За дверьми коммуналки

Когда за проверяющим захлопнулась дверь и стук каблуков Зинаиды Петровны затих, растворившись в конце гулкого коридора коммунальной квартиры, Гай напряжённо выдохнул. Тишина в комнате была густой, звенящей, тяжёлой, как свинец. И тогда Павел Корвин исчез. С него будто стекала невидимая личина: исчезли сгорбленные плечи и туповатая расслабленность мышц лица, исчезла маска «болезного братца-деревенщины», которая только что удостоилась одобрительного кивка председательницы домкома, и не вызвала подозрений у участкового. Остался Публий Авитус. Он медленно выпрямил спину, откинул голову, и льняные волосы лёгким облаком очертили резкий, гордый контур скул; взгляд, только что мутный и отсутствующий, стал острым и холодным, как сталь. Он замер у стены, прямой и неподвижный, как гипсовая статуя, отстранённо уставившись в никуда. Гай наблюдал за этой метаморфозой, сжимая кулаки. Он видел, как дрожали тонкие пальцы Публия, прежде чем застыть в бесстрастном покое, видел тень унижения, промелькнувшую в глубине стальных глаз. Он пересёк комнату одним широким шагом. Не говоря ни слова, он обхватил Публия, прижал к своей груди. Губы Гая почти коснулись его уха, и дыхание вырвалось сдавленным, хриплым шёпотом, в котором была вся их полная тайн жизнь: — Я люблю тебя, Авитус. Не Пашка. Не братец. Авитус. Имя, которое осталось в прошлой жизни, которое напоминало, кто он, помогало не потерять себя. Носить которое теперь было смертельно опасно. Публий вздрогнул. Напряжение медленно покидало его тело. Он расслабился в этих объятиях, позволив голове прислониться к плечу Гая, и тихо, с нежностью рассмеялся. — Вообще-то, — его голос, наконец, снова звучал как его собственный, — я, кажется, Корвин, так вон, написано, — кивнул он на документы. Гай прижался лицом к его шее, к той самой бледной, аристократической коже, за которую готов был порвать глотку любому, и выдохнул с жаром: — Чем я безмерно горжусь. Потому что в своё время Публий согласился, потому что в этой отвратительной реальности, где им приходилось терять себя, это был их выбор. Его фамилия, которую он отдал, и которую Публий принял не как унижение, а как величайшую честь. В этом безумном мире они были не просто любовниками. Друг для друга они были супругами, и для Гая, с его упёртой, солдатской верностью, это значило всё.