что-то вроде репаро

Наконец, с небрежно перекинутым через плечо полотенцем, Кайзер вернулся в спальню. Прошли, наверное, сотни лет, где-то сменились правительства, закончились одни войны и начались другие, берега ушли под воду, многоэтажные здания были поглощены растениями, но одеяло, оставленное им когда-то давно смятым посреди кровати, не сдвинулось ни на сантиметр и не расправило свои складки. С минуту он смотрел на него, стоя над ним бездумно, потом взялся за край рукой, потянул вверх, устроился под ним и накрылся с головой. Одеяло не было надежной защитой. Кайзер знал это с детства. Оно давало лишь призрачную, иллюзорную возможность почувствовать себя в безопасности. Тонкий слой драной шерсти, едва удерживающий тепло тела, а сразу за ним — промозглый и наполненный отчаянием воздух узкой комнаты, тяжелые шаги и тяжелые взгляды. И тяжелая рука. Здесь, в Блю локе, одеяла были новые, чистые, приятно легкие и теплые, но такие же предательски ненадежные. Кайзер лежал, закрыв глаза, и чувствовал, как за дверью простираются коридоры, пронизывающие и опоясывающие здание, ведущие к другим спальням, наполненным другими людьми, к стадиону, принявшему сегодняшнюю игру. Ко всем свидетелям его падения. Блю лок нависал над ним, огромное, мощное, утилитарное строение, и давил всем своим весом. Ступенька, на которую он должен был взбежать, но споткнулся и теперь валялся у подножия, а перед ним возносилась непреодолимая высота. Насколько же ебано все вышло. По крайней мере, в этом хрупком убежище пододеяльного пространства он один, и слезы, которые он мгновенно проглотил, когда за спиной Несса послышались чужие шаги, которые из последних сил сдерживал, выполняя послематчевую рутину, которые игнорировал, ловя на себе случайные взгляды, — теперь эти слезы могут пролиться. Их никто не увидит. Затрудненный вдох, один, другой, и Кайзер, посильнее прижимая одеяло перед своим лицом к кровати, расплакался. Его злоба, его ярость растворилась, развеялась где-то в бесконечных коридорах, и осталось только гнетущее опустошение. Он старался плакать беззвучно, не всхлипывать, просто позволять обжигающим слезам литься, скользить, остывая, по переносице и виску и падать, впитываться в простыню, оставляя на ней растущее и углубляющееся мокрое пятно. Кайзер не плакал давно, но этот день… Этот день взял его за грудки и швырнул в прошлое. Кулак, комкающий внутреннюю часть одеяла, разжался, и Кайзер подвинулся ему навстречу. Как-то само собой, это было слишком привычно. Руки легли на шею, обхватывая ее с обеих сторон, чтобы сжать покрепче, чтобы смять и раздавить в крепкой хватке нежные голубые лепестки, потому что никаких голубых роз не бывает, потому что невозможное потому и невозможно, что не должно существовать. Нет никакого избранного богом императора, пьеса закончена и сломанная маска лежит на полу. А под ней — жалкий никчемный воришка, кусок дерьма, и настало время ему получить то, чего — единственного — он заслуживает. Темнота перед глазами начала расцветать яркими фейерверками, изо рта вместе со рваными вздохами потекла слюна — он не мог ее проглотить, он выгнул спину в самоубийственном трансе, забыв, как остановиться, и тогда, в этот пиковый момент, одеяло, оставленное им без присмотра, кто-то приподнял и проскользнул на эшафот. Чужие руки схватили его — сначала за приподнятый локоть, потом другая ладонь протолкнулась у него под шеей и обе они с настойчивой силой попытались разжать его пальцы. Кайзер дернулся, пытаясь уйти от прикосновения, но другой человек был сильнее. Это невозможно, так не должно быть, никто из находящихся в этом ебаном здании не сравнится с ним в силе хвата, но чужие руки, каким-то чудом, все же смогли освободить его шею и спрятать его безвольно обмякшие в расслабленные кулаки ладони в мягкую и крепкую колыбель из своих. — Шш, Михаа… — щекотным шепотом тронуло ему затылок. Конечно, Несс. Кто еще. Он обещал остаться рядом, потому что — Кайзер только сегодня смог признать это — Несс знал его куда лучше, чем он сам себя знал. Кайзер подтянул колени к груди и тяжело, содрогнувшись всем телом, беспомощно всхлипнул. Несс погладил его — руки у него были заняты, и он мягко прижался щекой к волосам, ткнулся носом в ухо, почти невесомо провел губами по шее. Ласково. И в его надежных объятиях Кайзер плакал до тех пор, пока не выплакал весь этот неудачный день. Когда слезы закончились, он не спешил высвобождаться. Лежать, чувствуя чужое тепло, было правильно и уютно. Несс не спал — время от времени он что-то неразборчиво нашептывал ему в спину. Наверное, плетет свои чары, отрешенно подумал Кайзер. Интересно, какие чары Несс будет к нему применять? Кайзер мало что знал про волшебство. Когда он был ребенком, никто не читал ему волшебных сказок, и он понятия не имел, что за слова бормочут колдуны, осуществляя свою магию. Его скудные познания происходили из одного глупого детского фильма, который он посмотрел как-то в общежитии, когда лига ушла на зимние каникулы и большая часть его товарищей по команде разъехалась по домам — в тот первый год, когда он встречал рождество не на улице. Дети в нем сражались со злом — а о чем еще может быть детский фильм про волшебников? — с помощью волшебных палочек и заклинаний. Если бы Несс использовал что-то из них, что бы он выбрал? Наверное, что-то вроде протего. Это было бы кстати, все равно ведь завтра Кайзеру придется встать и продолжать жить эту жизнь: последние съемки, интервью, экскурсии и сборы, шумный, переполненный людьми аэропорт. Нести свое поражение, и невидимый щит мог бы заслонить его от любопытных взглядов и вспышек фотокамер, прикрыть от насмешек, от гула чужих мыслей в голове и уничижительных постов в соцсетях. Они бы отскакивали от щита, не причиняя вреда, и Кайзер прошел бы сквозь все это защищенным. И, наверное, что-то вроде репаро. Чтобы собрать воедино его душу, все, что треснуло, развалилось и рассыпалось с легкой руки Йоичи. Пусть склеенная и зашитая, душа еще послужит. Как старый мяч, оставшийся лежать возле его кровати в Мюнхене: рваный и потрепанный, он тоже не раз терял свою целостность, но если поколдовать над ним, то им еще можно забить победный гол.