Ледяное сердце

      Последний глоток чая обжигал горло приятным, согревающим жаром. На языке остался терпкий, смолистый привкус, напоминающий о дальних южных странах. Анна поставила фаянсовую чашку на грубую дубовую столешницу, и этот одинокий, чистый звук окончательно разметал тишину, царившую в малой столовой. Она отодвинула тяжелый резной стул. Скрип дерева по каменным плитам прозвучал оглушительно громко. Её движение было медленным, почти механическим, словно её тело сопротивлялось тому, что собирался предпринять разум.       Она вышла в коридор, и холодный, влажный воздух замка обжег ей легкие после уютной, прогретой камином атмосферы столовой. Анна остановилась на пороге, её плечи инстинктивно сжались под теплой накидкой. Перед ней расстилалась бесконечная перспектива уходящего в полумрак коридора. Высокие своды терялись в слоях липкой темноты, из которой выступали лишь призрачные очертания арок и ниш. Сотни тысяч холодных, шершавых камней, уложенных чужими руками, давили на нее своим безмолвным, равнодушным величием. Воздух был неподвижным и стылым, он пах вековой пылью и сыростью, въевшейся в саму сердцевину скалы.       В груди у нее сжалось, стало трудно дышать. Целый день. Целый долгий день в этом каменном гробу. В четырех стенах своих покоев, в ожидании, когда эти стены начнут сходиться и совсем раздавят. Эта мысль была такой тяжелой и удушающей, что вызвала почти физическую тошноту. Она не могла вернуться в ту комнату, как бы роскошна она ни была, и снова остаться наедине с собственным страхом, с картиной ледяной пропасти из сна, с воспоминанием о стальной хватке, что не дала ей упасть. И тут, как спасительный луч в кромешной тьме, в памяти вспыхнули два образа. Сначала пьянящий, сладкий аромат сумерских падисар, наполнявший ее опочивальню. Затем простая миска овсяной каши и тихий голос Ирины: "Господин Капитано распорядился делиться провиантом..."       Цветы с другого конца Тейвата. Хлеб, отданный голодным. Ледяная пленка страха на мгновение треснула. Сквозь нее пробилось нечто новое - острое, жгучее, неудержимое любопытство.       Кто ты? - зазвучал в ее голове настойчивый, почти отчаянный вопрос. Кто ты на самом деле, муж мой? Бездушное орудие или… Она не решалась договорить даже мысленно. Но одно она понимала теперь ясно, она не может больше сидеть сложа руки. Она не может быть просто разменной монетой, пассивной жертвой в чужой игре. Страх никуда не делся, он сжимал ее горло холодными пальцами, но теперь у него появился могущественный соперник. Она должна увидеть. Должна понять.       Анна медленно выпрямила спину. Плечи ее все еще были напряжены, но линия позвоночника стала твердой и негнущейся, как учили с детства - осанка Волконских. Она сжала кулаки, спрятав дрожь в пальцах в складках платья, и повернулась к своим безмолвным теневым спутникам.       Ирина и Ярослав стояли неподвижно, как изваяния, в почтительном ожидании. Их присутствие было одновременно и утешением, и напоминанием о ее положении.       - Ирина… Ярослав… - ее голос вначале сорвался на хриплый шепот. Она сглотнула комок в горле, заставила себя сделать глубокий вдох и начала снова, вкладывая в слова всю ту хрупкую уверенность, что только что родилась в ее душе. - Я… я намерена осмотреть поместье.       Она сделала крошечную паузу, чувствуя, как на нее устремляются их взгляды - спокойный и оценивающий Ярослава, внимательный и немного удивленный Ирины.       - Прошу вас, сопроводите меня, - продолжила она, и на этот раз слова прозвучали чуть тверже. А затем, почти робко, словно боясь, что ей откажут, добавила: - И… я бы очень хотела увидеть тот зимний сад, о котором вы говорили. Откуда… откуда эти цветы.       Ирина мягко склонила голову. На ее лице не было ни удивления, ни неодобрения, лишь привычная, профессиональная собранность.       - Конечно, госпожа. С чего бы вы хотели начать? - ее голос был ровным и спокойным.       Ярослав не произнес ни слова. Он лишь молча кивнул, и в его позе, в том, как он расправил плечи и приготовился следовать за ней, читалась полная готовность. Его молчаливое согласие было красноречивее любых слов.       Анна кивнула в ответ, не в силах вымолвить больше ни слова. Она сделала шаг. Потом другой. Ее ступни в толстых зимних туфлях ступали по холодному камню, но теперь она почти не чувствовала холода. Вся ее воля была сосредоточена на этом простом движении, шаг за шагом, уходя от робкой невесты в глубины замка, который отныне был ее домом. Она не знала, что найдет впереди. Новые страхи? Новые загадки? Но она шла. И в этом первом, самостоятельном решении исследовать неизвестность уже была крошечная, но очень важная победа.       Они двигались по коридору, и Анна уже начала терять счет однообразным поворотам, как вдруг ее слуха достигли звуки, столь несвойственные гробовой тишине замка. Из-за тяжелой, приоткрытой дубовой двери доносился настоящая какофония жизни - оглушительный грохот медного таза, влажные шлепки теста о столешницу, быстрые, семенящие шаги. А потом - молодой, немного визгливый голос, перекрывающий гул печи, и вдруг - звонкий, заразительный смех, который, казалось, сам по себе мог растопить иней на стенах.       Анна замерла, словно услышав пение птицы в разгар метели. Ее лицо выразило чистое, детское недоумение. Она обернулась к Ирине:       - Ирина? Что это? Там... так шумно       Ирина улыбнулась, и в ее глазах вспыхнули теплые искорки.       - Это кухня, госпожа. У них тут, можно сказать, своя жизнь. - В ее голосе слышалась снисходительная нежность.       Ярослав, стоявший чуть поодаль, издал короткий, гортанный звук, который можно было принять за одобрение. Его мощная фигура, обычно напоминающая каменный бастион, здесь, у дверей кухни, казалась, слегка расслабилась.       Этот смех и грохот действовали на Анну как магнит. "Здесь не боятся шуметь. Здесь живут. Настоящей, шумной, пахнущей едой жизнью". Ее собственная робость внезапно показалась ей глупой. Она смотрела на щель в дверях с таким жадным любопытством, что слова вырвались сами собой:       - Можно... можно нам зайти? Я хотела бы познакомиться.       Ирина кивнула и толкнула дверь.       Резкая перемена атмосферы была почти физическим ударом. Из гулкого, холодного полумрака коридора Анна шагнула в плотную, знойную стену жара, влаги и гула. Воздух был густым и съедобным, его можно было почти жевать. Пахло дрожжевым тестом, топленым маслом, паром от кипящих щей и чем-то сладким - ванилью и маком. Пространство кухни было огромным, похожим на пещеру, освещенную адским пламенем исполинской печи, из которой двое коренастых мужчин выгребали золу. Брызги воды блестели на каменном полу. Повсюду висели гирлянды сушеных грибов и лука. Столы были завалены мукой и досками с тестом.       В центре этого хаоса, словно его богиня, стояла дородная женщина с седыми прядками, выбившимися из-под платка, и живыми, блестящими от усердия глазами. Увидев их, она не смутилась, а бодро вытерла руки о заляпанный мукой фартук. Рядом с ней замер, уставившись с восхищением на Анну во все глаза, веснушчатый паренек лет четырнадцати, с торчащими ушами и взъерошенными волосами. Он сжимал в руках дымящийся противень, забыв обо всем на свете.       - Матрёна, Гришка... К вам гостья, - голос Ирины прозвучал торжественно. - Госпожа Анна Волконская.       - Ах, барышня наша! - радушно, почти по-матерински, воскликнула Матрёна. - Добро пожаловать в наше царство-государство! Уж простите, тут у нас вечный переполох! Прямо как на ярмарке!       Гришка, не сдержавшись, выпалил, тараща глаза:       - Она самая? Жена-то Капитанова? Настоящая?       Матрёна тут же оглянулась на него, но беззлобно сказала:              - Гришка, язык-то придерживай, мелешь невесть что! - и снова улыбнулась Анне.       Анна, смущенно улыбаясь в ответ, смогла вымолвить:       - Ничего... Всё так... уютно здесь. И пахнет чудесно.       - А это пирог только что из печи, с маком да мёдом, по-нашему, по-деревенски! - сразу оживилась Матрёна, указывая на румяный кругляш на столе. - Гришка, да не зевай, отрежь-ка госпоже краешек, на пробу, да на чистой тряпице!       Гришка проворно отрезал большой, дымящийся кусок, бережно положил на чистый лоскут и почтительно, но с горящими от восторга глазами, протянул Анне. Та взяла пирог. Он был обжигающе тёплым. Она откусила маленький кусочек - и мир вокруг поплыл. Вкус... вкус был до боли знакомым. Тёплый, рассыпчатый, с хрустящей корочкой, сладкий от мёда и терпкий от мака. Этот вкус пах детством. Большой светлой горницей в родовом имении, где по утрам пахло свежей выпечкой. Праздничными завтраками в кругу семьи, когда даже её строгая бабушка позволяла себе улыбнуться и отломить кусочек ещё тёплого пирога. Глаза её на мгновение наполнились влагой. Пахнет домом.       - Спасибо... - голос её дрогнул. - Очень... очень вкусно.       Матрёна смотрела на нее с довольным видом, подбоченясь.       - Рады стараться, госпожа! Барин-то наш ещё с вечера наказал: "Пеките, говорит, Матрёна, что получше, чтоб госпоже к нашему простому столу привычнее было". Он у нас, хоть и видом грозен, а заботливый, душа у него широкая! Для своих - всё лучшее, последнюю рубаху отдаст!       Анна кивнула, не в силах найти слов. Она поблагодарила еще раз и, прощаясь, вышла обратно в холодный коридор. Но теперь она уносила с собой не просто воспоминание о тепле. Она уносила частичку этого шумного, пахнущего домом кухонного царства-государства и новые, тревожные и волнующие душу слова о своем муже, чей образ в ее сознании с каждым часом становился все светлее и теплее.       Анна стояла в коридоре, всё ещё ощущая на губах сладкий привкус макового пирога и слыша отголоски гостеприимного гомона кухни. Этот шумный, пахнущий жизнью мирок стал для неё глотком воздуха, и теперь гнетущая тишина замка давила на уши с удвоенной силой. Она не могла, просто не могла позволить себе снова заточиться в четырёх стенах своих покоев.       - Ирина, - обратилась она к горничной, и в её голосе прозвучала твёрдость, рождённая отчаянной решимостью. - Теперь, пожалуйста, тот зимний сад, о котором вы говорили. Я хочу его увидеть.       Ирина, всегда невозмутимая, в этот раз мягко улыбнулась, будто одобряя её выбор.       - Конечно, госпожа. Пройдёмте.       Их путь лежал вниз. Ярослав, чьё молчаливое присутствие стало уже привычным, бесшумно следовал за ними. Они свернули в боковой проход, почти невидимый в тени массивной колонны, и Анна очутилась перед узкой винтовой лестницей, вьющейся в толще стены. Каменные ступени были стёрты посередине, и она невольно задумалась, сколько раз за долгие годы её муж поднимался и спускался по ним.       Лестница вывела их в небольшой круглый зал, упиравшийся в единственную дверь. Не просто дверь, а сооружение из тёмного, почти чёрного дерева, обитое причудливыми железными накладками, на которых были вычеканены незнакомые ей символы и завитки. Над аркой, высеченные тем же неизвестным языком, сияли таинственные письмена.       - Ша'арэль, - тихо проговорила Ирина, следуя за её взглядом. - Так господин называет это место. Говорит, это древнее какое-то слово.       Ярослав, не дожидаясь приказа, упёрся плечом в массивную створку. Дверь с глухим стоном поддалась, и навстречу им хлынуло... лето.       Первый вздох стал для Анны шоком. Воздух был не просто тёплым, он был густым, влажным, обжигающе-знойным. Он обволок её лицо, влился в лёгкие, заставив закашляться от непривычки. А пах - о, Архонты! - он пах так, как она не дышала с самого детства. Сладкой пыльцой незнакомых цветов, терпкой смолой, свежестью мха и влажной, почти осязаемой землей. Это был запах жизни, яростной и буйной.       Она замерла на пороге, не в силах сделать шаг. Её слух, привыкший к гробовой тишине, различал теперь тихий, насыщенный гул: нежное журчание воды где-то в глубине, мерные капли, падающие с широких листьев, стрекот невидимых насекомых.                    И свет... здесь не было тусклого мерцания факелов. Мягкий, ровный, золотистый свет лился сверху, озаряя всё вокруг ровным сиянием, будто в самый ясный летний день. Анна подняла голову и увидела его. Под самым сводом высокого стеклянного купола парил огромный, идеально гладкий хрустальный шар. Он излучал собственный, тёплый и живой свет, словно крошечное, рукотворное солнце, заточённое в хрусталь. Снег и свинцовое небо за стеклянными стенами казались отсюда кошмарным, ирреальным сном.       Её взгляд скользнул по саду, и сердце её сжалось от осознания масштаба. Это не была оранжерея. Это был целый мир. Пространство уходило вдаль, теряясь в зелёной дымке. Деревья с могучими стволами и раскидистыми кронами были не просто высоки - они были старыми, их кора была испещрена шрамами времени. Лианы, толстые, как её рука, оплетали искусственные скалы и арки, создавая зелёные своды. Всё здесь дышало не мистической древностью, а вложенным временем, десятилетиями целенаправленного, титанического труда. Это был сад, который не просто построили - его взращивали. Год за годом. День за днём.       В центре этого рукотворного рая плескалось небольшое озерцо. Вода в нём буд-то подсвечивалась изнутри сотней золотых огоньков и от её поверхности поднимался лёгкий пар. Анна на мгновение представила, как он, её грозный муж, стоит здесь, один, среди этой зелени, глядя на тёплую воду.       И тогда она увидела их.       Не вдалеке, у самого края тропинки, ведущей к озеру, цвела целая россыпь сиреневых огоньков. Сумерские падисары. Не несколько стеблей в вазе, принесённых, чтобы скрасить её одиночество. А целая клумба, большая, ухоженная, пышная. Цветы росли плотно, их стебли были крепкими, листья здоровыми и зелёными. Они не были срезаны и принесены - они произрастали здесь. Годами. Мысль ударила её с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Этот сад... он был старым. Падисары цвели здесь, под искусственным солнцем, всё это время.       Ошеломленная открытием старой клумбы с падисарами, Анна отступила на шаг, и ее колени наткнулись на что-то твердое. Оглянувшись, она увидела низкую каменную скамью, почти полностью скрытую в ажурной тени плакучей ивы, чьи длинные побеги касались зеркальной глади озера. На темном камне, будто нарочно оставленная для путника, лежала книга.       Она привлекла взгляд не броскостью, а своей глубокой, молчаливой древностью. Переплет был из толстой, когда-то мягкой кожи, теперь потрескавшейся и потертой на углах, хранящей отпечатки бесчисленных прикосновений. На обложке, почти стершийся от времени, был вытиснен тот самый загадочный символ, что она видела на дверях в Ша'арэль.       Анна медленно опустилась на скамью, не в силах отвести взгляд. Она провела пальцами по шершавой коже, и ей почудился легкий, едва уловимый аромат старого пергамента, смешанный с воском и сухими травами. Страницы, пожелтевшие и ломкие по краям, были исписаны ровным, изящным почерком. Чернила, некогда густо-черные, побурели, но не выцвели, храня каждую завитушку и каждый росчерк. Это была не печатная книга, а рукопись, чья-то кропотливая, любовная работа.       Какая красивая вязь, - мелькнула у нее мысль, пока пальцы скользили по шершажому пергаменту. - Словно кто-то выводил эти буквы с особой тщательностью...       Она начала читать почти машинально, чтобы отвлечься от нахлынувших мыслей, но первые же фразы завладели ею полностью.       Во славном царстве снéжном, что у самого края земли белого света притулилось, стоял терем ледяной. И жил в том терему Витязь, что служил верой-правдой Морозной Владычице.       Анна мысленно представила эту безрадостную картину: бескрайние белые поля, хмурое небо, холод, пронизывающий до костей. Тот же холод, что она ощутила, впервые ступив в этот замок.       И была у того Витязя душа во льдах закована, а вместо сердца в груди глыба ледяная лежала - ни жалости не ведал, ни страха не знал, только службу свою верную нёс.       "Душа во льдах..." - слухи, которые преследовали ее с самого начала, вдруг обрели форму, превратились в часть этой странной, печальной истории. Она читала дальше, уже не замечая, где заканчиваются ее собственные мысли и начинается повествование.       Но пришла пора, привезли в терем тот пленницу дальнюю, Царевну из-за семи морей, из земли тёплой, где солнце в зените стоит. И прозвали её в том царстве Царевной Солнцеликой. А и впрямь, коса у неё русая, словно червонное злато, так и светится впотьмах, а очи ясные - точно два солнышка, как глянут, так и растопят лёд в очах. Ходит словно лебёдушка плывёт, а засмеётся, так по всему терему эхо радостное катится, иней с потолка алмазными слезами осыпается.       Анна непроизвольно провела рукой по своим волосам. Ее взгляд, привыкший к суровым тонам Снежной, с наслаждением тонул в их сложной окраске: молочно-белые основания внешних лепестков, плавно переходившие в нежнейший сиреневый на кончиках, и яркий, бархатисто-фиолетовый акцент в глубине чашечки. И странное дело - в ее воображении они вдруг заиграли новыми оттенками. Ярко-желтые, почти золотистые пыльники в сердцевине каждого цветка словно бы хранили память о своих предках, тех, первых, что были отлиты из чистого солнечного света в самой колыбели дня.       И вот, как ввели Царевну в палаты белокаменные, да в самую горницу тронную, случилось диво дивное. Сердце Витязево, что век во льду спало непробудным сном, вдруг встрепенулось. Не громом грянуло, не молоньей блеснуло, а словно первая тонкая морщинка на глади озёрной проступила, тихо, неслышно, да навеки. Заныло в груди у витязя, защемело, словно живым живёхоньким заледенелый ком заговорил, о тёплой крови вспомнив. И понял он в тот миг пропал, сгинул. Не меч вражеский, не стрела калёная, а очи ясные, да улыбка светлая ему погибель несут.       Она читала, и ей вдруг показалось, что она сама стоит в том ледяном зале. Что это на нее смотрят невидимые глаза, и холодная пустота в чьей-то груди вдруг отзывается пронзительной, незнакомой болью. Буквы на странице начали терять четкость, расплываясь, уступая место образам, что рождались прямо в ее сознании. Она уже не видела страницу, она смотрела сквозь нее, как сквозь мутное стекло, и в этой дымке проступали иные, чужие, но такие яркие воспоминания...       Не мог он ни словечком с ней перемолвиться - язык примерзает, ни рукой коснуться, то холодом смертельным опалит. Только и осталось издали на неё глядеть, да сердце ледяное в груди переворачиваться. И вздумал он тогда сад ей диковинный в подземелье своём вырастить, чтобы хоть краешек её родной земли ей показать. Собрал он землицы тёплой со всего света, раздобыл солнышко заморское в хрустальном шаре, да повесил под сводами светило. И стал сажать цветы невиданные, что краше сарафана алого, а запах от них, что у матери за пазухой.       И приходил он в тот сад по ночам, когда Царевна спала, становился на колени пред каждым ростком и шептал: "Расти, цветочек златый, расти, краса ненаглядная… будто и я вместе с тобою…" А сам знал, никогда ему с ней не бывать, только век свой коротать в терему ледяном, да сад волшебный стеречь - последнюю её радость да свою погибель горькую.       Анна читала, и буквы на пожелтевшей странице начали плыть перед глазами. Не от слёз, а от нарастающего, тревожного узнавания. Словно туманное зеркало вдруг проявило контуры её собственной судьбы, но в искажённом, сказочном отражении. Она читала о ледяном сердце, а вспоминала его стальную хватку, когда он помогал ей выйти из кареты. Читала о саде, созданном для Царевны Солнцеликой, а видела сиреневые падисары в своей опочивальне.       - Госпожа?.. Госпожа, прошу прощения, но скоро ужин. Вам следует готовиться.       Голос Ирины донесся как будто сквозь толщу воды. Анна вздрогнула и «возвратилась» в свое тело. Книга все еще лежала у нее на коленях, открытая на той же странице. Сердце бешено колотилось. Она       смотрела на падисары, затем на книгу, ощущая, как дрожь отступает, оставляя после себя лишь тяжёлое, смутное беспокойство.       - Ирина... - спросила она, всё ещё не оборачиваясь, глядя на потёртый переплёт. - Вы не знаете, чья это книга?       Горничная бросила на переплет понимающий взгляд.              - Из личной библиотеки господина, - последовал тихий, ровный ответ. - Он иногда читает её здесь. Анна кивнула, поднялась и, не говоря больше ни слова, направилась к выходу, спиной ощущая знойный вздох оранжереи и пристальный, немой взгляд сиреневых падисар, будто ставших соучастниками этой тихой, невысказанной тайны. Дверь за ними закрылась с глухим стуком, отсекая лето и возвращая ее в холодную реальность замка. Но внутри теперь жило что-то новое, нет, не страх и не покорность, а жгучее, неутолимое любопытство, обещающее в будущем либо полное разочарование, либо... спасение.