги обязательно попробует в скором времени. — Мы оба были. Жар проносится по поверхности кожи и зарывается вглубь живота, чтобы через секунду вырасти до размера микровзрыва — Минги, стискивая волосы Юнхо в кулаке, кончает ему в ладонь и сам подаётся назад, навстречу горячему члену и ощущениям, что отпечатываются огненным клеймом где-то под рёбрами. Сердце стучит в глотке, Юнхо высоко стонет в губы Минги, вколачиваясь беспорядочно, но лаская ладонями ягодицы, бёдра, грудь и вообще любой участок тела Минги, до которого только может дотянуться. Так много и так крепко. Они падают на простыни вместе, и Минги не упускает шанса повернуться, наконец, к Юнхо лицом — нагло втискивается ему под руку и закидывает бедро на ноги, несмотря на то, что жарко невероятно, а они все липкие и потные. Это ничего по сравнению с тем, что теперь Минги может делать так в любое время дня и ночи, потому что может себе позволить. Он задыхается откровенно, лёжа на Юнхо и слушая его сорвавшееся с бешеном темпе сердце, но чувствует себя самым счастливым. И бесконечно влюблённым. Он поднимается на трясущемся локте, нависая над Юнхо и заглядывая ему в лицо. Красное, разгорячённое, мокрое и такое совершенно головокружительное. — Так кто мы друг другу, Юно-я? — наклонив голову, тычется носом в пышущую жаром щёку. От Юнхо всё так же пахнет сигарами и парфюмом, но теперь там легко угадывается и Минги. Юнхо, всё ещё никак не отдышавшийся, устало берёт Минги за руку и невесомо целует в костяшки. Он даже не открывает глаз, однако Минги отчего-то всё равно может представить все его эмоции, что теперь будут читаться, словно открытая книга. — Мы всё ещё друзья, Минги-я, даже если видим друг в друге весь мир, — Юнхо обхватывает лицо Минги обеими ладонями. Большие пальцы трут нижнюю губу, делая с глупым влюблённым сердцем что-то безобразное. Глаза полуприкрыты и следят за Минги теперь уже неотрывно. — Но, возможно, мы — нечто большее, чем никому не нужные ярлыки? Выдохнув, Минги наклоняется ниже, чтобы дотронуться до губ Юнхо — искусанных, алых и вспухших, манящих до каждой трещинки. Так нежно, как только позволяют их голые тела и нагие мысли. — Точно большее. — Мир? — Юнхо подносит к лицу Минги ладонь с оттопыренным мизинцем и улыбается нерешительно, что совсем на него не похоже, что выдаёт его чувства снова подчистую и крошит сознание Минги в турмалиновую крошку. — Мир.