Кубики, милый!

      Хмурое утро 13 сентября года 1683 от рождества Господня встретило Амадэя Мазовецкого звуками разгорающейся невдалеке битвы. Блистательная Порта наступала, грозясь подмять под себя всю Восточную Европу. Была захвачена вся Венгрия до Дуная, Речь Посполитая уже потеряла Подолию и Правобережную Украину, а князья Трансильвании, Валахии и Молдавии преклонили колени, признавая себя вассалами турок. И лишь когда клинки янычар зазвенели у столицы Габсбургов, была созвана Священная Лига и христианские правители объединились против общего врага, отринув былые распри.       В 4 часа утра турки атаковали, чтобы помешать союзникам как следует выстроить свои порядки. Карл Лотарингский и австрийские войска собирались контратаковать с левого фланга, а немцы − связать центр пехотных построений Кара Мустафы. Поляки же спешно выстраивали свои хоругви, занимая позиции на холмах правого фланга. Двухмесячная осада Вены сегодня должна была закончиться − так или иначе.       Шляхтич встал с колен, завершив утреннюю молитву Деве Марии, и начал облачаться в доспехи. Первой последовала подкольчужная рубаха и сама кольчуга с длинными рукавами. За ней − латная кираса, к которой крепились крылья. Амадэй старался отвлечься от обуревающих его мрачных предчувствий, соблюдением привычного ритуала подготовки к бою − опоясаться перевязью с карабелой, подвесить на седле под коленом наджак, ещё раз проверить остроту кончара.       Как и всякий рыцарь своего времени, он был в меру суеверным. И если кто-то верил, что удачу в бою принесет платок возлюбленной панны, которым она его одарила на турнире, а другие предпочитали перед битвой не менять вчерашние портки, то крылатый гусар считал, что удача в битве зависит от чистосердечной молитвы на рассвете и хорошо подогнанного снаряжения.       Но пока руки делали своё дело, доведенными до автоматизма движениями проверяя хорошо ли идет меч из ножен, не звенят ли доспехи при ходьбе, удобно ли прилажены сегментные наплечники, мысли пана рыцаря подобно дикому табуну мчащихся галопом лошадей возвращались к старому пророчеству-проклятию.       Тогда он был еще мальчиком, только мечтающим поступить в оруженосцы к своему прославленному дяде − рыцарю Лонгину Подбипятке, который стал знаменит после битвы за Кэлугерэни, где срубил три бусурманские головы одним взмахом своего цвайхандера, чем поверг врагов в священный ужас и обратил в бегство. Впрочем, некоторые злые языки (за глаза конечно) утверждали, что на самом деле дядя “прогремел в войсках” когда дал обет воздержания в начале войны до тех пор пока не срубит оные три головы − после чего его на спор пытались соблазнить все обозные маркитантки. Но то такое.       Так вот − в те далёкие времена, когда на щеках Амадэя только начинал пробиваться первый юношеский пушок, к ним в родовую усадьбу забрел странствующий инок. На первый взгляд он ничем не отличался от других странствующих монахов − худой, жилистый, в поношенной черной рясе с капюшоном. Его слегка безумный взгляд, которым он из под кустистых бровей обшаривал людей, приписали усталости после долгой дороги.       Монаха согласно законам гостеприимства напоили, накормили и определили на постой на ночь. А на утро − инок, увидев юного шляхтича, как будто с цепи сорвался − начал тыкать в него своим посохом и кричать: “Двоерождённый, двоерожденный!”. После чего поведал опешившему шляхтичу, что того ждет незавидная судьба − дважды родиться и дважды умереть. А первую смерть свою он обретет под стенами града, что носит на гербе красно-бело-красные полосы, в шаге от победы.       Дальше ему разглагольствовать не дали − хозяйская прислуга быстро божьего человека скрутила и доставила пану Яну Мазовецкому, отцу Амадэя и главе маетка. Так его передали местным инквизиторам и пытав водой и огнем − признали чернокнижником. После чего, как и полагалось − публично сожгли на костре. На этом казнь закончилась, а пана Амадэя, дабы не забивал голову всякой дурью, мать оного срочно свела с молодой вдовой мельника, объяснив, что пану пора уже познать все прелести женской ласки. По мнению родителей этого должно было хватить, дабы выбить всю чушь, которой проклятый чернокнижник задурил голову юному пану. Отец же, вскоре застукав его с одной из своих фавориток, отправил юного ловеласа пинком под зад в оруженосцы к дяде.       Но годы шли, а жизнь нет-нет, да и подбрасывала только забывшему о проклятии-пророчестве рыцарю все новые подтверждения правоты треклятого инока. При битве за Хотин он получил пару серьёзных ранений, запоздало вспомнив, как его спрашивал сумасшедший монах: “Где твои братья-близнецы, шрамы о правом боку, шляхтич?”. А вскоре и жена умерла при родах, оставив вдовца без наследника – будто подтверждая последние слова умирающего на костре: “не место семени твоему в этом мире”.       А когда король Ян Собеский III бросил клич, что собирает воинство Христово для борьбы с неверными под стенами града венского, то в груди Амадэя что-то предательски ёкнуло. Он слишком хорошо помнил слова старца: “И помрешь ты первый раз под стенами града, что носит красно-белый стяг”. Герб Вены, как и остальных европейских столиц, он знал чуть ли не с младых лет. Но чему быть − того не миновать. И негоже рыцарю, которому через седмицу стукнет 40 лет (по местным меркам − чай глубокая старость) бояться пророчеств, пускай и сбывающихся.       Засим помолившись напоследок и попросив капеллана отпустить ему все грехи, Амадэй с чистым сердцем и тревожными думами выехал навстречу своему Року. Ведь всякому известно, что единственный достойный способ для рыцаря управиться со своими страхами − это идти им навстречу, а там как Бог рассудит. А тем временем зазвучал городской колокол, созывая воинов на построение. И пан рыцарь поспешил занять свое место в строю.       Рисунок битвы он знал досконально. Стоять ему надлежало на правом фланге в конной хоругви прославленного воеводы Станислава Яблоновского. И когда турецкий центр будет скован боем, ударить во фланг врагам. Так и вышло − протрубил рог и ряды польской крылатой кавалерии тронулись с места, постепенно беря разгон. Со стороны это напоминало лавину, где вместо камней и снега пестрели, сливаясь в единое мозаичное полотно, знамена знатных родов и великих героев. Опричь них, наследный шляхтич, рыцарь Амадэй Мазовецкий был не худшим и не лучшим − аккурат на своем месте.       Польская конница ударила по пешим янычарам, смяв их и устремившись в погоню. Конечно, янычары поначалу старались отразить натиск христиан. Но скажите на милость, что может сделать пехотинец вооруженный саблей − пускай даже посвятивший всю свою жизнь войне и служению Аллаха – когда на тебя надвигается полутонная машина смерти, закованная в броню с ног до головы, включая коня? И мусульмане гибли, а католики устремлялись в погоню, рубя их насмерть и стараясь посечь как можно больше врагов, мстя за все унизительные поражения последних лет.       Амадэй пришпорил коня и устремился за остальными, разя саблей направо и налево. Он хорошо понимал чувства своих собратьев-рыцарей − достаточно насмотрелся на разоренные османами деревушки: сожженные избы, убитые мужчины и угнанные в рабство женщины. И старался пока не выдохся конь и не устала рубить рука, забрать на тот свет как можно больше врагов. Конечно, в добивании со спины убегающих врагов не было ни чести, ни славы, но он хорошо понимал, что чем больше он убьет их сегодня на поле брани − тем меньше янычар сможет собрать султан для следующей войны. И тем меньше будет гореть христианских земель и рыдать безутешных вдов.       Спустя полчаса конь вынес Амадэя на пригорок, где можно было оглядеться, выдохнуть и смахнуть латным кулаком пот, застилавший лоб. Турки бежали, воинство христиан торжествовало. Рыцарь зло оскалился − таки не сбылось проклятье чернокнижника. Поляки победили, он жив, а битва заканчивается. И с этими мыслями он подтянув поводья повернул коня в сторону города, где виднелись королевские стяги и призывно трубил горнист, созывая крылатых гусар обратно, пока они не слишком рассеялись и не стали поодиночке легкой добычей для приходящих в себя турок. Ну вот и все − подумал пан рыцарь, облегченно вздохнул и повел коня, осторожно выискивая тропку среди раскиданных сплошным полотном мертвых тел.       Сколько за свою долгую, по меркам рыцарства, жизнь Амадэй не видел смерти − вид раскиданных внутренностей и роящихся мух вперемежку с деловито выклевывавшими еще не успевшим остыть покойникам глаза воронами, вызывал у него отвращение. Вот и сейчас он постарался направить коня так, чтобы объехать замерших в смертельных объятьях австрийского рыцаря и янычара, которые умерли убив друг друга.       Но конь − конь который был приучен идти на частокол копейщиков и бесстрашно переправляться со всадником на спине через ревущую реку! − внезапно встал на дыбы, а лежавший мертвее мертвого сарацин подхватил обломок копья павшего рыцаря и вогнал его в незащищенное брюхо гнедого жеребца. Животное забилось в агонии, легко скинув со спины всадника и рыцарь, описав дугу, более подходящую камню, выпущенному катапультой, крепко приложился головой о камень. После чего свет померк.