Из всех возможных “если”

Что если... они почувствовали влечение

***

Всё началось с раздражения. С привычного, удобного, отточенного за годы способа держать дистанцию и не называть вещи своими именами. Для них это работало всегда: укол — ответ — усмешка — шаг в сторону. Ритм, который не требует честности. Поэтому первое ощущение показалось ошибкой. В тот день Санджи наклонился над столом, потянулся за ножом, и на секунду оказался слишком близко. Ничего нового: кухня, запах дыма, горячего масла, соль на коже, обычная жизнь. Зоро как раз собирался уйти, и вдруг замер на долю секунды дольше, чем нужно. Он не понял почему. Тело отреагировало раньше головы. Мышцы кора резко сжались, а низ живота ответил толчком. Так бывало на рассвете, в полном одиночестве, когда контроль дремал. Но сейчас не было ни рассвета, ни одиночества. Был только мокрый завиток у виска Санджи и тонкая полоска кожи над воротником. Зоро почувствовал, как слюна стала тягучей, а внутри возникло напряжение, не похожее на обычную злость. Что-то другое. Слишком тихое, чтобы сразу назвать. Показалось, — подумал он и ухватился за эту мысль. Санджи выпрямился, бросил что-то язвительное, как всегда. Но голос сорвался ниже. Он и сам это услышал. И увидел, что Зоро смотрит ему не в лицо, а прямо в горло. Туда, где кожа тоньше, и видно, как бьется кровь. Будто ищет место для удара. От этого взгляда по спине пробежал холодок, а за ним — противная волна жара. Он резко отшатнулся и всё вернулось на свои места. Почти. Только ощущение не ушло. Оно вернулось вечером на палубе. Санджи курил у перил, море было ровное, тёплый ветер лениво трепал ткань рубашки. Зоро тренировался неподалёку, отмеряя движение и дыхание, как будто этим можно удержать мир в правильной форме. Но тут он почувствовал на себе взгляд повара. Не просто взгляд. Взгляд-касание. Тактильный, медленный, ползущий от щиколоток вверх по мокрой от пота спине, задерживающийся на сгибе локтя, на напряженной шее. Зоро замедлил удар, пытаясь поймать его периферией, понять правила этой новой игры. Но тот не отрывался, будто проверяя на прочность. И Зоро понял — это был настоящий осмотр. Постыдный, и от этого волнующий. Он сбился с ритма и клинок врезался в мачту. По спине, позвонок за позвонком, пробежала волна. Не смотри, — мелькнуло у него. Он резко обернулся, готовый огрызнуться, вернуть всё обратно привычным способом. Но Санджи уже отвёл взгляд, кусая фильтр сигареты. Его челюсть была напряжена так, будто он не курил, а душил её. Словно пытался задушить и что-то внутри себя. Показалось, — снова сказал себе Зоро. Только теперь мысль звучала менее уверенно. Санджи тоже это чувствовал и это злило его, тихо, но по-настоящему. Не то чтобы он не знал, что такое влечение. Он прекрасно знал. Он просто не хотел, чтобы оно имело хоть какое-то отношение к мечнику. Ему проще было думать о чём угодно другом: о том, что завтра нужно купить рыбу, о том, что команда снова раскидала грязные кружки, о том, что Нами опять устроит скандал из-за бюджета. О чём угодно, лишь бы не ловить себя на том, что он вдруг слишком хорошо помнит линию чужой шеи и тяжесть чужого дыхания рядом. Это усталость, — сказал он себе. — Накопилось. Перегорело. Пройдёт. И он почти поверил, пока не понял, что начал вести себя иначе: не подходить впритык, где можно, не касаться плечом в тесном проходе, раньше уходить с палубы, если Зоро тренируется. Это было похоже на осторожность, на попытку вычертить границу там, где граница начала расплываться. И это было уже не похоже на «показалось». Зоро тоже начал избегать. Он называл это дисциплиной, называл это тем, что нужно держать голову чистой. Он резал по воздуху изо всех сил, чтобы выбить из тела лишнее напряжение. Только напряжение не уходило. Оно всплывало именно тогда, когда рядом оказывался Санджи. И каждый раз это раздражало так, будто его личную территорию нарушили. Это опасно, — думал он. — Значит, мешает. Он пытался зажать это тем же способом, каким зажимал боль: тренировка, короткие ответы, взгляд мимо. Это работало со многим, но с этим — с каждым разом всё хуже.

***

Потом была ночь и узкий коридор. Они оказались там одновременно, по глупой совпавшей траектории, как это бывает на корабле. Качка была резкой, неожиданной. Санджи сделал шаг в сторону, Зоро — навстречу, и они впечатались друг в друга всей плоскостью тела. Грудью. Бедром. Пахом. Зоро замолчал на полуслове — он уже даже не помнил, что хотел сказать. Тело отреагировало мгновенным напряжением и собранностью, как перед боем. Он был готов к этому, но не был готов к тому, как быстро всё стало неуправляемым. Внизу живота что-то тяжело налилось, а вместо отвращения пришло любопытство. И это взбесило. Санджи тоже всё прочувствовал, хоть и с некоторым запозданием. Его дыхание сперва застряло в горле, а потом глухо вырвалось. Он попытался ровно втянуть воздух, как делал с сигаретой, но не получилось. Легкие работали вхолостую, а сердце колотилось где-то в ушах. Случился жесткий сбой в программе, которой был он сам. Они стояли, прижатые друг к другу качкой, и оба понимали — реакция несоразмерна моменту. Только мысли звучали по-разному. У Зоро: «Это слабость. Нужно давить». У Санджи: «Это опасно. Нужно бежать». Но ни один не сделал ни того, ни другого. Зоро поднял руку, чтобы оттолкнуться от стены и создать пространство. Но его ладонь, ища опору, легла на ребра Санджи, чуть ниже груди. И сквозь тонкую ткань он почувствовал частый стук сердца — тук-тук-тук, как барабанная дробь. Его собственный пульс в ответ ударил в виски и застучал внизу живота тяжелым молотом. Рука не отдернулась. Она будто прилипла. Схема «толкнуть-огрызнуться» полностью рассыпалась. Это прикосновение буквально обожгло Санджи. Он должен был отшатнуться, выругаться, ударить. Но вместо этого его тело предательски выгнулось навстречу. Объяснить это было нечем. Никакая усталость не заставляла кровь стучать в висках, а пах так напрягаться. Объяснить можно было только одно — ему не хотелось, чтобы эта рука убиралась. Ни один не отступил и это стало шагом. В пропасть. Между ними повисла пауза и Зоро чувствовал, как все его внимание схлопывается в одну точку — в ладонь на ребрах Санджи, в звук его дыхания у своего подбородка. Он так не делал. Никогда. Это была слепота. Наркотическая. Санджи ощущал, как его собственное тело, всегда послушное, напряглось по-новому, готовое принимать. Это было унизительно. И от этого по спине бежали мурашки. Расстояние сократилось не сразу. Сначала — едва заметный наклон, будто земля случайно накренилась. Потом перемешалось дыхание. Воздух, который Зоро выдыхал, повар тут же вдыхал. Зоро наклонился ближе и застыл в сантиметре, поймав себя на этом. Стоп. Идиот. Что ты делаешь? — пронеслось в голове, но вопрос прозвучал глухо, как из-под воды. Ответа не было. Было только непреодолимое притяжение, сильнее воли. Санджи поднял взгляд. В нём вместо насмешки была та же растерянность. И для Зоро видеть свое отражение в глазах вечного соперника было страшнее, чем видеть ненависть. Их губы столкнулись первый раз почти случайно. Коротко и неловко. Они резко отпрянули, но уже было поздно. Вкус, запах, ощущение чужой влажности — всё уже проникло внутрь и стало фактом. Второй раз уже был не случайностью, а полной обоюдной капитуляцией. Зоро сам нашел его губы снова. Его ладонь сжалась и поехала вниз, к бедру, захватила его и приподняла, заставив Санджи потерять опору и встать на цыпочки. Тот захрипел — коротко, глухо, но этот звук тут же был проглочен ртом Зоро. Санджи ответил сдачей. Он вцепился в волосы Зоро у затылка, коротко и больно дернув, чтобы держаться. Его собственный рот открылся в ответ, и поцелуй стал жарким, влажным обменом. Зоро почувствовал, как всё внутри него сорвалось с тормозов. Его тело отреагировало на это всей своей массой и всем тем, что ниже пояса, напряглось, налилось, потребовало. Было физически больно сдерживать этот импульс. Он вжал Санджи в стену, пригвоздив грудью, животом, бедрами. Дышать стало нечем. Он замедлил движение, упираясь лбом над плечом Санджи, пытаясь дышать сквозь стиснутые зубы, чтобы удержать свой мир от распада. Дальше всё пошло само. Рука Зоро, уже без приказа, полезла под мокрую от пота рубашку Санджи, ладонь вжалась в горячую кожу спины, пальцы впились между ребер. Их тела начали двигаться. Не они — тела. Медленный, неотвратимый толчок тазом, чтобы унять боль, найти точку опоры. И встречный сдвиг. И снова. Это уже не было объятием. Это был ритм, древний и немой. Зоро зарычал, глубоко, и его бедра дрогнули в резком, коротком толчке, который он уже не мог сдержать. Санджи почувствовал этот толчок всей кожей. Его голова закинулась назад, ударившись о стену и осталось только одна единственная мысль: «Хочу». Его руки сорвались с шеи Зоро и вцепились ему в пояс, рванув на себя, прижимая его еще ближе, стирая последние миллиметры, чтобы почувствовать всю жесткость того, что было между ними. Зоро застонал. Это был звук, которого тот от себя не слышал никогда. Пошлый. Искренний. Его лоб со скользким от пота скрежетом сполз по стене к плечу Санджи. Дыхание было горячим, мокрым пятном на его шее. — Твою мать, — выдохнул Зоро в его кожу, и это слово не звучало как ругательство. Оно звучало как приговор. Себе. Им обоим. Они замерли на этой грани. Дрожа. Мускулы Зоро ходили ходуном под кожей, его руки тряслись от напряжения, чтобы не сорвать, не разорвать, не взять. Санджи чувствовал всё. Всю эту готовность, этот отклик, зеркальный его собственному. И тогда он оторвался первым, потому что еще мог. Потому что знал — еще секунда и он, Санджи, сдастся первым. Сам запрокинет голову, подставит горло, отдаст всё, что от него требовали и чего не просили. — Это плохая идея, — выдохнул он, и голос его был хриплым, чужим. Он сказал это, потому что это была правда. И потому что хотел этого так сильно, что аж тошнило. Зоро кивнул. Молча. Кивок был резким, больше похожим на спазм. Согласие было ложным, но оно давало хоть какую-то иллюзию контроля. Хоть что-то, за что можно было ухватиться. Они разошлись. Медленно, как будто отрывая друг от друга куски плоти. Ощущение не просто осталось. Оно впечаталось. В паху у Зоро ныла неудовлетворенность, а на губах горел чужой вкус. Санджи, уже в одиночестве, провел тыльной стороной ладони по рту, но это не стерло памяти. Она опустилась и застряла где-то под сердцем. Их удивило не то, что это случилось, а та простота, с которой рухнули все баррикады. Они поняли, что сражались не друг с другом, а с чем-то в самих себе, что оказалось сильнее их воли. Сопротивляться было не трудно. Это было бессмысленно. И теперь это горькое знание принадлежало им обоим. Наравне.