Комната

Переступив через порог Зен закрыл за собой дверь. Кончики пальцев подрагивали от волнения и затаившейся внутри тревоги. Чувства когтями впились в шею изнутри, стоило ему только скользнуть взглядом по скромному для замка Кларинса интерьеру. Для кого-то эти покои были обычным жилым пространством. Местом для отдыха, где можно было скрыться от посторонних глаз и, удобно устроившись на кровати, лежать, мечтая о чем угодно. И только лишь Зен знал, что таила в себя эта комната. Что значат разбросанные по углам записи, вырванные из блокнотов с различными рисунками на полях; незастеленная простынь, с отсутствием подушек на ней, куча разных баночек на тумбочке, половина из которых уже была пустая; куча различных коробочек и фантиков от конфет. Тонкий слой пыли укрыл поверхность мебели и части пола, незастеленного ворсистым ковром, так, что пара следов от его сапог отпечаталась в памяти сегодняшнего дня. Такого же безвозвратно печального и бессмысленного, как и все предыдущие. Аромат старых книг, аккуратными рядами стоящими на стеллаже у окна; лекарственных трав, въевшихся в толщу стен, и весенних лучей солнца, проникающих сквозь щели в темным шторах, коснулся носа, проникая фрагментами прошлого в память. Карточный домик, возведенный на бескрайнем зеленом поле, рухнул под гнетом разбущевавшейся бури. Пыль кружила в воздухе, провоцируя приступы аллергии. Комната стала похожа на банку с хлопьями, когда в отчаянии, нельзя было найти ничего более съестного в пустом доме. Смотришь по углам полок, а кроме остатков сухих овсяных крошек больше нечем забить пустой желудок. Сытости от такого не испытаешь, но хотя бы притупишь чувство голода. Зен пришел в ее комнату с тем же помыслом. Раны не сердце от этого не заживут, но хотя бы перестанут кровоточить. Тело обрасло витееватой лозой, сковывая движения. Вистериа норовил стать мраморной статуей в этом полумузейном пространстве. Продолжи он так стоять, слой пыли поглатил бы и его, обращая экспонатом, на котором кто-нибудь однажды выгровирует его инициалы, а потом будет приходить и любоваться окаменевшими чертами лица, с застывшим отчаянием в глазах и бесконечной тоской в мраморном сердце, если, конечно, оно оканчательно не треснет и не упадет на пыльный пол острыми осколками. Волна дрожи ударом бушующего моря, пеной о берег, рассыпалась мурашками по коже. Как же давно он здесь не был. И как долго просил никого не приходить сюда. Завявшие цветы вторили утрате. Они были частицами ее души. Призраками, терзающими эту душу. Неуверенно шагнув вперед, Зен болезненно изменился в лице, слыша скрип половиц под каблуками своих сапог. Они кричали от отчаяния, так же, как в глубене своего сознания кричал и сам Зен. Вещи в ее гардеробе весели нетронутыми. Остороженно развешены, сложены на полочках. Разум тонул в беспорядке мыслей. Ударами молний бил по черепной коробке, агонией разростаясь в теле. Пальцы сами собой неуклюже потянулись к тонкой ткани, фалангами касаясь рукава белоснежной сорочки. Аромат застывших на рюшах духов нагло проник в сознание зияющими воспоминаниями. Лунный свет ласкал ее кожу звездным сиянием, указывая пути поцелуям от девичьих запястий до самой шеи. Ее руки нежно касались его плеч, скользя к затылку, теряясь в серебристых волосах. Она смущенно улыбалась ему, смотря счастливыми оливковыми глазами. Она верила ему. А он… Сладкий аромат больничных трав велением израненного сердца заставил ладони сжаться. Зен прижал ткань ее сорочки к лицу, вдыхая родной, до жути знакомый запах. К горлу подступил ком. Глаза застлала пелена. Как… как только все так… обернулось. — Я вернусь, как только мы закончим приготовление нового лекартсва. — Ее звонкий голос эхом отдавался в ушах. Она выглядела счастливой, стоя в лучах весеннего солнца, тем утром. В алых волосах купались золотистые блики. Уголки губ дугой смотрели вверх. Глаза светились беспечностью и любовью. Такой, коей никто и никогда больше не сможет полюбить его. Он коснулся ее кожи, вдыхая горький аромат нового лекарства въевшийся в тело. Заправил пряди шелковых волос за ухо, и поцеловал. Нежно, осторожно. С намеком на то, что в следующий раз будет требовательней. А она, приподнявшись на носочках, поцелова в ответ уголок его губ, улыбаясь на прошание невинной улыбкой. Почему… почему только она была так беспечна тем днем. Почему решила, что сможет совладать с тем, с чем тяжело справится даже самым опытным фармацевтам? Почему жертвовала собой ради… Ткань сорочки покрылась влажными каплями. Дыхание сделалось тяжелым, словно клубы пыли заполнили легкие. И тяжело было сделать вдох. Крошки овсянных хлопьев застревали в горле. Зен умывал лицо тонким хлопком, пряча за ним хрустальные слезы, стекающиеся по щекам, точно проводил какой-то обряд, послушав совета уличного шамана, желующего обоготиться за счет чужого горя. Но это не поможет ее вернуть. Не поможет услышать тихий шепот ее откровений, почувствовать смущенные прикосновения к бархатной коже, ощутить аромат сладких яблок во время совместной готовки. Меч, спрятанный в ножны предательски звякнул в кромешной тишине, прерываемой лишь скомканными рыданиями. Какой от него теперь толк, если он не смог защитить родного душе человека? Какой в нем был смысл, если, будучи одним из лучших фехтовальщиком своей страны, он никак не помог ей?.. Отчаяние билось выброшенной на суходол рыбой. Зен рухнул ледяной глыбой на пол, возмущая клубы пыли облаками в стенах забытой комнаты. Сорочка сползла с вешалки, оставаясь в руках Зена частичкой воспоминаний. Как он ее любил. Так не любит никто и никого. Как сильно он теплил в груди это чувство, поджидая нужного момента, чтобы признаться ей и всему миру в своей любви. Как жаль, что ей так и не довелось этого услышать. Она умерла до того, как ему хватило смелости обнажить перед ней свою душу. Конечно, она все понимала. Читала по глазам его чистую влюбленность. Но этого было мало. Слишком мало. Ее было слишком мало. Истерика била под ребрами. Он чувствовал себя пылью. Такой же, что клубила в воздухе. Крохотной частицей, в безграничном мире. Одинокой душой, в осеннем дождливом вечере. Когда зной и непрерывный ливень смешиваются воедино, заставляя попавших под него бедолаг терять очертания окружающих их предметов и чувствовать себя потерянными в целом мире. Так и Зен, чувствовал себя брошенным в пучине тумана и непроглядного дождя. А ведь, она должна была стать его женой. Сколько споров с братом ему пришлось перетерпеть. Сколько раз приходилось говорить о своих чувствах другим, чтобы добиться их понимания и расположения. Сколько усилий нужно было приложить, чтобы добиться справедливости. Чтобы сделать ее своей женой… Зен грезил о том, как будет ждать ее у алтаря. Как будет любоваться ее смущенным румянцем на щеках. Как будет оберегать от чужих взглядом, ощущая легкие уколы ревности. Как будет целовать ее в статусе своей жены. Как будет оберегать ото всех невзгод и бед… За что только судьба так распорядилась? За что наградила его этими чувствами? За что забрала у него именно ее?.. Стоя на коленях возле ее гардероба, с отчаянием цепляясь за малейшие отголоски воспоминаний, он чувствовал себя предателем. Теперь в замке жила другая. Девушка голубых кровей, нареченная стать его невестой. И Зен не имел права ненавидеть ее. Он принц. Он обязан связать свою жизнь узами брака ради блага страны. Зен это прекрасно понимал. Понимал, но не хотел этого делать. В сердце навсегда была лишь одна единственная. И никто больше не сможет заполучить его части. Потому что Шираюки забрала его. Она умерла, забрав с собой сердце Зена. Единственное, за что он был благодарен новой нареченной, так это за то, что она не лезла к нему. Не требовала быть с ней мягкой, не пыталась добиться его любви или расположения. Она просто существовала в стенах этого замка, позволяя Зену истязать себя душевными ранами. А он держался. Он правда держался, стараясь выполнять свою работу, чтобы не подводить других и скрывать печать тревоги и безысходности от окружающих. Он терпел, стараясь давать волю чувствам лишь оставаясь один на один с самим собой, но перестал справляться и подавлять в себе эти позывы, когда ушел Оби. Мир совсем померк, оставляя от себя лишь очертания и иллюзию работы. И все равно, Зен героически держался. Он не приходил сюда несколько месяцев, надеясь, что это поможет залечить раны. Время ведь должно лечить? Тогда от чего же он тогда запретил даже горничным приходить сюда, чтобы смести эту чертову пыль с мебели и привести комнату в порядок? И почему в груди вихрем билась тревога, всякий раз, когда он проходил мимо? И зачем сейчас, придя сюда с бездонным чувством вины, он поддался истерике? — Прости меня… — череда всхлипов разрезала тишину. Весеннее солнце обратилось морозным инеем. Покрыло ледяной корочкой клубы пыли и обратило его тело скульптурой. Если бы только можно было, Зен бы хотел еще хотя бы один день побыть ее возлюбленным, побыть ее другом, побыть рядом с ней. Коснуться кончиков губ, поцеловать скулы, щеки, виски. Шею, ключицы, руки — от плеч до кончиков пальцев. Он бы сказал ей, что любит. И никогда бы не отпустил. Сорочка пропиталась слезами. Ткань впитала в себя боль и отголоски теплющейся надежды, что все еще будет хорошо. А будет ли? Зен не знал. Не знал, и, наверное, не хотел знать. Закрывая за собой дверь ее комнаты, в голове творился хаос. Он был готов замуровать себя в пределах ее пристанища. Готов был заживо захоронь себя в стенах, лишь бы та крохотная частичка ее жизни осталась в нем навсегда. Провернув замок, ведомый собственной паранойей, Зен дернул ручку двери, проверяя, закрыта ли комната. Если ее призрак действительно обитает где-то на просторах этого мира, то, Зен был убежден, что скрывается он именно в пределах замка. За этой дверью. В этой комнате. Он ведь чувствовал, как она невесомо обнимала его сейчас, пока он надрываясь, рыдал, сжимая пальцами тонкую ткань. Он чувствовал ее. Или просто бредил тем, что хотел бы чувствовать. Ступая на негнущихся ногах в сторону своих покоев, Зен окончательно убедился лишь в одном. Шираюки ждет его. И если Рай существует, то они обязательно встретятся, и тогда… Он обязательно расскажет ей о том, как сильно любил ее. И будет любить, до конца жизни.