мышеловка

— Хотите, научу паре приемов? — солнце расплескало лучи по каменной брусчатке. Как сок закатника, что остается лужицей на доске, когда разрезаешь переспелый фрукт. Лесные пожары, зарево на горизонте, костры в ночи. Яркий рыжий, будто ореол святости над чужой головой, но ничего святого в этом человеке нет. В голубизне глаз скользит что-то темное, недоступное. Ноэлль старается пересекаться с послом из Снежной как можно реже, но тот возникает будто из воздуха. Крутится, вертится, лениво тянет гласные и… задает вопросы. Слишком много, слишком личных. Как струны души перебирает и считывает то, чего считывать не надо. Капитан Кэйя танцует с ним в диалогах. Вежливый флирт, искрящееся напряжение. Если вслушиваться в отголоски их словесных баталий, можно сгореть со стыда. — Подслушиваете, барышня? — в самом начале он колол едким «барышня рыцарь». После это превратилось в «барышня горничная». Никогда не зовет по имени. Капитан просил не обращать на него внимание. — Он кусается, — таинственно пробросил он в полумраке вечера, неделю назад. Ноэлль валилась с ног от усталости. Закат был таким… нежным, малиновым, заморозки обещали на следующий день — Но не ядовит. Но предвестник… то есть, конечно же, посол, был опасен по-своему. Там где капитан плясал и уворачивался, она топорно выставляла щит. Гротеск фраз, вежливая оборона с неравным счетом, где больше приходится убегать, а не сражаться. — Барышня… — Можно просто Ноэлль, — он никогда ее не касается, но от этого взгляда и слов… ух! Ноэлль прикрывает глаза, посол никуда не девается. Лениво покачивает стопою, сидя на ограде. Дворовая кошка, что приносит мышь к твоим ногам. Только мышь в данной ситуации — она сама. — Так хотите? — слова, золото монетки, что крутится в воздухе. — Я не кусаюсь. — Капитан утверждает другое, — о архонты. — Простите, мне не следовало… Чайльд Тарталья смеется. Легко, непринужденно, почти картинно сваливаясь с ограды. Расстояние до земли большое, Ноэлль оказывается рядом быстрее, чем успевает сообразить, что делает. Только вот, все это уловка, а посол никуда падать не собирается. Только дожидается чтобы она оказалась рядом, выпрямляясь в полный рост, разве что ногами не ловит ее в плен. — Следовало, — он легко вытирает выступившие слезы. Его губы хранят тень улыбки, а на носу расцвели веснушки. Солнце Мондштата полюбило выходца из холодной Снежной. — Но ваш капитан все равно привирает. А я нет. Он смотрит выжидающе. Разница в росте сейчас особенно ощутима. — Ноэлль, я правда хочу Вам помочь и потренироваться вместе с Вами, — как открытая мышеловка. Чуть тронь и ловушка захлопнется. — Пара приемов. Ничего серьезного. Только время и место назовите. Все рациональное внутри нее воет сиреной без перебоя, что лучший ответ — вежливый отказ. У нее так много дел, еще надо успеть прибраться в холле и донести те ящики у входа. Она просто не может… — Вечером за городом. У статуи Барбатоса, — она может за себя постоять. — Но учтите, без… — Глупостей, — звук захлопывающейся мышеловки. — Как я могу подвести Ваше доверие? Обманчивая вежливость и трепет, вот что настораживает в после больше всего. // — Позволите? — он разводит руки в стороны. Обезоруженный, полный юношеского задора. Легкий румянец на щеках и блеск в глазах. Мальчишка. Не предвестник. Уж тем более не важный посол из Снежной. — Я просто скорректирую траекторию замаха? Пускать кого-то себе за спину… опасно. Тревога скребет черепную коробку. Но посол впервые на ее памяти будто снял тяжёлую маску. Он не колет ее шпильками слов, не танцует вокруг да около с неприличными вопросами личного толка. Только подсказывает, направляет. Как лучше поставить ноги, как перехватить двуручный меч, чтобы от ударов инерция силы не отдавала в локоть. — Если не хотите, то… — Можно, все в порядке, — прядь выбилась из простенького хвостика, а челка немного лезет в глаза. Ноэлль не отводит взгляда, только отслеживает, как плавно посол ныряет ей за спину. Руки горячие. Даже едва касаясь, от него идёт жар, как от печки. — Лучше вести замах вот так, — он почти шепчет, губы касаются ушной раковины. — Меньше упор на руки, больше на спину. Как тут. Кончики пальцев играюче очерчивают мышцы спины. Голые беззащитные косточки лопаток и выступ позвонков. Щекотно. Чайльд Тарталья возвращает руки на ее плечи. Прикосновения на грани невинности, Ноэлль пытается уловить прозрачную леску подтекста. Тот поблескивает в закатных лучах солнца, если не приглядываться — не увидишь. Мышеловка. Все еще. Она держит в голове. — Во всём такая сосредоточенная? — смешок обжигает нежную кожу за ушком. — В некоторых вещах можно просто расслабиться и получать удовольствие от процесса. — Я не… — И юбка эта. Снять бы ее. И маневренность увеличится, м? — левая рука посла касается ткани в опасной близости от бедра. Ох. Осознание обжигает пощечиной, а интимность позы и чужого голоса вгоняют в краску. Она действует на опережение, хорошая реакция, а вот управляться с двуручным с ее ростом слегка тяжеловато. Особенно после рабочего дня. Упор на спину, не на руки. Взмах и разворот. Предственик довольно хохочет, отбиваясь лишь водяными клинками. С его стороны больше развлечение, чем попытка в драку. — Ноги, Ноэлль, ноги! — он быстрый и гибкий, уворачивается в прыжке. Кошка. Кошка, что играет… Звон отлетающего, в высокую зелень травы, клеймора и горячее тело, прижимающее сверху. Мир совершает переворот, а Ноэлль бестолково моргая, смотрит в розовое закатное небо. Завтра заморозки. — Говорю же, юбка Ваша, — рука предвестника шкодливо задирает белый шуршащий подол. — Только мешает. Снять бы ее. И в скорости бы не потеряли. // — В штанах было бы удобнее, — лениво рассуждает он. Горячая ладонь обнимает лодыжку и поглаживает ее. Вперед-назад. Броня из тонкой ткани высоких сапог не спасает абсолютно… Касание лишь изредка скользит выше, добирается до колена, обжигая нежданной лаской, и неспешно спускается вниз, замирая почти у выступа косточки стопы. — Да и в наколенниках больше смысла будет. Светская беседа в условиях граничащих с абсурдом. Посол игриво прижимается щекой к тазовой косточки. Фантазия играет злую шутку, даже сквозь слой ткани юбки и подъюбника ощущается теплый выдох. Это не… правильно. Стыд и смущение красят щеки алым, а уши и шею печет настолько, что вот-вот повалит пар. — Давайте закончим, — хилая попытка выбраться без последствий. В синеве радужки напротив плещется темное штормовое море. — С тренировкой. — А мы разве не уже? — Чайльд Тарталья изумленно приподнимает брови. Удивление почти искреннее. Если бы не ситуация, по его эмоциям можно было бы поверить, что это все не зашедшая за рамки приличия шутка. — Вы даже не отбиваетесь… Его голос такой чистый и звонкий обращается в ласковый шепот летнего ветра. Ладонь предупреждающе ложится на чужой затылок. Не надо усугублять. Можно сделать вид, что ничего не… — Сначала вспыхнули, как огонь, были такой яркой, — предствестник обнимает второй рукой за талию, поглаживая тонкую ткань корсета. — Сейчас снова закрылись. Неужели не интересно, каково перешагнуть грань? Грань чего? Вопрос тонет в слабом вскрике, когда чужие пальцы оттягивают резинку чулок и со звонким шлепком отпускают ее. Больше пугает звук, чем происходящее. Искры смеха посла рассеиваются в закатной тишине вечера. — Это не… — Не прилично? — продолжает веселиться предвестник. Прикосновения все смелее и смелее. А пальцы беззастенчиво шагают по обнаженной коже бедра. Как маленький человечек, что исследует край неизвестного. Посол дарит ей лучшую улыбку. — Как и Ваши очаровательно шуршащие юбки, когда Вы бежите по лестнице, а подол так забавно колышется. А еще, иногда Вы наклоняетесь чуть ниже и можно разглядеть темное кружево. Сейчас чулочки на Вас тоже те… Попытка приподнять край юбок выше проваливается, с треском. Ноэлль хватается за подол возможно даже крепче, чем хотела, прижимая ткань к ногам так, что та опасно натягивается. Очертание чужой руки под фартуком становится донельзя очевидным. — Вы даже не кричите и не зовете на помощь. — Я прекрасно справляюсь сама, — только с тем, чтобы подпустить лисицу все ближе и ближе. Не кошка, нет. Лис в курятнике, когда-то она вылавливала таких. Это было слишком давно. — Уберите руку. — Точно? — вопрос подвохом, опасно провалиться под тонкий лед этой игры. В ледяной воде можно захлебнуться. — Совсем не интересно почувствовать что-то новое? — Не думаю, что Вы меня чем-то удивите, — ее броня хлипкая, только тронь и разрушится. Хватка на бедре ослабевает, а кончики пальцев чуть поддевают ткань белья. Касание на грани целомудрия, как будто спрашивает разрешения: можно больше? — Пальцами, может, и не удивлю, да и тем, что в штанах тоже, — интимность момента, шепот по коже. Держись за юбки или нет, от лисы что уже почуяла слабину, все равно, не уйти. — Что насчет рта? Говорят, что у меня способность к языкам. Если до этого момента ей казалось, что покраснеть еще больше физически невозможно то… нет. Прилив жара как волна, окутывает с ног до головы. Внизу живота сворачивается влажным клубком знакомое чувство, а колени рефлекторно тянет свести под насмешливым, внимательным взглядом. — Кто бы знал, что Вас так легко заинтересовать, Ноэлль. Сразу бы с этого начали, — посол потирается щекой о фартук и прикрывает глаза. — Так что, дадите мне внимательнее разглядеть цвет ваших чулок сегодня? Попытка прервать происходящее жалка и рушимая, Ноэлль осторожно касается рукой чужой скулы. Тарталья откликается, игриво и все так же ласково. Перчатка не дает почувствовать тепло, но оголившееся запястье ловит горячий выдох. Тот, как браслет остается фантомным обручем на дорожке вен. — Может… не здесь? — торг не ее сильная сторона. Посол заинтересованно ловит эту мысль, его рука прекращает так беспардонно скользить по краю кружевного белья. — В Ваших покоях? Или… Или она могла бы ускользнуть. Тихо и незаметно. В городе спокойнее и не так лезут в голову дурные мысли. Можно будет просто оставить этот момент недопониманием между ними. — Позовете к себе? — черты лица смягчаются, он стягивает перчатку, оставляя руку открытой. Воздух ласкает кожу. Предвестник разглядывает короткие ногти и мозоль от работы с клеймором. Теплые губы прижимаются к сердцевине ладони. Короткий мягкий поцелуй влюбленного мальчишки. — Хочется продолжить в уютной постели, на свежих простынях? Его голос обращается в полутона теней, что шепчут и толкают к краю неизведанного. Темное, порочное и спрятанное от самой себя. Когда в ночи позволяешь фантазии зажечься светлячком и под утро растаять с амброзией астр на окне. Такие… яркие. Медь прядей, завитки волос касаются костяшек, а Тарталья оставляет еще один поцелуй теперь на выпуклости вен запястья. — Как положено, когда все уже будут спать, в темноте и, может быть, под одеялом, — продолжает он. Как сказка на ночь, только отнюдь не детская. Синева моря плещется наступающей бурей. — Снять с Вас фартук, помочь расстегнуть корсет и помассировать кожу. Аккуратно стянуть Ваши милые сапожки… Белье можно будет и оставить. Он рассуждает так будто уже нарисовал в голове идеальный образ и в нем нет ни шумящей травы, ни закатного солнца, только хрустящие выглаженные простыни, хранящие запах лимона и нероли. Ноэлль готова поклясться, что слышит, как надсадно скрипит пружина ее матраса. Еще поцелуй… На этот раз на внутренней стороне сгиба локтя. — Ноэлль. Плеск бури, шторм, что сносит корабли и волны играющие с мелкими рыбацкими лодками. Его лицо там близко, что можно почувствовать дыхание на собственных губах. — Может… Вы просто хотите меня обмануть? Леска блестит в воздухе, рыболовный крючок цепляет легкие, дыхание перехватывает в моменте, а чужая рука сдвигает край белья в сторону обводя влажную головку клитора. — Чайльд! — вскрик проглатывает жадными губами. Целуется, как и дерется. Игриво, легко, но он ведет. Все по его маленькому плану и задумке. Настойчивый… пальцы путаются в рыжине закатника мягких волос. Не попытка оттолкнуть, а скорее притянуть к себе ближе. Она так необдуманно забывает в моменте, что держала подол юбки и хватается за плечи, в попытке не утонуть в буре. Увы, море играет только по своим правилам. — Могли бы и правда оказаться в спальне, — шепот обжигает, пока пальцы внизу бесстыдно ласкают, скользят вдоль складочек и только едва-едва очерчивают горячие стенки лона. Он не проникает во внутрь. Дразнит. — Если бы Вы были сговорчивее и не юлили. Такая благородная барышня, а хотела обвести за нос. — Это не… так, — она рефлекторно сводит колени, ловя чужую руку в плен. Поцелуи мерцают россыпью на скуле, плечах и открытом кусочке шеи, как клеймо. — Пожа… — Пожалуйста, — он вторит ее интонациям, Ноэлль хватает губами воздух, как рыба выброшенная на берег. Она просто… просто не может. — Мы могли бы быть за закрытыми дверями, а не под открытым оком Барбатоса. Я мог бы оказаться между Ваших ног и долго. Очень долго, работать одним лишь языком, пока Ваши простыни не стали бы такими же мокрыми, как и Вы… Ноэлль, врать не очень хорошо. Она правда собирается высказать ему все. И за стыд, что тлеет за грудиной. И за то, что обманщик тут только один и это он! Это не тренировка, а маленький план по соблазнению и… Ноэлль зажмуривается до выступивших слез, когда волна разрядки почти вышибает ее из собственного тела. Она глушит стон спрятав лицо в распахнутой рубахе предствестника, сладкие спазмы внизу живота, затухающие искры пламени. Ее будто что-то съело изнутри, оставив после себя лишь приятную пустоту и сладость. Кости чудятся ватными, а в ушах немного звенит. Мир вокруг сужается до точки и горячих объятий. Ее прижимают к себе, пряча от последних лучей солнца и взгляда статуи, что устремлен в никуда. Сердце… сердце так оглушительно колотится. Ноэлль скрывается за закрытыми веками, всего на мгновение, чтобы привести рассыпавшиеся по траве мысли в порядок. Ей… просто нужно немного времени. На периферии осторожно исчезающая из-под юбки рука, белье влажное и липнет к коже. Она даже чувствует тонкую нить смазки, что паутинкой остается на голом участке бедра и теперь холодит, подсыхая на воздухе. Какая же она… безрассудная. — А говорили «убрать руки», — смешок действует, как ушат холодной воды за шиворот. Глаза приходится открыть, чтобы столкнуться с новым витком шторма. Предствесник разглядывает свои пальцы, прежде чем показушно поднести их к губам и облизать. Трепет светлых ресниц и лицо полное блаженства на сдачу… Это просто… невыносимо! — Сладкая, как конфетка. У нее уходят считанные секунды на хилый маневр, чтобы выбраться из-под звонко хохочущего посла и подобрать упавший меч. Только замах прилетает по воздуху. В напоминании о том, что тут кто-то лежал говорит только примятая трава. — И такая грубая! — игривой касание к лопаткам. Он скачет как кузнечик. Не отбивается. Снова танцует. — Разве так благодарят за прекрасный вечер? — Вы! — слова тонут в возмущении и стыде, пока Чайльд Тарталья разводит руки и благоразумно сохраняет крупицы дистанции между ними. — Вы бесстыдник! И нахал! Защищайтесь! Только никакого конструктивного боя не выходит. Ее ноги все еще дрожат, а Фатуи… Фатуи играюче ускользает водою сквозь пальцы, будто так и надо, ласково улыбаясь на ее попытки отбить… отбить поруганную честь? Не совсем верно. Приятно и вправду было, только так абсолютно никто не делает. И это точно не честно! — Приношу извинения, Ноэлль, — лукавство лисицы, предвестник шагает ей за спину и обнимает, ровно так же, как обнимал до… до этого недоразумения между ними. — Но боюсь на сегодня наша тренировка закончена. Мне надо спешить… Знаете, обещал Вашему Капитану, совместный ужин. Надо вернуться пока меня не хватились. Звонкий поцелуй в висок и он отпускает. Взмах клеймора бьет о пустое место. Вновь. Никого. Только ее забытая перчатка среди примятой травы и фантомный жар чужого тела, что прижимается сзади. Солнце скрывается за линией горизонта оставляя Ноэлль одну в полумраке вечера.