Tears.

      В этот день Бакуго был слишком тихим. Не просто молчаливым, а гнетуще безмолвным, и это повисло в воздухе класса тяжёлым, невыносимым грузом. Привычный фон из взрывчатых реплик и язвительных комментариев сменился звенящей тишиной, которая пугала куда сильнее любого крика. Все в классе нервно перешёптывались, бросая в сторону блондина украдкой тревожные взгляды. Самым шокирующим было то, что за весь день он ни разу не обрушил свой гнев на Изуку. Это отклонение от нормы было настолько пугающим, что казалось, мир вот-вот перевернётся с ног на голову.       Киришима, один из смельчаков, сжав кулаки и активировав свою причуду для пущей уверенности, решил подойти и узнать причину такого поведения. — Эй, Бакубро, с тобой всё... — начал он, но тут же получил отрезанный, хоть и лишённый привычной мощи, ответ: — Отвали, дерьмоволосый, всё нормально.        И он дальше продолжил молчать, уставившись в одну точку. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели, но взрывов не последовало — лишь глухое, тревожное напряжение, исходящее от него волнами.        Мидория тоже начал волноваться из-за непривычного поведения друга. Его собственное сердце учащённо билось, а руки слегка дрожали. Он ловил себя на том, что его взгляд раз за разом самопроизвольно возвращается к сгорбленной спине Кацуки. Но он не подходил, ведь знал, что его присутствие до сих пор могло стать последней каплей для Бакуго. Гложущее чувство беспомощности смешивалось с привычной осторожностью.

***

       На перемене перед последним уроком к Мидории подошла взволнованная Урарака. — Деку. . . — замявшись, окликнула его она, её пальцы нервно теребили край её блузки. — Что такое, Урарака-чан? — Изуку почувствовал её напряжение, к слову, похожее на его собственное. Из-за этого он старался отвечать более мягко, пока клал последний учебник в свой неизменно жёлтый портфель. Внутри же всё сжималось от предчувствия. — Как думаешь, мне стоит подойти к Бакуго и спросить о его самочувствии? Или хотя бы рассказать учителю?.. Мне так непривычно смотреть на него в таком виде, и я хочу как-то помочь. . .Чувствую себя такой бессильной! — Урарака говорила быстро и невнятно, и в этот миг Изуку с неприятной ясностью осознал что-то новое. Мысль о том, что она подойдёт к Кацуки, вызвало в его душе колючий, холодный ком ревности. Ему вдруг страстно не захотелось, чтобы именно её забота, её мягкие слова коснулись того, кого он сам. . . Он не дал себе договорить даже мысленно. — Я не думаю, что тебе стоит подходить к нему самой. . . — его собственный голос прозвучал чуть более резко, чем он планировал. Он тут же смягчил интонацию: — Не лучше ли рассказать об этом Айзаве-сенсею, чтобы тот ему помог? Просто я думаю, что если это сделаем мы — то он нас просто взорвёт. . . — Мидория неловко усмехнулся, ведь понимал, что скорее всего так и будет. Но под этой логичной отговоркой таилось иное: смутное, собственническое чувство, которое шептало, что эта боль Кацуки принадлежит не Урараке, а ему. — Ну раз ты так считаешь. . .— проговорив это, она попрощалась и подбежала к Ииде, ведь они хотели вместе сходить в магазин.        А Мидория и Бакуго шли в общежитие. . . Молчание между ними было густым и тяжёлым, будто наполненным неслышными криками.

***

       По пути туда Мидория потерял из виду Бакуго и просто шёл к себе, пока в один момент его кто-то не схватил за руку. Он инстинктивно напрягся, тело само приготовилось к обороне, но в следующее мгновение он узнал характерную грубоватую хватку — сильную, но без причинения боли.        Кацуки старался как можно бережнее взять задрота за руку, но случилось это как всегда резко. Его пальцы обхватили запястье Изуку с такой стремительностью, будто боялись, что тот исчезнет, а сам взгляд, устремлённый вперёд, был полон стыда и отчаянной необходимости. Когда Мидория перестал вырываться, Бакуго просто повёл его за руку к себе в комнату. Ладонь Кацуки была обжигающе горячей, а его плечи были напряжены до дрожи.

***

       Когда они вошли в комнату Бакуго — повисло молчание, нарушаемое лишь прерывистым дыханием блондина. Бакуго грубо кинул свой портфель подле письменного стола и встал рядом с ним, спиной к Изуку. Его спина, всегда такая прямая и уверенная, сейчас выглядела как запятая. . .        Мидория смотрел на спину Бакуго и боялся прервать молчание. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки, а в горле застревает ком. Если честно, он даже не знал, что говорить. И из-за этого он застыл в ожидании, всем существом ощущая боль, исходящую от друга.       Тишину прервал шёпот Бакуго. Но он был настолько тихим, что Мидория просто-напросто не услышал, из-за чего пришлось переспросить: — Каччан, что же всё-таки случилось?.. — Мидория сделал неуверенный шаг ближе к Кацуки, протянув руку, но не решаясь прикоснуться. — Я не смог... — выдохнул он чуть громче, и его голос сломался на этих двух словах. — Что ты не смог? — Мидория не понимал, о чём говорил Бакуго. Ведь как Бакуго мог чего-то не сделать? Это же Бакуго, всегда сильный, всегда побеждающий. — Я не смог спасти её!! Я был так бесполезен в той ситуации!.. — это прорвалось наружу, как плотина, сдерживавшая слишком многое. Предательские слёзы, которых Кацуки, казалось, стыдился больше всего на свете, скатились по его щекам, и он начал дрожать, будто в лихорадке. — Каччан, скажи, пожалуйста, что случилось?.. — Мидория смотрел на то, как у Бакуго подкосились ноги, и он был готов вот-вот рухнуть. Не думая больше ни о чём, Изуку поспешил подхватить блондина, ощутив всей тяжестью, как то тело, всегда полное силы, сейчас безвольно обмякло в его объятиях. — Сегодня мы были на миссии... а потом случилось нападение. Злодей поджёг здание, в котором находилась маленькая девочка... — он говорил, захлёбываясь рыданиями, его слова прерывались, а пальцы впились в спину Изуку, цепко, будто тот был единственным якорем в бушующем море его отчаяния. — А я не успел её спасти!! — Бакуго плакал навзрыд, это, наверное, был первый раз, когда он заикался. . .и первый раз, когда он позволил кому-то, особенно Изуку, увидеть себя таким — беззащитным и сломленным.        Они весь вечер сидели в обнимку на полу, вплоть до того момента, пока рыдания Бакуго не сменились тихими всхлипами, а затем и ровным дыханием сна. Даже во сне его рука не отпускала край пиджака Изуку, безмолвно умоляя остаться.       Наверное, ничего страшного, если они завтра не придут в школу. Утром Мидория сообщит и объяснится перед Айзавой-сенсеем. Сейчас важнее было — быть рядом, когда его вечный соперник, его друг, впервые позволил себе доверить кому-то собственную слабость.