Рождённый

Когда он убивал, он никогда не задумывался о том, что чувствует жертва. Об этом не то что не принято — об этом смешно было думать. Жертва — второе имя Фаты, здесь всегда кого-то жрут. Когда он выкручивал отравленный клинок в спине названого брата, он не думал о боли Халахэля. Это нормально. Халахэль оказался слабее, чем… они все. Чем все они, да. О том, что было бы, сразись он с ним один на один, Гомиэль предпочитал не думать вовсе. Сейчас, когда его собственное сердце пульсировало в руке восставшего из мёртвых генерала, Гомиэлю было не столько больно, сколько обидно. Было ли обидно тем, чьи сердца сожрал он сам? Краем сознания Гомиэль улавливал то, что происходило вокруг. Фата не торопится отпускать своих искалеченных детей в небытие: наречённый именем демон не умирает быстро. Он неподвижен, он выглядит трупом, но он слышит. Он осязает. Он чувствует запахи и прощается с ними. Таков ритуал перед тем, как труп вернётся в то, из чего пришёл, а его имя рассеется над алыми пустынями Фаты. Поэтому Гомиэль слышал, как нуаду принудили открыть врата. Слышал, как Мормо свалился на песок. Слышал, как Халахэль оторвал ему голову. Чуял дикий, звериный запах, исходящий от него и его человеческой игрушки, которая умудрилась стать… той, кем является сейчас. Гомиэль чуял в этом запахе первобытную, непогрешимую преданность — и завидовал. Но самое главное — он слышал, как сила Фаты, её сущность, стремится к Верховной по первому же зову. Самую малость… ему нужно так мало, так ничтожно мало, что даже обидно. Снова обидно. Но Гомиэль не был бы тем, кем является, если бы… да, проклятье, он даже на свет появился по чистой случайности, Мормо сам это признал! Так почему бы по этой же случайности не выжить? Ни Халахэля, ни Ромэйн, ни даже Хести не интересовал демон с выдранным сердцем. Гомиэль… пил. Пытался. Он пытался впитать концентрированную, чистую сущность Фаты так же, как впитывала её Верховная. Да, он не нуада, но, чёрт побери, даже в своём нынешнем подранном состоянии он всё ещё генерал! И таких усилий воли Гомиэль не прикладывал ещё никогда в своей долгой, безумной жизни. Он хотел жить, проклятье! И Фата услышала безмолвный зов полумёртвого сына. Вместе с сущностью в его тело вливалось новое — то, что нуада хранила в себе, видимо, смешавшись с этим миром окончательно. Павший генерал видел рождение мира людей, его становление, видел все их секреты и тайны, все знания, которые когда-либо несли в себе старейшины нуад — он видел всё. Половину пропустил мимо ушей, ибо зачем ему это, но пообещал себе, что если выживет — найдёт способ обернуть всё себе на выгоду. Гомиэль впервые в жизни кому-то молился, чтобы его заново рождённое из сущности Фаты сердце не застучало быстрее, чем он того хотел. Чтобы его не услышали. Чтобы шанс сохранился. Он позволил себе выдохнуть, когда Халахэль вместе со своей сучкой сиганул в разрыв. Когда Верховная сделала шаг к разлому, он вдруг понял, что произойдёт в следующий миг и тоже дёрнулся в его сторону. Он мог бы поклясться, что она обернулась в этот миг. Он мог поклясться, что его буквально швырнуло в разрыв, выбросив куда-то… далеко. Подальше от разрушающегося мира Фаты. Гомиэль неуклюже расправил крылья, но спланировать не получилось — он был слишком слаб. С трудом сгруппировавшись, демон добился только одного — ему удалось не переломать себе все кости. Впрочем, часть он всё же раскрошил в труху, но снова пообещал себе выжить. Демоны проиграли, понял генерал. Люди сохранили свой мир. Сохранили. Значит… Гомиэль ведь хочет выжить, верно? Значит… Он очнулся, когда кто-то заливал ему воду в глотку. Закашлявшись, Гомиэль окончательно очнулся, и задрожал от боли и холода. Перед ним, опустившись на одно колено, стоял стройный мужчина, придерживая его под голову и отпаивая водой. — Очнулся, наконец. Жить будешь. Обезвоживание тебе уже не грозит. — Я.. Захрипев, Гомиэль сжал кулак на груди — переломанные рёбра болели неистово, внутренности изъедал дикий голод. Но он каким-то чудом ухитрился когда-то (когда?) принять человеческий облик и никого не сожрать — именно поэтому его сейчас поили, а не свежевали. — Как твоё имя? Откуда ты? Гомиэль лихорадочно перебирал в голове знания, которые почерпнул от нуады. Выбрав то, что подходило, на его взгляд, лучшим образом, он хрипло буркнул: — Рем.. Дом Золота и Камней. — Я Савьер, лорд Большого Дома Багряных Вод. Идти можешь? Гомиэль будто со стороны наблюдал, как кивает в знак согласия. Ровно так же он наблюдал за собой — новым. За Ремом. Знания нуад пригодились молодому лорду — очень скоро личина Рема приглянулась ему настолько, что он стал его доверенным лицом. Гомиэля забавляла эта игра. Почти настолько же, насколько забавлял когда-то разъярённый вид жрицы-нуады, благодаря которой… Чёрт, пора это признать. Он жив только благодаря Хести. Гомиэль видел, что люди творят с нуадами. Знал, что Верховная увела народ далеко в горы, но обнесла его такими сигилами, через которые пройдёт только нуада. Ни человеку, ни демону туда хода нет, но… Гомиэль скучал по этой зловредной суке. Когда он отправлял очередную партию писем лорда и привычно подплавлял печати, чтобы ознакомиться с содержимым, не нарушая их целостности, его обновлённое сердце внезапно пропустило удар. — Старому другу, значит… — коряво усмехнулся Гомиэль, поправляя печать. — Что ж… старый друг… Значит, скоро увидимся, Хести. Может… может и он, как Халахэль, наконец поймёт, что за проклятое чувство сидит у него в груди.