pluriennale

      На удивление, в стенах гостиничного номера стоит почти мертвая тишина. Ландо напрягается всем телом, когда заставляет себя в очередной раз проигнорировать пронзительный тяжелый взгляд в свою сторону. Он этим вечером был непривычно тихим несмотря на то, что их команда грандиозно праздновала победу в кубке конструкторов. — Ты можешь хотя бы объяснить мне, в чем проблема? — Оскар разрывает стенки вакуума, в котором Ландо одиноко сидел, пока тот был в душе. На его бедрах висит полотенце, по крепкой широкой спине стекают капли, как и с влажных волос, будто он в спешке совсем не вытерся. Ландо внутри себя дерет волосы и воет, кусая нервно щеку с внутренней стороны, потому что он невыносимо сильно хочет его искусать, облизать, по-звериному накинувшись сзади. Но он позволяет себе только жадно смотреть, пока Оскар не видит, будучи занятым нанесением крема после бритья. Младший склоняется в полумраке ближе к зеркалу, зачесывая мокрые волосы, и от каждого его движения массивные плечи напрягаются, жилистые мышцы рук аппетитно перекатываются под кожей. — Так и будешь молчать, как малолетка? — удар Ландо под дых.        Он издает измученный звук и зарывается в одеяло с головой. Как он вообще позволит себе произнести вслух то, о чем думает? Это стыд, срам и позор для такого благочестивого горделивого итальянца, как он. Тем более слышать подобное от Оскара, что ведет себя слишком взросло даже будучи младше на порядок, невероятно раздражает. Он еще не смирился с этим за те пять лет, что они вместе.       Кровать рядом с Ландо прогибается под чужим весом, и он может только позорно отвести взгляд, когда Оскар нависает над ним огромной тушей и стягивает с лица одеяло. — Ты злишься на себя, не на меня. Иначе ты бы уже вынес мне весь мозг, — Оскар на грани грубости обхватывает его подбородок пальцами, будучи не нежным ровно настолько же, насколько терпеливым, и с силой поворачивает его на себя. Ландо почти задыхается от этой настойчивости и такого близкого зрительного контакта. Оскар смотрит с каменным выражением лица, словно Ландо его невыносимо сильно заебал. Старший осознает, что Оскар может его раздавить прямо сейчас своим весом, вжать в постель, заставив кричать, и будет полностью прав. — Ну, какая тупейшая мысль в этот раз?  — Мне нравилось гораздо больше, когда ты был маленьким и паникующим передо мной, а не взрослой сукой, — он хмурится, потому что Оскар как обычно слишком догадлив, но иногда мог бы хотя бы сделать вид, что нет. Они ссорились гораздо чаще за последние несколько месяцев, и слово «ссорились» слишком грубое для того, чтобы описать, что между ними происходило: Оскар сказал, что будет подписывать контракт с другой командой, подкрепив это достойными аргументами, а Ландо был в шоке с того, что теперь им придется еще реже целоваться по закоулкам. Вопросы бизнеса в контексте их отношений его мало волновали, однако он все равно бесился каждый раз, когда проходил мимо моторхоума Редбулл. И Оскар это каждый раз терпеливо выдерживал. Только сейчас, когда это выходит за все дозволенные границы, его выдержка скрипит и крошится.        Оскар язвительно хмыкает, наконец выдавая хоть какую-то эмоцию, и наклоняется, не позволяя отвернуться и отвести взгляд запаниковавшему Ландо. Тот с трепетом застыл в ожидании. — Ты просто обожаешь тот факт, что мы с тобой поменялись местами, — он неторопливо опускает взгляд с испуганных глаз на губы, те немного дрожали. Кинув очередную ухмылку, он, довольный собой, отстраняется. — Прямо сейчас ты ждешь, пока я разозлюсь и прижму тебя к подушкам, чтобы ты беспомощно задыхался и плакал, а потом жаловался, — Оскар смахивает остатки влаги со своих прядей, игнорируя чужой въедливый взгляд, — потому что ты не можешь признаться в том, что тебе действительно нравится быть жалким и уязвимым. Слабым.        Парень изумленно выгибает бровь — ему не просто нравится быть слабым. Он еле подавляет желание пнуть Оскара ногой в грудь. Да он лучше умрет, чем вслух признает, что Оскар прав. Мысленно он согласился с ним уже тысячи, миллионы раз, но только с небольшой помаркой: единственный вариант, при котором ему правда будет это нравиться — довольствоваться ролью жертвы — сработает только при условии наличия кого-то намного более над ним доминирующего. Эмоционально и физически. К несчастью Ландо, Оскар не спеша собрал в себе каждый из этих пунктов.  — Ты малолетний наглый мудак, — он, не сдерживая себя в желании его пнуть, вытаскивает ногу из-под одеяла и охает, когда его ловят за лодыжку и тут же второй рукой откидывают надоедливое одеяло. Оскар не дает ему времени, чтобы что-то осознать и защититься: потянув и подминая парня под себя, он сминает губы в демонстративном напористом поцелуе. Дает Ландо то, чего тот хочет, и взамен берет свое. Ландо скулит, резво подскакивая бедрами, и прижимается к горячей после душа коже. Полотенце Оскара успело с бедер соскользнуть, в то время как Ландо и так был нагишом — после этого тесного прикосновения между ними пробегает электрический разряд. Руки Ландо беспорядочно упираются в плечи, бегают по чужой груди, пытаясь то притянуть, то оттолкнуть. Оскар упрямо сдерживает парня за лодыжку, сгибая его ногу пополам, чтобы старший оставался для него открыт. Он продолжает глубоко целовать, не сбавляя напора, пока Ландо, зажатый между ним и матрасом, не начинает крупно дрожать. Он отстраняется на секунду, чтобы проверить, в порядке ли тот, и обнаруживает его с покрасневшими от слез глазами, слипшимися ресницами, абсолютно беспомощно хныкающим. Случился небольшой эмоциональный бум.       Вместо вопроса Оскар подносит к покрасневшим полным губам большой палец, не спеша проводит по ним. Он с неприкрытым удовольствием наблюдает, как старший, все еще тихо всхлипывая, приоткрывает рот, готовый принять его внутрь, что он и делает. Оскар, к своему счастью или сожалению, слишком хорошо знает, что слезы Ландо вызваны, может, порочными и не самыми чистыми, но не самыми неплохими эмоциями. Он выпускает палец изо рта с мокрым звуком, будто чупачупс, и послушно вытаскивает язык. Его глаза пустые, блестящие, а разум наконец-то чист. Оскар с поцелуем примыкает к нему, ловит с кончика языка потекшую слюну. Ландо в порядке.  — Какой покладистый, — покрасневшую лодыжку наконец выпускают из кольца рук, и Ландо тут же сгибает и разгибает пальцы в попытках разогнать кровь. Он сглатывает и не говорит вслух, но Оскар сам понимает, что был достаточно груб. Просто превосходно груб для Ландо. Тот снова молчит, теперь уже в ожидании.  — Почему я должен брать тебя силой каждый раз? — Оскар аккуратно вытирает остатки влажных дорожек с век и щек. Старший доверчиво прикрывает глаза и подстраивается под прикосновение, как ласковое животное. — Потому что тебе нравится? — Ландо замирает, не поднимая головы, после чего беспомощно коротко кивает.       Он выглядит таким беззащитным и нуждающимся, что парень сдается, с обожанием проводит кончиком носа по его скуле. Редкий момент, когда Ландо выбритый, гладкий, мягкий, послушный и тихий. — Попроси, — Оскар серьезен, не впервые говоря подобное вслух. В ответ на него с сомнением смотрят глаза, все еще раздраженные от слез. Такие глубокие, серо-голубые, насыщенные. Красивые. Ландо молча смотрит, абсолютно точно не собираясь поддаваться, как бы ему не хотелось, ведь он все еще не настолько возбужден и потерян. — Ты же знаешь, что я не стану.       В воздухе витает легкое напряжение, не покидавшее их последний месяц. Они могут молчать, не смотреть друг на друга, игнорировать, но внутри между ними разжигается спор, немая драка, которую чувствуют все окружающие их люди. Холодная война.       Оскар хмыкает, согласно кивая:  — Окей, как скажешь.        Руки старшего покоились на его груди, пока их не перехватили за запястья и не потянули наверх. Одной рукой Оскар держит их прямо над макушкой, сжимая излишне сильно только для того, чтобы Ландо блаженно выдохнул. Тут же чувствуется, насколько парень под ним становится твердым, довольным. Оскару этого оказывается мало. — Помнишь, как мы трахались в первый раз? — он подтягивает колено выше, с силой давит на чужие бедра и заставляет их под напором разъехаться. Помогает себе свободной рукой, нежно гладит, разводит их еще шире. Ландо под ним машинально дергается, от напряжения сжимая до боли пальцы на ногах.        Оскар поцеловал бы его сейчас, но ему хочется увидеть своими глазами, как Ландо расплачется снова. Он самозабвенно поднимает руку, кладет ее на хрупкую шею. Несильно давит. Сжимает на ней пальцы, чтобы оставить заметные покраснения и наконец заставить Ландо захлебываться в мольбах. — Ты помнишь, как делал так же? Хотел, чтобы я задыхался от перевозбуждения, думая только о тебе, — он слышит один удушливый вдох, тихий стон на выдохе. Ландо кивает. — Я даже не догадывался в то время, что ты сам об этом так страшно мечтаешь, — руки Ландо болезненно дергаются в собственном переплете. Оскар, толком не напрягаясь, не позволяет ему даже двинуться.        Один задыхается, другой за этим преданно наблюдает. Оскар усиливает хватку и ощутимо напрягается, когда видит, что парень под ним начинает краснеть. К стеклянным глазам, в которых отражается весь калейдоскоп ощущений от экстаза до страха, вновь подступают слезы. Когда они срываются вниз, этого становится достаточно. Оскар отпускает шею, ослабляет хватку на запястьях, а старший, все еще находясь в этом смутном состоянии, не смеет даже шевельнуться. Только и делает, что смаргивает влагу и жадно глотает воздух на грани паники.  — Ты в порядке? — Оскар оставляет целомудренный поцелуй на щеке и чувствует влажный соленый привкус. Слышит загнанное, высокое «ага». Сколько бы стоп-слов они не определяли друг для друга, Ландо каждый раз их забывал.        Они даже толком не целовались, но кажется, будто старший уже на грани. Когда его дыхание немного приходит в норму, а красными остаются лишь глаза, Оскар кладет ладонь на его щеки. — Посмотри на меня.       Парень послушно фокусирует на нем взгляд, полный доверия. Пару секунд он ждёт, мысленно просит разрешить отпустить свои руки, и Оскар кивает. Ландо тут же окольцовывает его шею.  — Милый, мой милый Ландо, — Оскар сдувает мешающуюся кучеряшку со лба.       Поцелуи на висках, щеках, ямке между ключиц, в предплечье, грудь. На раздраженной шее, под линией челюсти — этого хватает, чтобы старший снова обомлел, подставился под теплое прикосновение, приоткрывая на выдохе рот. — Пожалуйста, — он нетерпеливо жмется бедрами ближе, зарываясь в отросшие на макушке волосы Оскара. — Не медли. — Теперь ты просишь? — Да. Пожалуйста.       Оскару не особо хочется вестись на просьбы, указы старшего, но он почти всегда с легкостью уступает, и Ландо прекрасно знает об этом своем исключительном праве. Он со стоном оказывается вдавлен в подушку, когда Оскар подхватывает его и переворачивает на живот, наперев сверху своим весом.  — Это было неубедительно, — укус остается пятном прямо под загривком, там, где кучерявый маллет кончается, и открывается кожа, специально на видном месте. У австралийца острые акульи клыки, каждый раз после себя он наблюдает неповторимую оригинальную картину — тут был Оскар. Когда Ландо шипит и дергается от боли, его и так ноющая голова оказывается обратно прижата к подушке. Оскар вплетает пальцы в волосы и не дает ему пошевелиться, сжимая ладонь вместе с прядями.  — Оскар, пожалуйста. Я не могу… — по хриплым слабым звукам ясно — он снова на грани слез. Его голос выше, тоньше обычного, и это происходит так естественно, последовательно. У Оскара волосы на руках встают дыбом, стоит ему услышать. Ландо все же немного поворачивается, с трудом в расфокусе поймав на себе тяжелый острый взгляд. — Я правда не могу больше. Я тебя умоляю… Пожалуйста?       Посчитав, что он добился желаемого, Оскар старшего целует, потянувшись через плечо к губам, и одновременно вслепую ищет лубрикант в прикроватной тумбочке. Надеется, что он будет там.  — Под подушкой, — выдыхает Ландо, прерываясь и после игриво кусая Оскара за нижнюю губу. Он не успевает возобновить поцелуй, осекаясь в хныканьях: младший, просунув под его живот руку, приподнимает ягодицы и оказывается прямо между ними, устраивается удобнее и дает почувствовать всю свою длину. Ландо подчиняется и выгибается в пояснице, как может, внутри молчаливо сгорая со стыда. — Оскар, пожалуйста… — Я тебя услышал, милый.       Руки Оскара действуют бесцеремонно, на грани боли, контрастируя с нежными прикосновениями губ. Он любовно целует шею под чувствительным ухом, аккуратно цепляет кожу зубами, слушая, как шумно дышит Ландо, когда он вводит в него один смазанный палец. Тот оказывается не готов, слишком много времени прошло с их последней связи. — Потерпишь? — Ландо кивает в беспамятстве. Он готов стерпеть все, пока к нему тесно прижимается крепкая грудь, пока Оскар обволакивает его своим теплом. Его шея горит от подступающей к засосам крови, и это немного отвлекает от боли второго, третьего пальцев. Он давно не следит за тем, что бормочет, как хнычет, цепляясь за удерживающую его руку на животе, как колющая боль от неприятного перетекает в мурашки на плечах, в горящий узел где-то в паху.       Ландо героически выдерживает, не кончает, хоть и непроизвольно двигается навстречу прикосновениям, подмахивая бедрами. Ему каждый раз невыносимо тяжело, когда Оскар его растягивает сам, потому что его руки холодные, пальцы длинные и изящные, кожа нежная. Все совсем иначе, намного чувствительнее. Превосходно, восхитительно, оттого сложно. — Хватит, прекрати, — Ландо бессилен. Он упирается лбом в простыню и хватает младшего за руку, что до сих пор покоится на его животе, словно специально, чтобы ненароком соприкасаться с кончиком чужого члена при каждом движении. — Я готов, хватит уже, — его сдавленный голос звучит слишком отчаянно, с каждым сказанным словом становясь все выше. Он не думал, что быть настолько возбужденным вообще возможно.       Оскар не говорит ничего в ответ, но вынимает пальцы моментально: резко и с наигранным раздражением. На фоне Ландо сжимается и тихо стонет, замолкая ровно в тот момент, когда ладонь Оскара, проскользнув по позвонкам, снова оказывается у него на шее. Младший прижимается ближе всем телом, практически ложась на парня под собой, их дыхание смешивается, стоит Ландо поддаться и повернуть голову навстречу. Оскар ртом ловит протяжный бархатистый стон, сцеловывает, когда с резким толчком оказывается внутри. В его хватке слишком тесно, слишком горячо, Ландо некуда деться от напора, и он снова терпит подступившую боль, сморгнув слезы. Ему невыносимо хочется, чтобы рука Оскара ощутимо сжалась на пульсирующей вене. Оскар мысленно это считывает, делает, и Ландо становится значительно громче в этот раз, принимая его еще глубже. Он не увеличивает темп, просто становится грубее, и это то, что заставляет Ландо терять голову, крошиться на кусочки в его руках.  — Ну же, ты можешь рыдать и ныть так громко, как тебе хочется, — Оскар нахально улыбается, Ландо чувствует это буквально своими губами, с трудом расслышав слова из-за собственных всхлипов.  — Ублюдок, — слезно.       На большее его не хватает — Оскар пресекает очередным толчком, выбивая несдержанный звонкий стон. Ландо тонет в этом хаосе, чувствует, что сознание потихоньку ускользает. Хватка на шее становится сильнее, он с трудом сдерживает нескончаемый порыв расплакаться, беспорядочно царапая руку Оскара и непоследовательно подмахивая тазом. Сверхчувствительный, парень совсем забывает, что нужно сделать вдох. — Дыши, Ландо, — Оскар шепчет ему прямо на ухо, опаляя сбившимся горячим дыханием, и правда немного разжимает пальцы, но руку не убирает, продолжая двигаться в своем темпе. За этим следует мгновенная реакция на красивый низкий голос, на близость. Беспомощно содрогнувшись, Ландо делает один глубокий вдох и в следующую секунду сотрясается в рыданиях. Он безуспешно пытается это скрыть, прикрыть свой рот ладонью, и ему снова не позволяют это сделать. Оскар перехватывает, настойчиво тянет на себя, заставляя Ландо сильнее выгнуться в спине. Из-за этого он оказывается еще глубже, двигается резче, и доводит старшего окончательно. Тот бессильно дрожит, сжимается, скулит, уткнувшись в мокрую от слез подушку, и продолжает через силу принимать, пока кончает.        Оскар впитывает в себя каждый слезный вздох, плаксивый взгляд, стон, дрожь, с трудом сдерживая силу, с которой он хочет сделать это с Ландо. Сжать, слизать, укусить, поцеловать, съесть — что бы это ни значило. Он прижимается губами к его щеке, когда Ландо в напряжении застывает, и выходит, прежде чем достигнуть пика. Получается только через сжатый рот простонать, после чего словить губы в бесформенном беспорядочном поцелуе, больше похожем на всплеск, хаос и взрыв. Ландо переворачивается с чужой помощью на спину, не прерывая поцелуя, и наконец страстно касается руками чужих щек. Пальцы перебирают взмокшие волосы. Кожа Оскара горячая, влажная от пота, как и Ландо на пояснице, где его обнимают чужие руки.  — Дышишь, милый? — они одновременно делают глубокий вдох, не отстраняясь ни на сантиметр. Ландо коротко кивает, едва собирая себя обратно по крупицам. Это было слишком.  — Милый, — Оскар впервые так обратился к нему около трех лет назад. Ландо повторяет вслух, будто до сих пор не может поверить, что он его правда таковым считает. Губы трогает несмелая удовлетворенная улыбка, милейшая, по скромному мнению Оскара.        В этот момент младший нежно опускает Ландо на постель, опирается на руки и нависает сверху. Его потряхивает от оргазма, но он не может оторваться от такого чистого и нежного взгляда, обращенного к нему одному: Ландо в этот момент выглядел моложе и невиннее, чем когда они впервые встретились.  — Да, я обожаю тот факт, что ты стал таким взрослым, — Ландо расслабленно окольцовывает шею, несильно тянет парня на себя. — Но ты не должен был окончательно растоптать мою гордость, Оскар. Это нечестно. — Мы оба знаем, что в итоге ты берешь надо мной контроль, а не наоборот, — Оскар поддается и ложится рядом, укладывая голову на грудь Ландо и бережно приобнимая поперек талии. Он уже не видит хитрой улыбки на лице рядом с собой, но чувствует её на каком-то неосязаемом ментальном уровне, — Я не против.  — Я знаю, topolino.